Пепел страниц моей души: Начало

Я винил себя во всём. Не заметил, как этот сукин сын подбирается к моей единственной. Не понял, как тщательно он всё просчитал, шаг за шагом готовя подставу, чтобы опозорить меня перед Ланой и выпустить наружу всю гниль, которую я так долго держал под замком.

И у него получилось.

Но больнее всего было не это. Больнее всего было то, что Лана встала на его сторону. Поверила не мне — ему.

Какой же я идиот.

Я стоял над замком и не знал, что делать дальше. Хотелось вернуться, найти Лану, заставить выслушать и объяснить всё. Но сейчас любое моё слово сделало бы только хуже.

Но одно я знал точно.

Ничего не закончилось. Наша война только началась, и победить в ней должен был один из нас.

А призом была не власть, не гордость и не эта чёртова репутация, которой все так любят давиться.

Призом была она. Моя Лана. И я не собирался её отдавать.

Глава 12 Чего ты хочешь?

Лана

Когда на следующее утро я открыла глаза, боль вернулась сразу, не оставив даже нескольких спасительных секунд между сном и реальностью. Солнечные лучи пробивались сквозь щель между шторами, мягко освещая стены комнаты, и от этого становилось хуже: наступил новый день, а вчерашний никуда не исчез.

Тяжесть поселилась прямо в груди и отзывалась с каждым воспоминанием о Нейморе, о его словах, прикосновениях, о том, как легко он растоптал то немногое, во что я ещё продолжала верить. Я лежала, глядя в потолок, и не хотела вставать, хотя прекрасно понимала, что выбора у меня нет. Если не поднимусь сама, он найдёт способ заставить. В своей привычной, грубой манере.

Больше всего мучила даже не обида, а стыд за собственную наивность. Мне было жаль ту себя, которая ещё верила ему, надеялась, пыталась разглядеть за жестокостью что-то другое и упрямо цеплялась за мысль, что не могла настолько ошибиться в человеке.

В библиотеке, когда Неймор всё-таки остановился, я правда ему поверила. Поверила, что он не хочет поступать со мной так и принуждать меня. Но стоило ему увидеть, что я снова ослушалась, нарушила его глупые правила, вышла из комнаты и подслушивала его разговор, как он сделал именно то, от чего прежде отказался.

Значит, так Неймор решил меня наказать.

Лучше бы бросил в подвал с пауками. Там я бы просто умерла, и всё закончилось.

А ведь я всегда считала, что умею чувствовать людей. Что интуиция не подводит меня, что каким-то непонятным образом я вижу их настоящими — не такими, какими они хотят казаться, а теми, кем являются на самом деле.

И как же сильно я ошиблась в нём.

Я не увидела тьмы, когда встретила Неймора. Не поняла, насколько чёрной может быть его душа, и теперь одна мысль об этом оставляла неприятный привкус горечи. Может быть, заметь я всё сразу, ничего этого не случилось бы. Я бы не позволила ему приблизиться настолько, чтобы теперь каждое его движение могло причинять мне такую боль.

Наконец заставив себя подняться, я села и оглядела комнату. Всё осталось прежним: кровать, мебель, тяжёлые шторы, полоска солнечного света на полу. Мир совершенно не изменился, хотя мой снова треснул.

В ванной я умылась холодной водой и, подняв голову, встретилась с собственным отражением.

На плечах и запястьях темнели следы его пальцев — за ночь они проступили ещё сильнее и болезненно отзывались при каждом прикосновении. Несколько секунд я просто рассматривала их, а потом подняла взгляд выше.

В зеркале была я, но узнавать себя становилось всё тяжелее.

Мне стало так жаль девушку, смотревшую на меня из отражения. Рука сама потянулась к отражению. На какое-то мгновение возникло совершенно нелепое желание прикоснуться к девушке по ту сторону стекла, поддержать её, утешить, сказать, что всё когда-нибудь закончится.

Но пальцы встретили лишь холодную поверхность.

Я прикусила губу, удерживая дрожь. Лицо предательски дрогнуло, однако слёз не было. Хотелось плакать. Но я больше не могла.

Дверь в комнату открылась. Я замерла, надеясь всем сердцем, что это не Неймор. Вышла из ванной — и увидела Миланию.

Она окинула меня быстрым, внимательным взглядом и, едва заметно нахмурившись, обеспокоенно спросила:

— Тебе лучше, Лана?

Я попыталась улыбнуться, но губы едва послушались:

— Лучше, чем вчера.

Она протянула мне одежду — новую, хотя от прежней она почти не отличалась: тот же корсет, та же юбка, только шлейф сзади стал короче. И всё того же ярко-красного цвета.... да, видимо, это его любимый цвет.

Мой любимый цвет — синий, как твои глаза.

Его голос всплыл в памяти так ясно, что на мгновение перехватило дыхание. Я мотнула головой, пытаясь вытолкнуть ненужное воспоминание, пока следом за ним не потянулись остальные.

Мне не нужны эти мысли. Я не хочу помнить. Как от них избавиться?..

На мгновение мне даже показалось, что я готова удариться головой о стену — лишь бы заглушить это, стереть из памяти его голос, его слова, всё, что он делал, называя это любовью.

Роль жестокого палача подходила ему куда больше.

Следом память услужливо подбросила вчерашний вечер, и меня передёрнуло.

Идти на завтрак? Сесть с ним за один стол? Смотреть ему в глаза?

Нет.

Я не хотела видеть его.Не хотела слышать его голос.Не хотела его вообще.

Поэтому одевалась нарочно медленно, растягивая каждое движение и стараясь оттянуть неизбежное хотя бы ещё на несколько минут. Лишь бы встретиться с моим мучителем как можно позже.

— Милания... — позвала я, решив отвлечься от мыслей, которые уже начинали ходить по кругу. — Расскажи, пожалуйста, что сейчас происходит в мире?

Я уже около месяца находилась здесь фактически в темнице и почти ничего не знала о происходящем за стенами замка. Неймор иногда что-то рассказывал, но доверять его словам после всего случившегося было бы верхом идиотизма. Где заканчивалась правда и начиналась очередная убедительная ложь, я уже не понимала.

Милания тяжело вздохнула, собираясь с мыслями.

— Я знаю, что Фодес объявил войну стране Илюминарис. Ему нужна какая-то новая сила, но какая именно, я не знаю, Лана. И ещё... Эварион Дракморн стал лидером страны.

— Разве не Фодес теперь лидер? — удивлённо спросила я.

— Фодес назвал себя лидером мира, — с горечью произнесла она. — И потребовал, чтобы все страны признали его власть. А тем, кто отказался, пригрозил уничтожением. Большинство согласилось.

— Больной ублюдок... — выдохнула я почти беззвучно.

— То же самое касается и всех нас, — продолжила Милания. — Те, кто признал его власть, могут жить свободно. Остальные уже мертвы. Многие министры сохранили свои места только потому, что подчинились Фодесу, и для них ничего не изменилось. Сильные всегда найдут способ выжить. Даже ректор в колледже остался прежним.

— Колледж? — я тут же повернулась к ней. — Но он же разрушил его!

— Да. А потом приказал восстановить. Сказал, что все достойные маги имеют право на образование. Достойные, по его мнению, — это сильные и те, кто может быть полезен новому миру.

Милания на секунду замолчала, и по её лицу я уже поняла, что дальше ничего хорошего не услышу.

— Студенты из древних и магически сильных семей могут продолжать учиться. Остальным, таким как мы, у кого нет значительной силы, теперь запрещено.

Она тяжело сглотнула, и вместе с этим я неожиданно ощутила её напряжение так отчётливо, что собственное дыхание невольно стало тяжелее.

— Нам разрешено работать только там, куда направят. По сути, мы теперь обслуживающий персонал для сильных. А если откажешься — тюрьма или смерть.

Несколько секунд я просто смотрела на неё, пытаясь уложить услышанное в голове.

— Но это же рабство, Милания, — слова вырвались сами. — Слабые маги стали рабами сильных. Спустя триста лет всё вернулось к тому, от чего мир когда-то пытался избавиться.

— Да, — тихо ответила она. — Так и есть. Выбора у нас больше нет. Теперь это новый порядок.

От этих слов стало не по себе. Триста лет истории, законов, попыток построить другой мир — и Фодесу понадобилось совсем немного времени, чтобы развернуть всё обратно.

И тут я вспомнила о том, что мучило меня с первого дня в этом замке.

— Милания, а наши родители? Ты что-нибудь о них знаешь?

Сердце сжалось от одной надежды услышать хоть что-нибудь. Мы жили по соседству, наши родители хорошо знали друг друга, и если Милания удалось узнать о своих, возможно, существовал шанс, что она слышала и о моих.

— Мои успели уехать из страны, но связаться с ними я сейчас не могу. Это запрещено, — ответила она. — Возможно, твои тоже успели.

Эта мысль заставила меня сразу оживиться.

— Ты можешь попробовать им позвонить? Я помню номера наизусть.

— Конечно. Попробую после работы. В замке пользоваться браслетами запрещено, перед сменой мы их сдаём. Но если твои родители успели уехать за границу, дозвониться всё равно не получится. Международную связь давно заблокировали.

— Хорошо. Милания, спасибо.

Надежда немного померкла, но не исчезла совсем. Я слабо улыбнулась. Мысль о том, что мои родители могли уехать вместе с родителями Милании и теперь находились где-то далеко отсюда, неожиданно придала сил.

Может быть, хоть в этом этот монстр меня не обманул?

Но стоило вспомнить о нём и о том, что через несколько минут придётся спуститься вниз, как к горлу подкатил ком. Я сосредоточилась на пряжках и продолжила застёгивать туфли, лишь бы не позволить слезам вернуться.

— Он уже ждёт меня? — спросила я едва слышно.

— Да... — Милания отвела взгляд.

— Я не хочу его видеть.

Последние слова дались тяжелее, чем я ожидала, и голос всё-таки дрогнул.

— Я понимаю тебя, Лана. Мне так жаль... — прошептала Милания.

Она всхлипнула, и меня неожиданно захлестнуло её отчаяние — такое искреннее и тёплое, что на несколько секунд собственная боль словно отступила, освобождая место для её чувств. Я даже не сразу поняла, почему вдруг ощущаю их настолько остро, почти как свои.

— Не плачь, пожалуйста... — я мягко коснулась её плеча. — Я переживу. Я уже привыкла.

Конечно, это была ложь.

Но видеть, как она страдает из-за меня, оказалось ещё тяжелее. Милания не должна была страдать вместе со мной лишь из-за того, что оказалась рядом.

— Пойдём, — тихо сказала я. — Иначе он сам придёт за нами.

Мы вышли в коридор и начали спускаться вниз. С каждым шагом напряжение нарастало, отдаваясь глухой пульсацией в висках, а сердце билось всё быстрее, пока, ступив на лестницу, я не увидела его и невольно не остановилась.

Неймор сидел на стуле, откинувшись на спинку, расслабленный до наглости, и смотрел на меня с привычным холодным спокойствием.

Как будто ничего не произошло. Как будто вчера он не держал меня за волосы, не заставлял кричать, не делал мне больно.

От одного его вида стало тяжелее дышать. На мгновение ноги ослабли, но я заставила себя спуститься и дойти до привычного места напротив него, стараясь ничем не показать, насколько сильно хотелось развернуться и уйти.

Отодвинув стул, я поспешно села и уставилась в стол. Смотреть на Неймора не получалось. Даже мысль о том, чтобы встретиться с ним глазами, заставляла сильнее сжимать пальцы. Я потянулась к кружке с чаем, но заметила дрожь в руке и тут же спрятала обе ладони под столом, вцепившись в ткань юбки.

Его внимание ощущалось почти физически. Неймор молчал, но я знала, что он наблюдает за мной, замечает каждое движение, каждую попытку глубже вдохнуть, каждую секунду, которую я упорно смотрю куда угодно, только не на него. От этого становилось ещё хуже. Хотелось съёжиться, стать меньше, незаметнее, исчезнуть из-под этого тяжёлого, цепкого взгляда.

К горлу подступили слёзы. Я сильнее сжала юбку и заставила себя дышать медленно и тихо, пытаясь удержать хотя бы остатки самообладания.

— Посмотри на меня, — ровно произнёс он.

От звука его голоса всё тело мгновенно напряглось, но голову я не подняла.

— Я сказал... посмотри на меня, — повторил Неймор уже твёрже, и в спокойном тоне проступило знакомое недовольство.

Нельзя его злить. Только не после вчерашнего.

Я медленно подняла голову и наконец встретилась с ним глазами.

Неймор смотрел пристально, внимательно, словно пытался понять, что происходит у меня в голове, а я не могла скрыть единственного, что осталось после вчерашнего вечера.

Страха.

И почему-то именно это ему не понравилось.

Изменение было едва заметным, но я его увидела. Ухмылка так и не появилась, губы на мгновение сжались, лицо побледнело, а затем Неймор первым отвёл взгляд. Странная реакция. Я не понимала её и всё же продолжала смотреть, не решаясь отвернуться раньше, чем он сам позволит.

— Боишься меня, Ланивея? — наконец спросил он с кривой усмешкой, снова переводя взгляд на меня.

Я промолчала.

— Зря, — сказал он. — Поверь... то, что было вчера, в тысячу раз лучше того, что бы ты испытала, если бы Фодес отдал тебя своим шавкам. Они бы пытали тебя часами.

Он оправдывается? Пытается убедить меня — или самого себя? — что не такой, как остальные?

— Потом бросили бы в темницу, а когда им стало бы скучно — вытащили снова. И продолжили. По очереди.

Он говорил спокойно, но с привычным ядом, но за этой холодностью мне почудилась едва заметная дрожь, и от неё стало ещё непонятнее.

Что он хочет от меня? Зачем всё это говорит? Чего добивается?

— Так что перестань на меня так смотреть. А в следующий раз просто расслабься. Может, тебе даже понравится, — последние слова прозвучали странно хрипло, лишённые той уверенности, с которой он обычно бросал мне в лицо любую жестокость.

В следующий раз.

От этих слов болезненно кольнуло в груди, но сразу сквозь собственный страх пробилось что-то другое — тяжёлое и совершенно неуместное.

Вина? Стыд? Сожаление?

Я нахмурилась, пытаясь понять, откуда вообще взялось это ощущение.

Нет. Это не моё. Я схожу с ума.

Пальцы всё сильнее сжимали ткань юбки, пока костяшки не побелели. Я опустила голову, не позволяя эмоциям вырваться наружу.

Неймор внезапно поднялся. Стул с неприятным скрежетом отлетел назад, заставив меня вздрогнуть, а в следующую секунду он уже оказался рядом. Пальцы сомкнулись на моём предплечье, одним рывком заставляя подняться, и я подчинилась без единого звука.

Он притянул меня ближе. На лице больше не осталось прежнего спокойствия — челюсть напряжена, губы сжаты, а в выражении проступала такая ярость, что тело само приготовилось к удару.

— Не смотри на меня так.

Его пальцы сильнее впились в руку.

Но как мне ещё на него смотреть?

Близость его тела, запах, дыхание возвращали во вчерашний вечер, вытаскивая наружу всё, что я отчаянно пыталась загнать подальше: боль, унижение, собственный страх.

— Я сказал, не смотри так! — рявкнул он и сильнее дёрнул меня к себе.

Я едва не вскрикнула, но звук застрял в горле.

— Я... не понимаю, чего ты хочешь от меня, — прошептала я, чувствуя, как глаза снова начинает жечь.

— Ты должна перестать меня бояться!

Я растерянно покачала головой.

— Я не знаю как...

Единственным желанием было отвернуться, хотя бы ненадолго избавиться от этого пристального внимания, но стоило мне попытаться дёрнуться, как пальцы Неймора легли на подбородок и заставили посмотреть прямо на него.

И в этот момент мир сорвался.

Рывок телепортации ударил в голову, пространство закружилось, пол исчез из-под ног, и я инстинктивно вцепилась в Неймора, даже не успев подумать, удержит ли он меня.

Когда зрение прояснилось, за спиной уже была холодная стена моей комнаты. Одной рукой он всё ещё держал меня за предплечье, другой — за подбородок, а мои пальцы цеплялись за его локти, пытаясь найти хоть какую-то опору.

Он медленно опустил глаза на мои руки.

Я тут же отдёрнула их и вжалась в стену, вытянувшись по струнке. Губы дрожали, тело всё ещё не могло успокоиться после телепортации, а он смотрел на меня всё мрачнее, словно именно эта покорность выводила его из себя сильнее всего.

— Давай! Ненавидь меня! — рявкнул он, заставив меня невольно зажмуриться.

— Прошу... хватит... — выдохнула я едва слышно.

— Смотри на меня с ненавистью, Ланивея!

Его ладонь переместилась на мою шею, не сдавливая, но не позволяя отстраниться, а сам он подался ближе, почти вплотную. Горячее дыхание коснулось губ, и я замерла.

Слишком близко.

И именно тогда меня накрыло странным перекатом эмоций. Желание, злость, отчаяние — всё смешалось в один тугой узел, настолько сильный, что я уже не понимала, какие из этих чувств мои.

Страх никуда не исчез, но рядом с ним зарождалось что-то другое — колючее, злое, больше не желающее сжиматься и прятаться.

— Неймор... делай, что должен, и оставь меня, — процедила я сквозь зубы. Голос всё ещё дрожал, но покорности в нём становилось всё меньше.

— Так лучше, Лана. Но мало.

Его губы едва коснулись моей щеки, и я отпрянула, насколько позволяла стена.

Тогда Неймор перехватил руку с кольцом и поднёс её выше, медленно поворачивая запястье и рассматривая украшение Томаса с таким вниманием, словно оно лично его оскорбило.

— Фамильное... — протянул он. — За что он подарил его тебе, м? Что ты сделала ради него?

Я попыталась выдернуть руку, но он не отпустил.

— Наверное, очень старался впечатлить тебя... или это ты старалась понравиться ему и запрыгнула к нему на член?

Вот теперь страх действительно начал уступать место злости.

Неймор заметил это сразу. Уголок его рта пополз вверх, и от этой довольной усмешки захотелось ударить его ещё сильнее.

— Не осуждаю. Ты ведь такая слабая, Лана, — почти шёпотом продолжил он. — Или до сих пор веришь, что это была любовь? Его великое геройское сердце и твоя бесконечная наивность?

Щёки вспыхнули, руки задрожали от едва сдерживаемой злости.

— На что ты вообще готова ради того, чтобы это кольцо продолжало сверкать у тебя на пальце? — он сделал короткую паузу, откровенно наслаждаясь моей реакцией. — Встанешь передо мной на колени и будешь долго и покорно сосать?

— Долго не придётся, кончишь за три минуты, как вчера!

Слова вылетели прежде, чем я успела подумать, и на мгновение стало страшно от собственной наглости. Но отступать было поздно. Да я и не хотела. Мне впервые хотелось не спрятаться от него, а сделать больно в ответ — хотя бы словами, хотя бы вполовину так же сильно, как он делал больно мне.

Он внезапно расхохотался, отпуская меня и отступая на шаг.

— Прости, перевозбудился. В этом замке давно не было никого... подходящего, а ты всё продолжала разыгрывать невинность.

— Ты сам говорил, что не хочешь меня насиловать. И что в итоге сделал? — прошипела я.

— Лана, я не твой идеальный Томас, — спокойно ответил он. — Не собираюсь ждать, просить и тем более умолять. Я дал тебе время. Ты им не воспользовалась. Теперь пощады не жди.

— Делай что хочешь. Мне всё равно.

Теперь я хотя бы могла смотреть на него, не опуская головы, и, судя по едва заметной усмешке, именно этого он всё это время и добивался.

Неймор снова приблизился и наклонился к моей щеке.

— Хотя теперь в замке есть твоя подружка. Может, развлечься с ней, пока ты будешь приходить в себя?

Вдруг всё остальное мгновенно перестало иметь значение.

— Не смей трогать Миланию. Если сделаешь ей хоть что-нибудь, я найду способ тебя уничтожить, — прошипела я, уже не думая о том, что он может сделать со мной за эту угрозу.

Он театрально вскинул руки:

— Боюсь, боюсь...

И эта его издёвка неожиданно выдернула из памяти другой момент. Такой далёкий и тёплый, что на секунду стало трудно поверить: тот Неймор и человек, стоящий сейчас передо мной, действительно были одним и тем же.

Я помнила эту интонацию. Эту усмешку. Когда-то она заставляла меня улыбаться. Теперь от неё хотелось плакать.

Я опустила глаза.

Неймор тоже замолчал. Его пальцы неожиданно осторожно коснулись моего подбородка и подняли его, заставляя снова посмотреть на него.

Страха больше не было. Остались лишь усталость и такая глубокая грусть, что даже ненавидеть его в этот момент не получалось.

На миг что-то изменилось и в его лице. Совсем немного — дрогнули губы, смягчились черты, и мне отчаянно захотелось поверить, что он тоже вспомнил. Что хотя бы какая-то часть прежнего Неймора всё ещё существовала.

Но какая теперь разница?

Всё, что было между нами, умерло. Осталась лишь эта искалеченная реальность, в которой он стал моим мучителем, а я — его пленницей.

— Неймор... — тихо произнесла его имя.

Голос дрогнул, но теперь мне было всё равно.

— Если хочешь пользоваться мной — пользуйся. Я не буду сопротивляться, сделаю всё, что ты скажешь... — слова давались тяжело, каждое приходилось буквально вытаскивать из себя. — Только хватит издеваться... хватит... я больше не выдерживаю...

Последние слова прозвучали едва слышно.

— Я ведь любила тебя. По-настоящему...

Слеза скатилась по щеке и упала прямо на его пальцы. Я закрыла глаза, потому что не могла смотреть на его лицо — на то, что осталось от прежнего Неймора.

Несколько секунд ничего не происходило.

Затем его дыхание коснулось моих губ. Он оказался совсем близко и едва провёл носом вдоль моей щеки — неожиданно нежно после всего произошедшего. От этой нежности стало ещё больнее.

— Не будь жалкой, Лана, — прошептал он у самых губ. — Если хочешь выжить — никогда, слышишь? Никогда никого не люби.

Он отстранился. Я осталась стоять с закрытыми глазами, не желая открывать их и встречаться с его холодом.

— Подготовься. Я приду вечером. И не смей устраивать мне сцен. Это меня раздражает, — бросил он и вышел.

Я услышала, как закрылась дверь, но ещё несколько секунд не могла нормально вдохнуть.

Вечером он вернётся, и всё повторится.

Эта мысль заставила меня обхватить себя руками за плечи и медленно опуститься на кровать — на то самое место, где прошлой ночью всё случилось.

Как мне выдержать это снова?

Воспоминания оставались слишком свежими. Одной мысли о них хватало, чтобы снова стало невыносимо.

Почему он такой жестокий? Почему считает любовь слабостью? Неужели жизнь сделала с ним что-то настолько страшное, что он действительно в это поверил?

И неожиданно мне стало его жаль. Я испугалась самого этого чувства.

Нет. Ты не можешь его жалеть. Он сделал слишком много. Разрушил слишком многое.

— Не хочу больше тебя видеть... никогда, — слова срывались вместе с горечью, но я понимала: желания в этом доме исполняются только у него, не у меня.

— Ненавижу тебя, Неймор...

До вечера я не покидала комнату. Никто из прислуги не приходил, и я оставалась наедине со своими страхами. Лежала на кровати и пыталась подготовить себя к неизбежному: выдержать, не дрогнуть, не плакать. Представляла, что всё повторится, что он будет давить, контролировать, причинять боль, а мне не останется ничего, кроме как терпеть.

К вечеру за дверью послышались шаги, и я сразу поняла, кто идёт. Все попытки подготовиться к этой встрече мгновенно рассыпались.

Дверь открылась.

Неймор вошёл, и я тут же поднялась. Сердце забилось быстрее, но я не плакала. Как он и приказал, просто стояла и ждала, стараясь сохранить хотя бы внешнее спокойствие.

В руках он что-то держал. Он прошёл мимо меня к туалетному столику, поставил принесённый предмет и отступил, давая возможность его рассмотреть.

Только тогда я поняла — это были небольшие старинные часы.

Я не осмелилась спросить, зачем он их принёс.

Он тоже не спешил объяснять.

Неймор выглядел непривычно напряжённым и собранным. Он избегал смотреть на меня, хотя раньше, наоборот, мог часами держать под своим пристальным вниманием, не позволяя отвернуться, точно контролировал даже мои мысли.

— К стене, — коротко приказал он, указывая рукой на место возле узкого столика.

Я сразу подчинилась и прислонилась спиной к холодной стене. От его странного поведения тревога ещё сильнее нарастала.

Он снял пиджак резким движением, бросил его в сторону и начал закатывать рукава рубашки, делая это быстро, чуть нервно, пальцы двигались резче, чем обычно, ткань сминалась под его руками.

Я почувствовала, как по телу проходит мелкая дрожь, и сильнее сжалась, наблюдая за каждым его движением.

Он потянулся к ремню, на мгновение замер, потом дернул его из шлёвок резким движением, и этот звук будто отозвался у меня внутри.

Я опустила взгляд в пол, не в силах больше смотреть на него, и сжала пальцы, пытаясь хоть как-то удержать себя в руках.