На чужих кривых дорогах

- Как это боится имени? – удивилась Стеша. – Я вот своего ни капельки не боюсь.

- Я тоже.

- А вы так и не узнали, где она в городе была?

- Не-а… Мы до сих пор головы ломаем, кто её нарядил. И ожерелье дорогой подарил.

- Как в сказке…

- Ага… Только я не хотела бы жить в такой сказке…

- Ну да… Лучше уж со своей головой…

- Да разве это жизнь? Это сон какой-то.

- Ага. С открытыми глазами, а всё равно как по ненастоящему.

- Ты не передумала к Лещихе идти?

- К кому?

- К ведьме. Её Лещихой зовут.

- Н..нет… Давай только сначала без Ольги. Надо дорогу найти и посмотреть, где она живёт. Вдвоём быстрее получится. Ты уже спрашивала про дорогу?

- Кажется, да… От колдыбани едва заметная тропинка уходит вниз… Вот её и надо найти. Говорят, возле сосны… Там какая-то сосна растёт, из одного корня сразу четыре ствола. По ней надо будет смотреть.

- А когда?

- Послезавтра мамка на барщину не пойдёт. Давай послезавтра.

- Давай, - Маруся растерянно захлопала ресницами. - Страшно.

- Страшно…

- А жить заколдованной ещё страшней, - девочка вздохнула от нелёгкого выбора.

Дорога к реке показалась трудной и долгой.

- Назад с мокрыми тряпками ещё тяжелее будет, - не порадовала Стеша.

- Может, мы их на речке просушим?

- Можно… На кусты развесим. Солнце вон как печёт… Они мигом высохнут.

- Тогда пошли подальше к кустам.

- Пошли. Там тоже мосток есть. Правда, маленький…

- Ничего… Нам хватит.

На берегу поставили плетушки с бельём и девками, плюхнулись в траву.

- Хорошо…

Девки сами выползли из корзин. Стеша скосила на них глаза.

- Надо им рубахи постирать. Они быстро высохнут, а назад уже в чистых будут.

Поднялась, стала раздевать сестёр. Маруся тут же кинулась помогать.

- Ой, что это?

На груди у Глаи краснело безобразное пятно. Маруся подумала, что прилипло что-то, потёрла пальцем.

- Что это? – оглянулась. – И у Маньши такое же.

Стеша оставила сестричку, уселась на траву, вздохнула.

- Это ещё одна тайна…

Про нестыковку с рождением сестёр она уже рассказала Марусе. Та почти ничего не поняла, но поверила Стеше, а не её матери. Удивилась только, для чего тётке Фетинье секретничать на пустом месте. Ну родились девки в разные дни, что тут такого? Бывает, наверное, так с двойнятами.

Теперь же приготовилась слушать ещё одну историю.

- Только, Маруся, мать сказала, если узнает, что я кому-нибудь ляпнула – убьёт, - предупредила Стеша перед рассказом и начала. – Девки ещё маленькие были. Только родились. Зима была… я тебе уже говорила... Отца всё не было. Он тогда с мужиками на дальнюю охоту ходил. А я на печке сидела, проснулась только. Выглянула наружу… И увидела… как мать вынула из печки горячий молоток, сама за деревянную ручку держится, а железкой прямо девкам на грудь. Сначала одной, потом… другой. Я с печки кувырком… Ой, как они кричали! А мать на меня стала кричать, вытолкала из хаты прямо раздетой. Потом, правда, кинула следом валенки и тулуп…

- А зачем она это сделала?

- Я не спрашивала. Боялась. Вечером она сама сказала, что пупочки у деток болят, когда они только что родятся, вот она их и лечила.

- Пупочки?

- Да… Так сказала. Но лечила не пупочки…

- Может, промахнулась?

- Не знаю. Только Маньша сильно болела после этого. Чуть не померла. И мамка тогда бегала в колдыбань…

- К Лещихе?

- Ну да… Она же лечит… Силу травы ведает… Так говорят…

- А-а. Выздоровели девки?

- Выздоровели еле-еле.

Подружки глянули на детей. Те уже жмурили глаза, засыпая.

- И у первой… Вот я уже не помню, кто из них родилась первой. Запуталась. Но только помню, что у неё пятнышко было как раз на том месте, где теперь шрам.

- Какое пятнышко?

- Родимое… Знаешь, говорят, родимые пятна приносят несчастья. Может, матушка его специально убрала? А? Чтобы девка была счастливая?

- Наверное. И у другой было пятнышко?

- У другой не помню…

- А почему нельзя об этом говорить?

- Не знаю… Старые люди любят придумывать всякие правила.

- Любят... Пойду стирать.

- Возьми мой пральник. А я пока за ними посмотрю. Когда заморишься, поменяемся.

Но прежде, чем шагнуть на мосток, Маруся нагнулась к уже спящим девочкам, погладила нежно по светлым головкам.

Маленькие ещё, а уже столько страдали.

Глава 58

Танюша хотела бежать, но ноги перестали слушаться. Она забыла, как ими управлять.

С трудом передвинула вперёд одну, на вторую сил не хватило. Ей ни за что не успеть.

Тогда она стала кричать.

Но мамочка не оборачивалась. Она всё шла и шла… Уходила в туман. И вот уже голубое платье едва виднелось за сизой дымкой.

«Мама, мамочка, не уходи…».

- Мама, мамочка, не уходи…

Танюша замотала головой по мокрой от слёз подушке и проснулась.

- Мамочка, - зарыдала она.

Сон, может, и ушёл, но бесконечная жалость и любовь к самому родному человеку продолжила терзать детскую душу.

- Прости меня, мамочка…

О, бедная, бедная мамочка. Одна… в тумане… в беде… Как её остановить? Как вернуть?

Танюша чувствовала, как сердечко готово было разорваться от горя.

«Это сон… сон… сон…».

Но слёзы продолжали заливать щёки.

Зачем она так с мамой? Зачем её обижала? Сердилась на неё, отворачивалась. Ведь мама… ни в чём не виновата. Разве она не знает свою маму? Разве она прогнала бы Марусю?

Мамочка сама попала в беду, как в туман… И идёт туда, идёт, и скоро совсем пропадёт… Совсем пропадёт… Умрёт…

Тане казалось, что она и сама теперь может умереть от горя. Чтобы хоть как-то прийти в себя, села на кровати, оглянулась.

Лампадка тихо алела в углу комнаты. Это мамочка её зажгла. Мамочка сейчас в постели. Мамочка не в тумане. У неё всё хорошо – пыталась успокоить себя девочка.

Из щели неплотно задёрнутых штор пробивался свет.

Уже утро? Ох, лучше бы теперь было утро. Таня совсем не знала, как дожить до рассвета в такой тоске.

Спрыгнула с кровати на прохладный пол, побежала к окну, выглянула в щель.

О, какая луна. Она щедро озаряла садовые дорожки, кусты и деревья, дальние постройки.

Нет, ещё ночь. Но какая необычная. Таня таких ярких ночей ещё не видела. И не видела такой огромной луны.

В саду можно всё-всё разглядеть. Или почти всё.

Можно представить, что сейчас день. Только такой, будто на него смотришь сквозь тёмную слюду.

Таня оглянулась назад. В комнате полумрак. Кровать бугрится одеялом в углу. В неё возвращаться совсем не хотелось. Судорожно со всхлипыванием вздохнула - вспомнила туман и мамочку.

Нет… Уж лучше глядеть в окно. Тогда дурное настроение развеется.

У-у, какая луна. Смотрит с высоты, всё видит, всё замечает. Сердится, должно быть на Таню за её жестокость.

Может, сейчас и на Марусю смотрит. А Маруся на луну. Как она, её милая подружка? С кем? Трудно, должно быть, приходится ей в этом огромном мире.

Тане трудно. Она совсем запуталась. Взрослые её запутали.

Мадмуазель Эмили стала такой странной. То дёргается и вздрагивает, то думает о чём-то, а иной раз хихикает, когда совсем не смешно.

Вспомнила про гувернантку и сначала глазам своим не поверила, когда увидела её на садовой дорожке.

Идёт быстро-быстро со стороны старого флигеля.

Танюша хотела постучать ей и крикнуть, но она уже завернула за угол.

Интересно, почему ей тоже не спится?

Тане стало совсем не страшно. Оказывается, ночь тоже полна жизни. Просто не сразу это разглядишь.

Вот про неё теперь все думают, что она спит. А она очень даже не спит и всё замечает.

Вон кошка куда-то побежала. У этой кошки родились котята. Таня уже их гладила. Маленькие, серенькие. Ах, если бы Маруся была бы здесь!

- Папочка? – прошептала изумлённо, когда увидела тёмную мужскую фигуру. – И он не спит?

Поморгала. А луна зашла за облака, и ночь сразу стала похожей на саму себя.

Таня зевнула.

- И вовсе не страшно.

Побежала в кровать.

Утром мадмуазель Эмили с трудом разбудила свою воспитанницу.

За завтраком Таня продолжила зевать.

- Выпрями спину. И держи ложку правильно, - рассердилась гувернантка.

Таня постаралась сделать всё как надо.

Но тут в столовую вошёл папочка.

- Милая, - поцеловал он дочь. – Я уезжаю.

- Куда? - Таня вскинула удивлённые глаза.

- В нашу городскую квартиру. На несколько дней. Тебе что-нибудь привезти?

Таня задумалась… Кажется…

- Папочка! – вспомнила она. – А я тебя сегодня ночью в саду видела. И тебя, и мадмуазель Эмили.

Сергей Дмитриевич резко отпрянул от дочери.

- Что за глупости? Тебе должно быть приснилось. Мадмуазель Эмили, думаю, вам следует больше внимания уделять вопросам воспитания. Девочка бывает несдержанной.

Папочка ушёл. Так и не узнал, что привезти дочери из городской квартиры. Но не это расстроило Таню.

Даже напугало…

Чёрный чужой страшный взгляд.

Будто из глаз любимого папочки на неё несколько мгновений смотрело другое существо.

Таня опустила головку, уже не думая о спине и о ложке, и в этом вдруг стала похожей на свою мамочку.

Ей приснилось? И показалось? Так следует думать?

Глава 59

Лидия Ивановна растерялась.

- Тпру-у, - натянула вожжи.

Бричка остановилась перед развилкой. И куда теперь?

Слева виднелось село, справа угадывалась деревня, а она не уверена, что нужный дом вообще в этой стороне.

Ах, какая она глупая. Полдня мотается по дорогам, и никакого толка. Неужели придётся возвращаться ни с чем?

Попробовала опять восстановить в памяти всё, что знала.

А знала она очень и очень немного. Хотя дело касалось самого близкого ей человека – родной матери, а спросить было не у кого.

С дядей они не были близки. Да и знала она его немного. Жила в их семье в течение нескольких дней до пансиона, а после пансиона почти сразу же вышла замуж. С Сергеем познакомилась у того же дяди.

Но дело в другом. Дядя не тот человек, к которому можно запросто обратиться. Он холоден и горд. Он занят важными государственными делами. Лишь однажды осмелилась Лидия оторвать его от работы, когда попросила о Марусе. Не для себя попросила, и даже не ради самой Маруси, ради дочери. Он пообещал помочь, на что Лидия не особо рассчитывала, поэтому была приятно удивлена и благодарна. Правда, пока результата нет.

О матушке дядя позаботился в последние годы её жизни, сделал всё, чтобы слух о её недуге не просочился в общество.

Купил небольшой дом, нанял прислугу, сиделку, оплатил лечение.

Лидия ездила туда лишь однажды, ещё до пансиона.

Она смутно помнила долгую дорогу, дядино хмурое лицо. Он мало разговаривал, о чём-то думал.

Потом она долго сидела на скамейке в саду, а какая-то пожилая женщина приглядывала за ней. Дядя ушёл к матери.

Её позвали нескоро, ввели в комнату, но дальше порога не пригласили, оставили возле двери, где она простояла некоторое время. Успела разглядеть красное лицо матери. Мать сидела в дальнем полутёмном углу, смотрела на неё не отрываясь, молча смотрела. Молчала и напуганная Лидия. Ей дядя наказал стоять на месте и не разговаривать.

Тогда она не знала про особенное состояние матери. Дядя не говорил ей. Сказал лишь, что болезнь заразная и ей с матушкой можно попрощаться только так.

Потом маленькую Лидию увели. Она снова ждала дядю на той же лавке, с той же самой женщиной.

А когда поехали назад, Лидия вдруг поняла, что забыла сказать матушке главное. Важное. Без которого она жить дальше не сможет. Во всяком случае, счастливой быть не сможет.

Она стала просить дядю остановить карету. Она плакала и вырывалась. Она спрыгнула с повозки на ходу.

Вот тогда и познакомилась с молодым весёлым доктором.

Когда спрыгнула, неудачно подвернула ногу. Пришлось дяде разворачивать карету.

Пока доктор осматривал девочку и перевязывал ногу, дядю на некоторое время позвали к карете – обнаружилась какая-то поломка. И Лидия осмелилась задать доктору вопрос, который её мучил.

- Моя мама поправится?

- А кто твоя мама? – поднял тёмные брови врач.

Лидия объяснила. И тот внимательно посмотрел на Лидию, усмехнулся.

- Думаю, да.

Через несколько дней нога зажила и её отправили в пансион, а вскоре пришло печальное известие о кончине матери.

Это было неожиданно. Всё же доктор ошибся.

Много позже Лидия от мужа узнала, что болезнь матери касалась её души. Лишь одному Сергею Дмитриевичу дядя открыл тайну. Он мужчина, он глава семьи, он должен знать. Для всех остальных это осталось неизвестным.

- Доброго дня вам, сударыня.

Лидия оглянулась.

Вот так задумалась, что не услышала, как подъехала бричка с каким-то господином. А она заняла всю дорогу, так, что объехать её можно только по полосе ещё зелёной ржи, что, само собой, было немыслимо.

Она кинула ещё один быстрый взгляд на расходящиеся перед её экипажем дороги, пытаясь, наконец, выбрать одну.

- Сударыня, - молодой помещик легко спрыгнул со своей брички. – Могу ли я быть чем-нибудь полезен?

И только теперь Лидия узнала его. Приходилось встречаться, но имени не вспомнила.

- Разрешите представиться – Протасов Василий Егорович. – Кажется, мы знакомы.

Глава 60

- То ли Берёзовка, то ли Берёзки, - затруднялась Лидия с объяснением.

- Берёзовое, - улыбнулся Василий Егорович. – Это моё село.

- О-о, - смутилась Лидия. Не хватало ещё местных помещиков вовлекать в свои проблемы. Но другого выхода не было. Лидия вгляделась в господина Протасова.

Простая одежда. Высокая стройная фигура. Приятное, умное лицо. Открытый взгляд.

- Я ищу доктора.

- Нужна помощь? Вам или вашим близким? - забеспокоился помещик.

- Нет-нет. Просто… Здесь лет двадцать назад, нет, восемнадцать, жил врач…

Только теперь Лидия осознала сколько времени прошло. Вряд ли удастся найти все ответы после такого периода.

- Есть подходящий. С юности здесь врачует. Зовут Иваном Алексеевичем. Позвольте, я вас провожу.

- Буду признательна, - Лидия с облегчением откинулась на спинку сиденья.

Неужели получилось?

Доктор изменился, но Лидия всё равно его узнала. Многое осталось прежним.

Всё такие же густые тёмные волосы, всё такой же живой взгляд. Может, только в глазах меньше весёлых искр.

- Конечно помню я вашу матушку, Лидия Ивановна. Да, жила в некотором отдалении от деревни. Была затворницей. Редко когда видел её гуляющей по лугам. А уж в деревню она и вовсе не ходила. Дом её теперь заколочен. Пустует. Протасов Василий Егорович следит, чтобы местные крестьяне его не разорили. Хотя дом и не на его земле, а всё же по соседству досматривает за порядком. Вам, наверное, к нему лучше обратиться по поводу дома. Или вещей…

- Про дом я не думала… Вещи… Неужели что-нибудь осталось? Но я к вам по другому вопросу…

Лидия подняла печальные глаза. Помолчала, решаясь. И словно в омут головой.

- Иван Алексеевич, я хотела бы узнать подробности о болезни моей матери. Я, кажется, её унаследовала…

- О болезни вашей матушки? Какая болезнь вас интересует? – доктор нахмурил брови. – Ваша матушка болела не чаще других… Ничего серьёзного не припомню…

«Уж об одной ли женщине мы говорим?» - засомневалась Лидия.

- Доктор, мою матушку звали Татьяна Гавриловна.

- Да. Я и говорю о Татьяне Гавриловне.

- Но как не болела? Здоровые же люди не умирают молодыми!

- О… Вы не знаете? – Иван Алексеевич, похоже, растерялся.

- Я знаю, что она была душевнобольная.

- Что?

- Я знаю, что разум ей перестал подчиняться… Я прекрасно знаю, как это отвратительно. Я не понаслышке знаю, что такое видения… Сама страдаю от них в течение нескольких лет. Я знаю, что такое крики о помощи, когда они звучат только в голове. Я видела змею, ползущую из букета гувернантки, я видела толстую моль в стакане с чаем, который пила моя подруга. Ах, всего не рассказать…

Иван Алексеевич внимательно вгляделся в глаза Лидии, сказал осторожно:

- А я знаю людей, которые видят всё то же, что вы только что перечислили, и даже больше. Только на вас они совсем не похожи. Зачем вы пытаетесь убедить меня в своём больном разуме?

Лидия со страхом поглядела на врача.

- Разве здоровый человек будет на себя всё это наговаривать?

- Нет, - сказал доктор коротко.

- Но моя матушка…

- Конечно, у вашей матушки была душевная боль. Она связана с ошибками прошлого. Это мои догадки… И я не знаю, с какими. Я лишь временами лечил её простуды, но видел бесконечную печаль.

- А безумие? – Лидия никак не могла понять, кто из них двоих никак не разберётся в сути вопроса.

- Ваша матушка была разумной женщиной.

- О…

- Лидия Ивановна, если вы сомневаетесь в моих словах, вы можете поговорить с её служанкой. Старая женщина ещё жива. Правда, глухая и слепая. Вот у неё, к сожалению, разум уже начал угасать. Но это закономерный процесс, связанный с возрастом.

- Я помню пожилую женщину…

- Могу сейчас же к ней проводить…

- Благодарю.

- … Татьяна Гавриловна шибко тосковала по дочери, - шамкала старая бабка с печи. – Да… Всё плакала и печалилась. А уж почему им не положено было видеться – не могу знать. Она мне не говорила. Братец её приезжал сначала. Гордый такой господин. Дочку один раз привозил. Больше никто к ней не приезжал. И не писал… Нет, было одно письмо… Кажись…

- Ба, - полезла внучка на печку, как только за посетителями закрылась дверь. – А чего ты не рассказала про того дядьку?

- Какого дядьку?

- Что под окнами лазил перед тем, как твоя барыня померла?

- Не помню…

- А я помню.

- Как же ты помнишь, когда тебя на свете ещё не было?

- Так ты мне рассказывала.

- А-а… Так то разве дядька был?

Лидия Ивановна и доктор медленно шли к экипажу.

- Как умерла моя мама?

- Была гроза… Её нашли утром… У лесного озера.

Лидия взглянула на Ивана Алексеевича, ожидая продолжения.

А он колебался.

- Сотский смотрел… Решили, что несчастный случай. Сук ударил по голове…

В голосе доктора слышалась неуверенность. И Лидия её уловила.

- А что подумали вы?

- Я осматривал тело… Но больше не было никаких следов. Хотя какие следы после ливня? Мне было жаль Татьяну Гавриловну.

И Лидия поняла, что доктор сказал это искренне.

- А что же со мной?

- Вы про видения? Не обижайтесь, Лидия Ивановна, но я всё это время за вами наблюдал. Нет у вас признаков душевного расстройства. Я скорее предположу, что с вами кто-то зло шутит.

- Нет… Не получается. Эти видения были в присутствии разных людей. Не могут же они все надо мной шутить?

Иван Алексеевич усмехнулся. И Лидии вспомнилась такая же усмешка много лет назад.

- Могут… Люди иногда способны на страшные поступки. Осмелюсь дать вам совет… Будьте осторожны…

Домой Лидия вернулась после заката. Всю дорогу размышляла о том, что узнала, но так ни в чём и не разобралась. Уложила Танюшу, села писать письмо дяде. Пусть объяснит. Пусть всё расскажет. Она имеет право знать, что случилось с её матерью.

Но потом застыла с пером в руке…

«Люди иногда способны на страшные поступки. Осмелюсь дать вам совет… Будьте осторожны…».

Нет… Лучше подождать.

Глава 61

Коней в конюшне было немало, и Митька уже облюбовал себе любимца.

Чалый. Спокойный, послушный, безобидный. Как раз такой, чтобы неопытному Митьке поучиться ездить верхом.

Конюх Степан махнул равнодушно рукой – учись. Только, чтобы хозяин особо не видел. И управляющий. Не то, чтобы это было запрещено – каждый деревенский пацан обязан уметь гонять верхом, а помощник конюха – тем более, но лишний раз нечего перед глазами без дела мелькать. Вот Митька и учился в свободные минуты. А таких было достаточно.

Работа закипала с утра. Со всех сторон шёл народ с получениями от барина – кому за дровами, кому за сеном, кому в город на базар. Степан хмурил лоб, выслушивал поручения и указывал на подходящего коня.

Ещё один помощник конюха, невзрачный мужичок Демьян выводил указанную лошадь из загона, запрягал. Дело это было не самое простое, но, если коня выдавали мужикам, те не стояли на месте, сами кидались запрягать, Демьян тихонько отходил в сторонку.

Был он, по мнению Митьки, хитроватым и ленивым. При каждом удобном и неудобном случае норовил улизнуть в один из многочисленных углов конюшни и там спокойно провести день.

Митька не раз натыкался на него спящего, обходил стороной. А потом догадался, что Демьян часто пьяный.

Пьяниц Митька никак не уважал. Поэтому с Демьяном не сдружился.

После раздачи коней Митька выводил на луг оставшихся, треножил их и возвращался чистить конюшни. К этому времени Степан часто уезжал куда-нибудь с хозяином, Демьян храпел в каком-нибудь углу, а он, наведя чистоту в загонах, с уздечкой в руках подходил к Чалому.

Для этого случая у него в кармане всегда лежала горбушка хлеба, ждала своего часа. Ждал этого часа и сам Чалый, догадался уже, для чего от Митьки всегда вкусно пахнет этими самыми горбушками.

После приветствия и угощения, Митька неумело натягивал на добрую морду коня уздечку, а потом выводил Чалого на просторы конюшенного двора, оглядывался по сторонам. Если никого не было, можно было начинать обучение.

Перво-наперво – запрыгнуть на коня. А это уже непросто. Митька поначалу подводил Чалого к какой-нибудь повозке и оттуда забирался на высокую спину, но потом стало стыдно. Он видел, как ловко запрыгивает Степан, видел, как деревенские пацаны птицами взлетают на коней, начал пробовать сам.

Хорошо, что никто не видел. Хорошо, что бабка с девками не видели, как он пару раз перелетал через спину коня на другую сторону.

Чалый видел, косил перламутровым глазом и терпеливо ждал, пока маленький наездник наконец займёт нужное положение.

Наверху поначалу было страшно. А уж когда Чалый трогался даже шагом, Митька хватался руками и ногами за всё, что подворачивалось под эти самые руки и ноги.

Но время шло, и спина четвероного друга становилось всё более надёжной, а любовь и благодарность к Чалому только росла.

Вскоре Митька гонял на коне не хуже любого деревенского пацана, и теперь ему уже хотелось, чтобы бабка с девками на него посмотрели. Но случай никак не подворачивался.

Зато случай подвернулся подслушать чужой разговор, который поначалу показался ему неинтересным и никак его не касающимся, потом серьёзно обеспокоил, а вдруг всё же касается?

Как-то пополудни развешивал Митька по крючкам хомуты и уздечки в специальной для этого дела маленьком коморке. В конюшне никого. Так ему показалось сначала, но потом послышался голос барина.

- Опять дрыхнешь? Смотри, отведаешь у меня кнута.

- Да не… Я только на минуточку. С раннего утра на ногах, - суетливо захрипел голос Демьяна.

- Никого нет?

- Не-е, я один туточки.

Митька поколебался – может выйти? А потом махнул рукой. Коли надо будет – позовут. И снова занялся уздечками.

- Я тут надумал тебя женить.

- Николай Гаврилыч, опять? Не хотца.

- А тебе какая разница?

- Да так-то, конечно, никакой.

- Ну вот, значит, договорились.

- Так оно… как бы это сказать…

- Ну, говори, чего телишься?

- Так я и говорю… Бабы на меня крепко злые… За Настьку-то.

- Ну и пусть злятся. Тебе-то что?

- Так… конечно… Только…

- Штоф вина…

Митька поморщился. Женитьба не вызывала у него никаких положительных эмоций. Зачем они все женятся – было непонятно. А уж от женитьбы Демьяна вовсе подташнивало, поэтому, не слушая далее, незамеченный пошёл за уздечкой, которую с утра кинул на перекладину, а убрать забыл.

И когда вернулся, то продолжение разговора насторожило.

- Николай Гаврилыч, так она ведь – того…

- Чего – того?

- Так дурочка…

- Тьфу ты, опять за своё. Тебе, говорю, какая разница?

- Так бабы…

- Я тебя ещё уговаривать буду?

- Да не… Я согласный.

- Согласный он. Тьфу… Аж голова заболела.

Голос хозяина удалялся. Митька выглянул из своей коморки – помещик ушёл, Демьян двинулся в направлении дальней кучи соломы. Митька услышал его недовольное бурчание.

- Они потом топятся, а я выхожу виноватый. Оно мне надо? Жениться! Сам бы женился. Тьфу.

«Дурочка… Кого тут они женить надумали?»

На сердце легла тревога.

Глава 62

Вечером Маруся, как заправская хозяйка, накрывала на стол. Уже не на голые доски, а на белую льняную скатерть. Теперь у них три скатерти. Две обычные, сменяют друг друга по мере загрязнения, третья – праздничная, с вышитыми узорами по краям. Третья пока лежит в старом сундуке – ждёт гостей. Только кто к ним придёт? Может, напрасно ждёт?