Пепел страниц моей души: Начало

— Конечно. Только сделаю это после работы. Браслетами запрещено пользоваться в замке, и перед сменой мы их сдаём. Но если твои родители успели уехать за границу, дозвониться до них всё равно не получится — международную связь давно заблокировали, — ответила Милания.

— Хорошо... Милания, спасибо.

Я слабо улыбнулась. Мысль о том, что мои родители могли уехать вместе с родителями Милании и покинуть страну, придала мне сил. Может быть, хоть в этом этот монстр меня не обманул?

Но, подумав о нём и о том, что через пару минут мне придётся встретиться с ним, ком подкатил к горлу, и я лишь продолжила застёгивать туфли, стараясь не расплакаться.

— Он уже ждёт меня? — спросила я едва слышно, слова едва вырывались из груди, сжимая сердце.

— Да... — Милания отвела взгляд.

— Я... не хочу его видеть. — голос сорвался, полный боли, и он отдавался эхом внутри меня, будто ударяя по самым тонким струнам души.

— Я понимаю тебя, Лана... мне так жаль... — прошептала Милания, и я услышала, как её голос предательски дрогнул.

Её всхлип будто резанул по мне. Её слёзы трогали меня до глубины души — в них было столько искренности, что тепло, исходящее от неё, почти ощутимо касалось моей кожи. И на мгновение тёмная, вязкая пустота внутри меня стала не такой густой... будто и правда в ней можно было различить что-то, кроме бесконечной боли.

— Не плачь, пожалуйста... — я коснулась её плеча, мягко, осторожно. — Я переживу. Я уже привыкла, — соврала я ей.

Я не хотела, чтобы она расстраивалась изза меня. Не хотела причинять боль никому — даже нечаянно.

— Пойдём, Милания, — тихо сказала я.

Мы вышли в коридор, спускаясь вниз. Каждый мой шаг отдавался глухим ударом в висках, будто в череп стучали чьито тяжёлые пальцы. Сердце билось всё быстрее, громче, навязчивее, пока я не ступила на лестницу... и не застыла.

Он сидел на стуле, откинувшись на спинку, расслабленный до наглости, и смотрел на меня тем же ледяным, спокойным, непроницаемым взглядом.

Как будто ничего не произошло. Как будто вчера он не держал меня за волосы, не заставлял кричать, не делал мне больно.

Моя грудь сжалась — боль вспыхнула острее, и на мгновение мне показалось, что ноги подкашиваются, но я заставила себя идти дальше, к своему привычному месту напротив него, стараясь сохранять спокойствие.

Быстро отодвинула стул. Быстро села.

Я не могла смотреть на него — ни секунды. Губы пересохли, и я, чуть дёрнувшись, попыталась взять кружку с чаем, но почти коснувшись её, почувствовала, как дрожит рука. Невыносимо. Я спрятала руки под столом, словно это могло скрыть слабость, будто ткань могла удержать меня на поверхности, не дать рухнуть.

Я ощущала на себе его взгляд — тяжёлый, цепкий, хищный, пронизывающий насквозь, заставляющий сжиматься, растворяться внутри, быть меньше, чем я есть, исчезнуть под его холодными голубыми глазами.

Но давящая волна внутри поднималась всё выше, волной накатывая, трясла тело и разум.

К горлу подступали слёзы, и я вцепилась в ткань юбки под столом, стараясь дышать глубже и тише... хоть как-то удержаться, не дать себе утонуть в этом ощущении, словно каждая секунда могла стать последней.

— Посмотри на меня, — произнёс он спокойно.

Но его голос прошёлся по моим нервам, как удар грома.

Я не подняла голову.

— Я сказал... посмотри на меня, — его голос стал тверже, холоднее, в нём проступило недовольство.

Я не могла его злить. Не после вчерашнего.

Медленно, будто через боль, я подняла взгляд, и воздух в лёгких едва шевельнулся, оставляя ощущение пустоты.

Он смотрел на меня так пристально, словно пытался прочитать мои мысли, но кроме ужаса во мне не было ничего — только страх, глубокий и неподвижный.

Я была загнанной жертвой. Он — хищник, который знает, что добыча не убежит.

Ему, видимо, это не понравилось.

Его лицо слегка изменилось — еле заметно дрогнуло. Он сжал губы, побледнел, отвёл взгляд в сторону. Я не понимала его реакции, но не смела нарушить контакт раньше, чем он позволил.

— Боишься меня, Ланивея? — вдруг ухмыльнулся он, снова впившись в меня глазами.

Я молчала. Этот вопрос не требовал ответа.

— Зря, — сказал он. — Поверь... то, что было вчера, в тысячу раз лучше того, что бы ты испытала, если бы Фодес отдал тебя своим шавкам. Они бы пытали тебя часами.

Слова ударили в грудь. Воздуха не стало.

Значит... он считает, что сделал мне одолжение?

— Потом они бы бросили тебя в темницу. А когда им стало бы скучно... снова вытащили и продолжили. По очереди. — Голос его был пропитан ядом, но мне казалось, что я слышу едва заметную дрожь.

Что он хочет от меня? Зачем он это говорит? Чего добивается?

— Так что перестань так смотреть на меня и в следующий раз просто расслабься, может тебе понравится — сказал он странно хрипло, будто сам не до конца верил в сказанное.

Он оправдывается? Пытается убедить меня — или себя? — что он не такой, как остальные.

Боль кольнула сердце, и вдруг внутри промелькнуло что-то чужое, тёплое, мягкое... Что это? Вина? Стыд? Сочувствие?

Но это же нелепо. Это не мои чувства.

Значит... Я просто схожу с ума.

Я сжала юбку так сильно, что костяшки побелели, и опустила взгляд, пытаясь хоть как-то собрать себя, удержать в руках хотя бы видимость спокойствия, но он следил за каждым моим движением, и то, что видел, явно ему не нравилось.

Он резко встал. Стул громко заскрипел и отъехал, и я вздрогнула, будто удар пришёлся прямо по коже. Неймор тут же телепортировался ко мне, схватив за предплечье и дернув так резко, что я мгновенно подпрыгнула, без единого звука протеста, едва удерживая дыхание.

Он рванул меня к себе ближе. Его лицо оказалось слишком близко —перекошенное внутренней яростью, и я почувствовала, как каждая клетка дрожит, словно готовясь к удару.

— Не смотри на меня так, — его пальцы впились в мою руку, заставляя кровь стучать в висках.

Но как не смотреть? Я не понимала ничего, ничего вокруг. Близость его тела, запах, его дыхание — всё это возвращало меня в прошлый вечер, в каждую секунду унижения, в каждый стон, в каждый шёпот боли.

— Я сказал — не смотри так! — рявкнул он, дернув меня сильнее, и я едва не вскрикнула, губы сжались в тонкую линию, но звук застрял где-то внутри.

— Я... я не понимаю... чего ты хочешь... — прошептала я, голос сорвался, слёзы жгли глаза, и если бы он продолжил, истерика бы накрыла меня.

— Ты должна перестать бояться меня! — взорвался он снова, сжимая руку до боли, и я почувствовала, как страх переполняет грудь.

— Я не знаю... я не знаю, как... — выдохнула я, пытаясь отвернуться, уйти хоть немного от его взгляда, но он резко схватил меня за подбородок, заставляя снова смотреть прямо в глаза, и в тот момент мир сорвался.

Рывок телепортации ударил в голову, пространство закрутилось, ноги предательски подкашивались, и только нащупав его руку, я ухватилась, не будучи уверенной, что он меня удержит.

Когда зрение прояснилось, я уже была прижата к стене своей комнаты. Он держал меня за предплечье одной рукой, другой всё ещё фиксировал подбородок. Я вжималась в стену, в его локти, как в единственную опору, хотя не могла поверить ни себе, ни ему, ни этому миру.

Его взгляд скользнул на мои руки, что вцепились в него, и я сразу же их убрала, вытянулась по струнке. Страх дрожал во мне, губы тряслись, будто я стояла на зимнем ветру, и каждая клетка тела жадно ловила дыхание, стараясь удержаться.

— Давай! Ненавидь меня! — взорвался он так резко, что я невольно зажмурилась.

Я моргнула несколько раз, и всё внутри сжалось, будто сердце сжали тиски.

— Прошу... хватит... — сорвалось с моих губ, тихо, почти беззвучно, но каждая буква отдавалась эхом в груди.

— Смотри на меня с ненавистью, Ланивея! — он перехватил меня за шею, не причиняя боли, но ограничивая движения, и подался так близко, что его дыхание горячими всполохами касалось моих губ.

Я застыла. Он был слишком близко. Слишком.

И тут что-то странное проскользнуло во мне — перекат эмоций, словно чужих или моих собственных, перемешанных в хаосе: желание, боль, злость, сожаление, и я не могла отличить одно от другого.

Но страх никуда не делся, просто смешался с чем-то новым, непонятным, почти чуждым.

— Неймор... прошу... делай, что должен... и оставь меня, — процедила я сквозь зубы, голос ещё дрожал, но в нём уже пробивалась острая нота сопротивления.

— Так лучше, Лана. Но мало. — Его губы едва коснулись моей щеки, и я отпрянула настолько, насколько позволяли стены.

Он резко схватил мою руку — ту, где было кольцо, — и поднёс к лицу, рассматривая украшение, будто хотел разглядеть каждую деталь, ощутить его ценность и моё отношение к нему.

— Его фамильное... За что он подарил тебе его, мм? — голос стал язвительным. — Что ты сделала ради него?

Он вертел мою руку медленно, разглядывая с почти мучительной внимательностью.

— Наверное, очень старался впечатлить тебя... или это ты старалась понравиться ему и запрыгнула к нему на член? — его слова обжигали, и внутри меня поднималась злость, пробивая страх.

Он заметил это и улыбнулся криво, хищно, будто это было самым естественным, что мог сделать хищник, видящий сопротивление добычи.

— Не осуждаю. Ты такая слабая, Лана... — почти шёпотом, но в каждом слове скользила угроза. — Или ты веришь, что это была любовь? Его «геройское сердце» и твоя наивность?

Я сжала кулаки, щёки вспыхнули, и каждая клетка готовилась взорваться.

— На что ты готова ради того, чтобы это кольцо сверкало у тебя на пальце?

В его взгляде мелькнуло удовлетворение.

— Встанешь передо мной на колени и покорно и долго будешь сосать мне?

— Долго не придётся, кончишь за три минуты, как вчера, — сорвалось у меня, горячо, сквозь дрожь и ярость, ведь мне хотелось ранить его словами хотя бы наполовину так, как он — меня.

Он внезапно расхохотался, отпуская меня и отступая на шаг, словно играл роль, которую сам придумал:

— Прости, перевозбудился. В этом замке давно не было никого... подходящего, а ты всё пыталась играть невинность.

— Ты сам говорил, что не хочешь насиловать меня... и что ты сделал? — прошипела я, чувствуя, как злость перекатывается волной, сжимает грудь, режет каждую мысль.

— Лана, — он говорил спокойно, почти холодно, — я не такой, как твой идеальный Томас. Не собираюсь ждать, молить и умолять. Я дал тебе время — ты сама им не воспользовалась. Теперь пощады не жди.

— Делай что хочешь. Мне всё равно, — бросила я, дыхание с трудом удерживая внутри, не желая показывать слабость.

Он приблизился снова, наклонился к самой моей щеке:

— Хотя... теперь в замке есть и твоя подружка. Может, развлечься с ней, пока ты будешь приходить в себя?

Я взвинчено подняла голову, кровь кипела в висках:

— Не смей тронуть Миланию. Если сделаешь ей хоть что-то — я найду способ и уничтожу тебя, — прошипела я, и каждый звук был острым, как удар кинжала.

Он театрально вскинул руки:

— Боюсь, боюсь...

И вдруг внутри словно что-то щёлкнуло, вырвав из памяти забытый тёплый момент — тот, где Неймор был другим, тем, кого я когда-то знала, и эта вспышка воспоминания полоснула по сердцу так резко, что дыхание перехватило, и я невольно опустила глаза.

Он тоже замолчал, и на мгновение мне показалось, что и его накрыло тем же самым, будто он тоже что-то вспомнил, или, может быть, просто смотрел на меня, впитывая каждую эмоцию, как будто именно ради них он и жил.

Он медленно, почти осторожно поднял мой подбородок, и я подняла на него взгляд, в котором уже не было страха — только глухая, бездонная грусть, от которой становилось тяжело даже дышать.

Мне показалось, что в его глазах на секунду мелькнула тень печали, едва уловимая, почти призрачная, словно он почувствовал то же самое, что сейчас разрывало меня изнутри... или, может быть, мне просто отчаянно хотелось в это верить.

Всё, что когда-то было между нами, окончательно умерло, и от этого осознания внутри стало пусто, потому что осталась только эта искалеченная реальность, в которой он — мой мучитель, а я — его пленница.

— Неймор... — тихо прошептала я, и голос предательски дрогнул.

— Если хочешь пользоваться мной — пользуйся, я не буду сопротивляться, я сделаю всё, что ты скажешь... — слова давались тяжело, будто каждое из них приходилось вытаскивать через боль.

Я на секунду замолчала, собираясь с остатками сил, и затем почти беззвучно добавила:

— Только... хватит издеваться... хватит... я больше не выдерживаю...

Слова рвались тяжело, будто из разорванной груди.

— Я ведь любила тебя. Понастоящему... — слеза упала на его пальцы. Я закрыла глаза, потому что не могла смотреть на его лицо — на то, что осталось от того Неймора.

Он наклонился ближе, так близко, что его дыхание коснулось моих губ. Носом он едва провёл у самой моей кожи — почти нежно.

— Не будь жалкой, Лана, — прошептал он прямо в мои губы. — Если хочешь выжить — никогда, слышишь? Никогда никого не люби.

Он резко отстранился. Я осталась стоять с закрытыми глазами, будто боясь открыть их и снова встретиться с его холодом.

— Подготовься. Я приду вечером... и не смей устраивать мне сцен. Это меня раздражает, — бросил он с ледяным раздражением, после чего развернулся и ушёл.

Я слышала, как закрылась дверь, но не могла сразу вдохнуть. Мысль о том, что вечером он снова придёт и будет делать со мной то, чему я не могу сопротивляться, заставляла меня сжиматься изнутри. Я обхватила себя руками за плечи и медленно опустилась на кровать — на то самое место, где прошлой ночью всё случилось.

Как мне выдержать это снова? Воспоминания были ещё живыми — словно свежие ожоги на душе.

Почему он так жесток? Почему он считает, что любовь делает человека слабым? Неужели он настолько несчастен и обижен жизнью, что пришёл к такому выводу?

Мне стало страшно от собственной мысли... мне вдруг стало жаль его. Это чувство вспыхнуло и тут же вызвало во мне панику.

Нет. Ты не можешь его жалеть. Он сделал слишком много. Он разрушил слишком многое.

— Не хочу его видеть... никогда, — прошептала я, утирая слёзы. — Ненавижу тебя, Неймор... — слова срывались вместе с горечью, но я понимала: желания в этом доме исполняются только у него, не у меня.

До вечера я не покидала комнату. Никто из прислуги не приходил — будто специально давали мне возможность оставаться наедине со страхами. Я лежала на кровати и пыталась натренировать себя: выдержать, не дрогнуть, не плакать. Представляла, что всё повторится так же, что он снова будет давить, контролировать, причинять боль — и мне останется только терпеть.

Когда наступил вечер, я услышала шаги за дверью и сразу поняла, что это он, и в ту же секунду внутри всё сжалось, потому что, как бы я ни пыталась успокоить себя весь день, у меня так и не получилось.

Дверь открылась, Неймор вошёл в комнату, и я тут же поднялась, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, глухо отдаваясь в груди, но я не плакала, как он и сказал — я просто смотрела на него и ждала, стараясь удержать внутри хотя бы видимость спокойствия.

Он что-то держал в руках, но я не сразу поняла, что именно; он прошёл мимо меня к туалетному столику, поставил предмет на его поверхность и отступил в сторону, словно давая мне возможность рассмотреть.

И только тогда я поняла — это были небольшие старинные часы.

Я не осмелилась спросить, зачем он их принёс.

Он тоже не спешил объяснять.

Он выглядел напряжённым, собранным, и это сразу бросалось в глаза, он не смотрел на меня, избегал моего взгляда, хотя раньше, наоборот, всегда впивался в меня глазами, не давая ни на секунду отвернуться, будто пытался держать под полным контролем даже мои мысли.

— К стене, — коротко сказал он, указывая рукой на место возле узкого столика.

Я сразу подчинилась, подошла и облокотилась спиной о холодную стену, стараясь держаться ровно, хотя внутри уже начинала подниматься тревога.

Он снял пиджак резким движением, почти не глядя, бросил его в сторону и начал закатывать рукава рубашки, делая это быстро, чуть нервно, пальцы двигались резче, чем обычно, ткань сминалась под его руками.

Я почувствовала, как по телу проходит мелкая дрожь, и сильнее сжалась, наблюдая за каждым его движением.

Он потянулся к ремню, на мгновение замер, потом дернул его из шлёвок резким движением, и этот звук будто отозвался у меня внутри.

Я опустила взгляд в пол, не в силах больше смотреть на него, и сжала пальцы, пытаясь хоть как-то удержать себя в руках.

— Я не сделаю тебе больно, если ты не будешь сопротивляться и дёргаться, — сказал он спокойно, но его голос прозвучал жестче, чем обычно.

Я глубоко вдыхаю и молча киваю.

Он подходит ближе. Слишком близко. Его руки ложатся мне на бёдра, и через секунду я уже сижу на краю столика, а он стоит между моих ног.

Я от неожиданности хватаюсь за его плечи, пальцы сами впиваются в ткань рубашки, будто это единственное, за что я могу удержаться, мой рот приоткрывается, дыхание сбивается, и я поднимаю на него глаза, встречаясь с его взглядом, который на мгновение задерживается на моих руках.

Он смотрит на них слишком внимательно, будто отмечает каждое движение, и это заставляет меня опомниться, я резко отпускаю его, словно обожглась, и хватаюсь за край столика, сжимая его так сильно, что пальцы начинают ныть.

Боль в груди вспыхивает с новой силой, слёзы подступают к глазам, но я сжимаю губы и держусь, упрямо не позволяя им пролиться.

Он удерживает меня одной рукой, прижимая к стене, его хватка твёрдая, но в ней нет грубости, вторая рука движется ниже, он быстро расстёгивает штаны и ширинку, словно хочет закончить с этим как можно скорее, и от этого становится только страшнее.

И вот я чувствую его член между своих ног, чувствую это давление, он прикасается к моим половым губам, я кусаю губу, сильнее, до металлического привкуса во рту, лишь бы не издать ни звука, лишь бы это быстрее закончилось.

Он делает короткую паузу, он подносит пальцы к губам и облизывает два пальца и опускает ниже, я непроизвольно подаюсь назад, пытаясь уйти от прикосновения, но за спиной только холодная стена, и бежать некуда, я остаюсь в ловушке между ним и этим столом.

Он выдыхает — тихо, тяжело, и повторяет движение снова, и снова, его пальцы холодные, и от этого по коже пробегает неприятная дрожь.

Всё происходящее кажется нереальным, каким-то фальшивым, лишённым смысла. Я правда не могу понять, зачем он это делает и какое удовольствие может испытывать в этот момент.

Я замираю, когда чувствую, как он дотрагивается головкой до моего входа, дыхание застревает где-то в груди, я перестаю дышать, вжимаюсь пальцами в край стола так, что костяшки белеют, и жду.

Он не делает этого резко. Наоборот — слишком медленно.

И от этой медлительности становится только хуже, каждая секунда тянется, растягивается, превращается в мучительное ожидание, от которого внутри всё скручивается.

Когда он наконец входит, я сжимаюсь, всё тело напрягается, я чувствую, как он замирает на долю секунды, а потом начинает двигаться, удерживая меня руками за бёдра, фиксируя, не давая сдвинуться ни на миллиметр.

Мои губы дрожат, я пытаюсь закрыть глаза, спрятаться внутри себя, представить что угодно, лишь бы не чувствовать это, но не получается, воспоминания сами прорываются в сознание, слишком живые, слишком настоящие, и от этого становится только больнее.

Я судорожно вдыхаю, сглатываю ком, застрявший в горле, стараясь не расплакаться, стараясь удержаться, не сломаться прямо здесь, не дать ему этого увидеть.

Он наращивает темп, прижимается ко мне сильнее, и я чувствую, как меня почти вдавливает в стену, голова глухо ударяется о холодную поверхность, и от этого по телу проходит болезненная дрожь, а край столика впивается в бёдра так, что становится больно, и я уже не сдерживаюсь, тихо всхлипываю, срываясь на прерывистое дыхание.

Я слышу его дыхание совсем рядом, где-то у своего уха, чувствую, как он утыкается носом в мои волосы и делает глубокий вдох, слишком медленный, слишком тяжёлый, будто пытается за что-то ухватиться, и это ощущается странно, выбивается из всего происходящего.

Он делает ещё несколько движений, резких, почти грубых, и замирает, тело его напрягается, проходит дрожь, и сдержанный, глухой звук срывается с его губ прямо в мои волосы, приглушённый, словно он не позволяет себе звучать громче.

На секунду всё замирает.

Потом он отстраняется, медленно, почти осторожно, как будто это движение даётся ему тяжелее, чем должно, отпускает меня и делает шаг назад.

Я не удерживаюсь, ноги подкашиваются, и я соскальзываю со столика, падая на пол, не пытаясь даже смягчить падение.

Как же мне стыдно.

Я не смотрю на него, утыкаюсь взглядом в пол, в одну точку, будто если не подниму глаз, этого всего не существовало.

Он молча приводит себя в порядок, застёгивает штаны, поправляет одежду, и это молчание давит сильнее любых слов, потому что он не говорит ничего.

Ни слова.

Потом он подходит ближе и опускается передо мной на корточки.

— Посмотри на меня, — говорит он, и голос его звучит жёстко, холодно, без привычной насмешки.

Я поднимаю на него глаза.

Я ненавижу его.

И я почти уверена, что именно это он и хочет увидеть.

Он смотрит внимательно, слишком внимательно, будто ищет что-то, затем тянется ко мне, касается щеки, но я резко отвожу голову, не давая ему дотронуться.

Он не настаивает.

— Я буду приходить ровно в 19.00, — говорит он и указывает на часы.

Так вот зачем он их принёс — чтобы я готовилась к его приходу, отсчитывала каждую секунду, проживая её, как ожидание неизбежного.

— К этому времени ты должна быть готова и ждать меня возле этой стены, — тихо заканчивает он.

Я молчу.

Снова опускаю взгляд, будто так легче не чувствовать его присутствия.

— Ты меня поняла? — его голос становится жёстче, в нём проступает привычное давление.

Я молчу. Не хочу ему отвечать.

— Отвечай, — приказывает он.

— Поняла, — сквозь зубы вырывается у меня, едва слышно, почти неразличимо.

Он поднимается, разворачивается и направляется к двери.

— Тебе это нравится, Неймор?.. — тихо, почти неслышно спрашиваю я, глядя ему в спину.

Он останавливается.

— Быть таким?

Он медленно оборачивается и смотрит на меня.

Я не отвожу взгляд, хотя слёзы уже текут по щекам, горячие, неконтролируемые.

Он выдыхает.

И в этом выдохе впервые за всё время появляется что-то... неуловимое, почти человеческое, но слишком слабое, чтобы за него можно было ухватиться.

— В этом новом мире, Лана, ни у кого нет выбора, — говорит он уже не так резко, — либо мы играем по этим правилам... либо нас просто убьют.

Он на секунду замолкает, словно подбирает слова или, наоборот, отбрасывает лишние.

— Мне досталась роль монстра. А тебе — роль моей жертвы.

Его голос звучит ровно, слишком ровно, как будто за этим спокойствием скрывается что-то, чего он не позволяет себе показать.

— Но поверь... — добавляет он чуть тише, — я не самый страшный монстр в этом мире.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я, и в этих словах нет ничего, кроме правды.

Он улыбается.

И эта улыбка уже не выглядит победной.

— Я знаю, — тихо отвечает он.

Он опускает взгляд, отворачивается и выходит, не сказав больше ни слова.

А я ещё долго сидела на полу и тихо плакала, пытаясь осознать новую реальность — ту, в которой стала жертвой того, кого когда-то любила больше собственной жизни.

Глава 13 Маскарад

Неймор 2,1 года назад

Наступила весна. Снег стремительно сходил, оголяя землю, и впервые за долгое время солнце по-настоящему грело. Мы сидели на берегу реки, и я наблюдал за Ланой — она то и дело ёжилась, поправляла пальто и натягивала шапку почти до самых бровей.

— Неймор, мне холодно... — пожаловалась она, снова поёжившись. — Это была плохая идея. Давай вернёмся?

В её голосе была не только жалоба. Лёгкая усталость. Едва заметное сомнение.

Я усмехнулся и притянул её ближе к себе.

— Ты же сама хотела почувствовать весну во всей красе, — с ухмылкой ответил я. — Потерпи немного.

Я знал, что будет так, поэтому подготовился.

Она недоверчиво посмотрела на меня, и я, не говоря больше ни слова, достал из кармана маленький кристалл оранжевого цвета и положил рядом с нами.

В ту же секунду вокруг сомкнулся едва заметный тёплый купол — мягкий, золотистый свет обволок нас, отрезая от сырости и ветра. Холод исчез мгновенно, будто его никогда и не было.