На чужих кривых дорогах

Вскоре несколько десятков человек с факелами прочёсывали округу. Без результата.

Утром Дарью Васильевну позвали к старой графине.

- Ты что это вздумала, Дарья? За старика цветочек такой отдавать? Или сердца у тебя нет? – сердито начала та, но Дарья Васильевна перебила.

- А этот цветочек не поведал вам, что давно уже сорванный?

- Что?

- А то! Не девка она уже. И ребёнка родить успела.

- Что?

- Вот так-то. И за кого её выдавать прикажете при таких обстоятельствах? За какого-такого принца?

Старуха откинулась на подушки, замолчала. Молчала и Дарья Васильевна. Её грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, но в общем она была довольна. Приятно осадить старую паучиху.

- И с кем… она… ребёнка?

- Откуда мне знать? Не призналась. Таруханов до своего отъезда за границу вокруг неё всё вертелся.

- Ну так она за Таруханова и выходит.

- Что?

- Что «что»?

- Не может быть…

- Почему не может?

- Он… он… уми… в тяжёлом состоянии…Неизвестно, выживет ли… Несчастный случай…

Глава 68 Несколькими днями ранее

- Дальше не проехать, барышня, - девка натянула поводья и остановила повозку.

Екатерина оглянулась. Лес. Дорога круто сворачивала в сторону. Несколько сосен сгруппировались на повороте… Нет, одна сосна… Что не так? Екатерина сначала не поняла, потом всё же сообразила, что слишком много стволов из одного места. Так не бывает. Во всяком случае, она это видит в первый раз.

- Куда дальше?

- А вон, видите, тропка едва заметная? Она выведет прямо к хижине.

- Долго идти?

- Ну как? И ни крепко долго, и ни крепко недолго.

- Ты там бывала?

- Ни в жизнь, барышня, в такую страсть не пойду, - девка перепуганно замотала головой, потом зыркнула по сторонам, словно проверяя, нет ли подслушивающих, никто не передаст её нелестные слова ведьме?

- А откуда тогда знаешь дорогу?

- Наши девки бегали гадать. Я спрашивала… И мать моя, когда грыжа из пупка полезла, тоже сюда ходила.

- Помогла? – Екатерина медлила. Трудно было сделать первый шаг.

- Кажись, помогла.

- Ну вот… Значит, это не ведьма, а знахарка… Значит, нечего бояться.

Девка не стала спорить, но на её лице отразилось великое сомнение.

- Вот что… Тебя Алёной зовут?

- Алёной, барышня.

- Жди меня здесь… Я скоро.

Последние слова добавила скорее для себя. Чтобы приободриться, прогнать трусливые мурашки. Легко спрыгнула со ступени на мягкую траву.

- Ладно, - протянула Алёна, с интересом наблюдая за хозяйкой. В её взоре Екатерина прочитала нездоровое любопытство. Так, наверное, смотрят на человека перед его казнью. Запоминают последние слова и выражение лица.

Екатерина шагнула на указанную тропинку.

И тут же лес изменился. Из солнечного, весёлого, доброго он сделался тёмным и мрачным. Глухим. Птичьи трели слышались уже издалека и с каждым шагом затихали.

Густые душные ели окружили, нависли над головой, давили со всех сторон, словно не желая пускать.

Екатерина неприятно удивилась такой разительной перемене, обернулась.

Между тяжёлыми лапами елей мелькнули солнечные пятна, весёлая зелень и озабоченное лицо сенной девки. Мелькнули и пропали. Дальше ей предстоит быть совсем одной.

«Зачем я иду? Страшный лес… Ведьма… Разве это мой путь? Разве это моя компания?»

Катя чувствовала, что не только страх сковывает ноги, но и другой протест - нежелание строить свою жизнь криво, брезгливость к возможному будущему счастью, которое создано с помощью ворожеи. Будет ли оно крепким? Будет ли оно счастьем?

А потом вспомнила сколько ей лет. А потом вспомнила, что у самой ничего не получилось. А потом вспомнила, что счастье достаётся другим. Прямо теперь, на её глазах. Перед мысленным взором мелькнула смеющаяся, танцующая Машенька Ревановская. Та уже загребает счастье широкими ковшами.

А она? Хуже? Она тоже достойна.

И вообще, это трусость – отступать в последний момент.

И она зашагала дальше.

Лесная подстилка была мягкой от бурого мха и пружинила под ногами. Но идти было непросто. Еловые длинные лапы так и норовили уколоть. Тропинка едва угадывалась. Иногда вовсе пропадала из глаз. Екатерина останавливалась, растерянно оглядывалась.

- А найду ли дорогу назад? – пробормотала вслух.

И собственный голос показался неестественно глухим и одиноким. А над головой резко крикнула птица. Девушка от неожиданности присела.

- Так… можно и сердечный приступ получить. «Не крепко близко, и не крепко далёко», - передразнила она Алёну. – А, по-моему, далековато.

Не заблудилась. Избушка вынырнула из-за очередной ели. Катя остановилась, стала рассматривать. Это та, что ей нужна? Кажется совсем развалюхой.

Но жилой дух ощущался. Да и дымком потянуло. Девушка нерешительно тронулась. Перед порогом лавка. Она опустилась на неё. Подождёт…

Дверь тут же длинно заскрипела.

Катя вскочила.

Бабка и вправду была яга. Сухая, сгорбленная, длинный нос с бородавкой, хмурые глаза.

- Ну? – вместо приветствия поинтересовалась она.

И Катя подавила желание сделать книксен.

- Я вообще-то не верю в магию и колдовство, - девушка чуть подняла подбородок.

- Прямо от сердца отлегло…

- Чт…

Катя поняла, что над ней насмешничают. Но как произвести должное впечатление на эту старуху?

- Да… Я считаю, что всё это глупости…

- Ага… Ну тады иди лесом отседа, - бабка стала запирать дверь.

- Погодите, бабушка, - Катя схватилась за косяк. – Я заплачу…

- За чтой-то ты собираешься платить? - бабка остановилась.

- Вот ожерелье… С настоящими сапфирами, - Катя вынула из подвесного мешочка на поясе украшение.

- А на что оно мне? – в глазах у бабки теперь светилась нескрываемая насмешка.

- Оно очень дорогое. Оно принадлежало моей бабушке, графине Косановой… Моя бабушка раньше жила в поместье… Тут неподалеку. Потом передала его своему внуку, моему отцу… Поместье передала… А ожерелье мне… Теперь мы тут живём… Вот я заехала…

Катя бормотала как заведённая, забыв о достоинстве. Теперь ей казалось важным не уйти отсюда ни с чем.

И не сразу заметила, как из глаз бабки исчезла насмешка. Теперь старуха глядела внимательно и серьёзно.

- И что здесь понадобилось правнучке графини Косановой?

Катя поглядела на дверь. Её так и будут держать на пороге? Бабка поняла. С неохотой отступила в сторону.

- Проходи.

Катя шагнула в полутёмную избу, освещённую лишь тусклой лучиной, торчащей в светце.

- Я считаю, что мудрость человеческая, накопленная многими поколениями…

- Ты садись на лавку, там считай.

- Благодарю. Я считаю… - но мысль уже покинула взволнованную головку. Катя растерянно замолчала.

Бабка глядела из тёмного угла на свою гостью, тоже молчала.

- Понимаете… Мне нужен совет…

- Вот за советами ступай к своей маменьке.

- Её советы не помогают. А между тем, я… я…

Катя не могла признаться этой страхолюдине, что она, такая красотка, осталась без женихов.

- Ну, может, не совет. Может, какая-то наука… Какое-то средство… Я заплачу.

Катя подошла к столу, положила ожерелье, вернулась на свою лавку. Дальше смотрела, как мягко светятся голубые камни и говорила, не сводя с них глаз. Так ей стало чуть легче.

- Вы… Не успела я показаться на вашем пороге, а вы меня вон как скрутили… Почему? Вы… такая… ну… немолодая, не образованная. Я имею в виду… Не хотела вас обидеть… А взяли надо мной верх. Научите… Мне надо…

Девушка не видела, как и бабкины глаза сверкнули в темноте. Но даже если бы и заметила, понять интерес старухи всё равно не смогла бы.

- Правда твоя… Есть средства… Но за них не цацками платят…

Гнетущая тошнотворная волна прошлась внутри… Катя даже не поняла, в каком месте. Может, там, где живёт её душа?

- Научу, - вдруг легко согласилась бабка. – Раз уж правнучке госпожи Косановой захотелось поиграться с людьми, кто я такая, чтобы ей в этом препятствовать?

Катя бросила быстрый взгляд на бабку. Как она говорит? Кажется, она ещё загадочней, чем первоначально предполагалось. Голова закружилась.

- Укради у человека веру… Заставь его сомневаться… Сломай уверенность… И смотри, что будет.

В наступившей тишине Катя не сразу поняла, что урок закончен. Бабка подсказала:

- Ступай.

Катя нерешительно поднялась.

- Но помни, что придётся заплатить… А поцацурку свою забирай.

Вернувшись домой, Катя первым делом попросила Дарью Васильевну:

- Матушка, продайте сенную девку Алёну.

- С чего бы это? На носу сенокос, каждый человек на счету. Зачем продавать здоровую девку?

- А у всех сенокос?

- У всех, конечно. Макушка лета на дворе.

- Ну значит, всем нужны здоровые девки, и продать будет легко.

- Да зачем продавать-то?

- Она… она меня оскорбила.

- Что?

Но Катя уже закрыла лицо ладонями – заплакала.

Ей не нужно было, чтобы по поместью ходили слухи о её поездке.

Глава 69

- Да-а… Ехал в гости... танцевал… и не думал, что назад уже на телеге повезут… Вот жизнь… Такая она…

Валенский потянулся к бутылке, ливанул себе так, что вино брызнуло через край, залило скатерть. И на белой ткани заалело пятно, медленно расползаясь и увеличиваясь в размерах. Мужчины некоторое время задумчиво смотрели на него. Но мысли был далеки от скатерти.

- Его недосмотр, конечно… Разве можно чужим работникам доверять?

- И ведь трезвый был… - Валенский икнул. – Я с ним, конечно, так себе… Едва знакомы… Здороваемся только.

Лихачевский согласно кивнул.

- Сам так же. Скучноватый господин… Однако, не пожелал бы никому…

- За его здоровье… Может, ещё поправится…

- Может… Хотя смотреть было страшно… Есть тут нормальный врач?

- Не знаю… Ходит какой-то старик… Я не болею, - Валенский хихикнул.

- Слушайте… Дайте бумагу и перо.

- Что вы задумали?

- Пошлём записку его другу.

- Какому другу?

- Василию Протасову. Тот похлопочет… Ведь у Таруханова никого нет.

- Давайте завтра.

- Нет… Велите принести. Всего пара строк.

Через несколько минут слуга срочно выехал в село Берёзовое с письмом к тамошнему помещику. И мужчины вновь обратили всё внимание на вино, и оно делало своё дело. Скоро Валенский уже пьяно хихикал.

- Девки у меня хороши… Видели? Вам тоже не мешало бы обзавестись поместьем. Советую…

- Как-то не представляю себя на сенокосе.

- А мужики на что? И бабы… И девки. Сенокос – это по их части… Наша, помещичья сторона хозяйская… О чём я?.. Девки… Вы видели, какая тут у меня краля полы моет? А Манька? Все мои… Кого захочу… Потому что так положено… Я хозяин на этой земле… Понял? Я хозяин над ними… Сейчас пойдём…

- Куда?

- Во флигель… Нас теперь там дожидаются. Только Маньку не трогайте… Моя… Видели её? Во-о такие глазищи… А себе другую выберете… Там дожидаются… Во флигеле… Хватит и на вашу долю… Понравятся, по себе знаю. Скоро ещё одну заимею… А-а, я видел, как вы на неё смотрели. Ещё бы… Такую красоту редко встретишь. Как её только в наши края занесло?.. Ну, её занесло, а я, не будь дураком, попридержал, теперь надо застолбить…

- Вы про ту? Про немую?

- Говорят, дурочка, - Валенский постучал костяшкой пальца по столу. – А мне всё равно… И ей всё равно… Так и живём…

- Из головы не идёт, что я её когда-то видел… Иногда даже думаю, не приснилась ли? Вообще не понимаю. Уже, кажется, всех знакомых в уме перебрал…

Валенский посмотрел мутным взором на своего приятеля, хотел сказать что-то разумно объясняющее его сомнения, но мысли, как назло, ускакали. Пьяно махнул рукой.

- Какая разница? Может, где и встречались. Мало ли на каких дорогах попадалась? Вот попробуете её, тогда перестанете голову ломать. Но только после меня…

- Так вы же говорили, что она не ваша… Бродяжка безродная.

- Ну говорил. Теперь - не моя, завтра моей станет. Со всеми правами. Есть способы… Пойдёмте к девкам.

Валенский схватил бутылку за горлышко, другой рукой потянул барона.

Во флигеле девки встретили неласково. Глазастая Манька смотрела зверем, две другие просто тряслись.

- Ты гля, глазищи, - Валенский незаметно для себя перешёл на «ты». – Вот за это и люблю её... Мань, я тебе конфеты пронёс.

Барин, качаясь, полез в карманы.

Утром Лихачевский проснулся рано. Хотелось пить. Страшно раскалывалась голова. Девок рядом уже не было.

Он не стал стучаться в соседнюю горницу, будить приятеля, оделся, вышел во двор. Здесь уже кипела работа.

Барон увидел девку с вёдрами воды на коромысле, схватился за ближайшее и стал пить прямо из ведра. Девка терпеливо ждала.

- Ох, выручила ты меня, подруга. Ступай.

На душе было муторно. В дом не хотелось. Лихачевский пошёл по двору, завернул на стук молота.

Возле кузницы молодой крепкий малый бил по красному железу.

Лихачевский сел на какой-то пенёк, стал смотреть.

Красивый парень. Светлолицый. Хмурый только. Тоже, видать, не выспался.

Лихачевский прислонился спиной к стене кузницы. Задумался.

Что-то не так он живёт… Пусто… Вот у этого парня и то больше смысла. Трудится…

- Хозяина не видел? – поинтересовался он у кузнеца, когда тот бросил молот, стал что-то рассматривать на железе. Просто так спросил. Чтобы завязать разговор.

Парень с силой кинул железку в ведро с водой, поднял глаза, и Лихачевскому показалось, что под шипение остывающего железа в ведре, у парня из глаз брызнули серые лезвия.

- С женой моей ещё почивают.

- С кем?

- С Маней, женой моей.

Пополудни мрачный, как туча, барон возвращался в город.

Глава 70

Пока шла по селу, Ксеня крепилась. Но как только последние хаты скрылись за спиной, дала волю слезам. Сначала они, почуяв долгожданную свободу, брызнули щедро на щёки, потом девушка заревела навзрыд. И от обиды, и от бессилия, и от ещё чего-то непонятного.

Управляющий отправил на коровник дояркой, а какая из неё доярка? Она сроду с коровами дела не имела.

А стыдно признаться. Ведь малые девки умели доить. А она? С луны что ли свалилась? Вот и не призналась. Думала приглядится, как другие, сама всё поймёт. Да не крепко поняла. Доярки стали ворчать. Им не понравилось, что Ксеня возле каждой коровы по часу сидит. А сегодня управляющий дурой криворукой обозвал. И хоть обидно, а она всё же чувствует, что правильно обозвал. Дура и есть.

А тут ещё одна из её коров, как с цепи сорвалась, убегает и убегает из стада. И снова на неё все косо глядят. А может, это Ксени, и без того виноватой, кажется. Но делать нечего. И после обеда, когда у доярок появилась возможность отдохнуть перед вечерней дойкой, она гонит свою непутёвую Ночку на луг.

Ночка ничего – идёт, хвостом машет, наклоняется за сочным пучками зелени, ей лишний раз сбегать в деревню, проведать и Ксеню, и коровник нетрудно. А Ксенины слёзы её никак не смущают.

Митька… Ксеня на короткий миг застыла, вспоминая, а потом острая жалость обожгла, слёзы брызнули с новой силой.

Митька слышал, как управляющий на неё сердился. Как раз мимо на своём Чалом проезжал, остановился.

А управляющий, как назло, разошёлся.

Ксеня привычная. На неё столько раз орали, что почти привыкла. Кажется… Только не привыкла к тому, что другим за неё больно. А Митькину боль ясно увидела. И боль, и жалость, и негодование, и злость.

И теперь плакала… Просто ревела… Так было жалко… Митьку.

Давно позади дома. Справа тянется лес, впереди виднеется стадо. Пыль приятно щекочет босые ноги.

Ночка вильнула с дороги на зелёный пригорок. Ксеня вильнула следом, села.

Посидит здесь немного, подумает.

Взгляд пробежался по зелёным просторам, остановился на дороге…

Тянется она, вьётся, за собой зовёт.

А ведь было же что-то хорошее в её прежней жизни.

Ксеня наклонила голову, стала вспоминать. Что?

Свобода… Так легко было идти. Так приятно встречать стройные берёзки, так легко держать над головой бесконечное небо, так весело с птицами петь.

И Ксеня поняла…

Ей трудно с людьми… Она с ними не может… Она не умеет…

Не любит она людей… Нет, не ненавидит, это точно. Но вот… нет в душе покоя рядом с ними. Всегда ждёт какого-нибудь тычка… Как бы ни старалась…

Как бы ни старалась, а хорошо всё равно не получается…

Не понимает она людей… Какие-то разные… она и люди…

Наверное, есть в ней изъян, невидимый для неё. Может он, как язва какая-нибудь, живёт внутри, и люди его чувствуют. Потому-то и стараются уколоть.

Вот как у кур, например. Она сколько раз видела. Если заболеет одна, другие норовят её клюнуть. Не дают жить… Так и с ней…

Она знала только четырёх людей, которые никогда не трогают слабых. И её увечная душенька не вызывает у них злобы.

Ксеня чуть улыбнулась, вспоминая бабулю, Митьку, Марусю и Ольгу. И она их любит.

А Стеша?

Ох, какая Ксеня несправедливая. Только четырёх! Да умеет ли она считать? Да смотрит ли она по сторонам? Да сама-то поворачивается к людям открытой душой?

Сама не умеет с людьми, а люди ей виноваты.

Глянула на дорогу.

Нет, не может человек жить один на свете. И если она сейчас уйдёт, это будет её последнее лето.

Долго паслась Ночка на зелёном пригорке, долго сидела Ксеня, размышляя. И так, и этак поворачивала себя и весь остальной мир, совсем запуталась. Глупая потому что.

А потом посмотрела в сторону леса. Чуть позже снова посмотрела. А потом напрягла глаза, пытаясь понять, что она видит, и мысли о несчастливой долюшке выскочили из головы.

Женская фигура… Стоит… И кажется, не в крестьянской одежде. Издалека не разобрать, но такие нежные краски чаще бывают у платьев барышень.

Барышня? Это не диво. Удивительно только, что с места не сходит.

Беда! Догадка накрыла мгновенно. Она встала, двинулась к лесу. Неуверенно двинулась. Всё же к барышням она в своей жизни не подходила, всегда старалась держаться на расстоянии.

Ксеня шла, страшась что женская фигура повернёт в лес. Там ей не место… Она чувствовала. Но незнакомка не шевелилась.

Брошенная Ночка долго смотрела в спину уходившей хозяйке. Потом поглядела на свою родную деревню. Подумала. Махнула хвостом, резко повернулась к своему стаду и торопливо зашагала к рогатым подругам, на ходу приветствуя их протяжным мычанием.

Глава 71

Ксеня шла, девушка не двигалась, лишь ветер шевелил её платье.

Так и есть - барышня. Ксеня остановилась неподалёку, глянула мельком, отвернулась, хотела трусливо пройти мимо, но тут вырвалось, кажется, само собой.

- Ты, наверное, заблудилась?

И не хотела на «ты», так получилось. С господами общаться Ксене почти не приходилось. А девушка с виду была её ровесница, может, даже моложе.

- Да… Нет…

Голос приободрил. Голос был слабый, безнадёжный, тоскливый. Но живой. А то уж Ксеня успела испугаться, что ей видится нечистое. Мало ли что из леса может показаться? Даже среди бела дня.

- Чего же ты стоишь?

«Да она едва не падает от усталости», - поняла Ксеня.

Только теперь обратила внимание на дранный подол платья, на растрёпанные волосы, что небрежно выбились из чепчика, на поцарапанное лицо.

- Чего же ты домой не идёшь?

- Мне некуда идти…

То, что барышне некуда идти, было для Ксени ново. Но особо не удивило. Слишком многое она видела на дорогах, чтобы теперь удивляться.

А вот жалость к попавшей в беду девушке переполнила сердце и живо вытеснила собственные печали.

Ксеня молча подошла почти вплотную, постояла рядом. Девушка с едва уловимой надеждой заглянула ей в глаза. Взгляд быстро потускнел, барышня опустила ресницы. Кажется, она сообразила, что Ксеня ей ничем не поможет. Но та взяла холодную руку.

- Пошли к нам.

Потянула. Девушка послушно тронулась следом. В этом Ксеня ощутила сходство незнакомки и Ольги.

«Бедные барышни… Не привыкли о себе заботиться. Вот и теряются по дорогам», - подумалось ей. Ксеня впервые для себя определила и Ольгу в высший свет.

- У нас отдохнёшь… У нас живи сколько хочешь. Потому что мы все такие… приблудные… собрались.

Перед деревней девушка замедлила шаги, потом вовсе остановилась. Ксеня попробовала разгадать причину, вгляделась в лицо. Барышня тревожно смотрела на дома и молчала.

- Вон наша изба… Крайняя… Белая с кривой крышей. Пойдём.

Пошли.

Не успела Ксеня скрипнуть калиткой, как из хаты выскочила Маруся.

- Где ты была? Тебя Митька искал… Ой…

- Как тебя зовут? – запоздало поинтересовалась Ксеня у незнакомки.

- Анна…

- Марусь, покорми Анну, а я побегу на коровник.

- Я не хочу есть. Я спать хочу…

- Марусь, справишься?

- Да… Пойдём, Анна, я тебе на сеновале постелю… Там хорошо… Пошли.

Теперь Анна послушно пошла за новой провожатой.

Маруся помогла девушке забраться на чердак. Сена там было немного. Зато было много воздуха и света. Солнечные лучи протискивались в небольшую дверцу и играли с пылинками в воздухе.

- Вот сюда… Тут помягче… Тут наш Митька любит спать.

- Плачет?.. Кто это плачет?

- То рядом… У соседей… Стешкина сестра какая-то… У неё их две… Ложись.

Анна легла, закрыла глаза и тут же провалилась в глубокий сон. Первый сон за последние два дня.

В соседском саду продолжала плакать маленькая девочка. А нежданная гостья во сне хмурила брови… Потом на её губах чуть затеплилась улыбка. Но улыбка была не очень весёлая. Скорбная складочка в уголках её печалила.

Маруся посидела рядом, рассматривая незнакомку. Потом вздохнула, поползла с чердака. Пора было варить похлёбку.

Глава 72 Несколькими днями ранее

«Укради у человека веру… Заставь его сомневаться… Сломай уверенность… И смотри, что будет».

Чушь? Или действует? Или на кого как?

Екатерина мысленным взором окинула знакомых. Далеко окидывать не пришлось, на ближайшей остановилась.

Мать. Более самоуверенного человека не сразу отыщешь. Но разве возможно заставить сомневаться её в собственных суждениях?

Екатерина вспомнила, как дремучая бабка-колдунья её саму с ходу осадила. Интересно, получилось бы у старухи так с матушкой?

Некоторое время позабавилась, представив поединок двух таких разных женщин. Потом вернулась к своей затее. Нужно на ком-то попробовать.

На обед приехала госпожа Ревановская с дочерью. И пока старшие представительницы благородных семейств обменивались любезностями и новостями, младшие радостно щебетали, восхищаясь нарядами друг друга. Впрочем, Катя больше слушала, улыбаясь немного натянуто. Мысли её витали вовсе не рядом с платьями. Она только что нашла идеальный объект для своего эксперимента. Осталось сообразить, в чём он будет заключаться.

Машеньку платья занимали тоже недолго, потом, с плохо скрываемым восторгом в глазах, она перешла к более интригующей теме – барон Лихачевский.

- Он очень изменился. Я слышала, что раньше был легкомысленный… Теперь такого не наблюдаю. Это очень рассудительный молодой человек. Такой деликатный…

Екатерине осталось лишь скрыть презрительную усмешку. Много ли понимает вчерашняя пансионка во взрослых мужчинах?

А потом и раздражение пришло. Понимает Машенька или нет, но вот сомнения в том, что весь мир теперь принадлежит ей и, в частности, привлекательные мужчины этого мира тоже, даже не коснулись наивной головки. А что касается Лихачевского, Катя всегда считала, что у неё на него особые права. Если бы она приложила немного усилий, то уверена, что рано или поздно, он был бы её мужем. Она ещё и теперь окончательно от него не отказалась. А тут эта!

Что же, вот и случай.

- Какая чудесная погода. Пойдёмте погуляем по саду, - пригласила она с улыбкой Машеньку. Ни к чему рисковать, что её неумелые манёвры заметят старшие дамы. – Маменька, вы не против?

- Идите, - махнула рукой Дарья Васильевна. – Только возвращайтесь к чаю.

В саду медленно двинулись по дорожке.

- Какие цветы! - вежливо улыбнулась Машенька.

- Пойдёмте в дальний павильон. Оттуда открывается восхитительный вид на реку.

Вид и вправду был прекрасный. Девушки некоторое время смотрела на родные просторы. Потом сели на скамейки.

- С бароном меня связывает давняя дружба, - задумчиво вернулась Катя к недавнему разговору. – Не замечала особого легкомыслия. Вернее, тут другое. Что может быть естественней, чем весёлая юность, которая включает в себя известную долю легкомыслия?

- О, верно… - смешалась Машенька.

- И вот… перед моим возвращением в деревню… возникло недоразумение. Между мной и Лихачевским. Оно касалось только нас… Не стоит вдаваться в подробности, но я видела, что он переживал… Каково же было моё удивление, когда он приехал сюда вслед за нами. Возобновил старую дружбу с Валенским. Но это, конечно, предлог. Главной целью этой поездки был, естественно, не визит к Валенскому. Это лишь оказия.