Прости, но будет больно

— И пустить незнакомого человека в святая святых? Вот уж нет. Лучше я сама как-нибудь. Научусь!

— Иного ответа от дочери Седова я и не ожидал. До скорого, Ника.

Я выдыхаю, когда хлопает входная дверь, и сама не понимаю, выдыхаю от облегчения или от чего-то другого.

***

Через четыре дня он приезжает сам. Без звонка.

Я работаю на втором этаже, в маленькой гостиной, пробую разобраться с очередной папкой и пью третью чашку остывшего кофе. Оказывается, холодный кофе, с шапкой мороженого и просто остывший — две разные вещи.

В первом случае — вкусно, во втором — невыносимо!

Я слышу внизу звонок в ворота и подхожу к окну.

Чёрный заниженный седан стоит перед домом. Кантемиров выбирается из машины. Он сам был за рулём и говорит что-то охраннику, поднимая ладонь к воротам в небрежном жесте, обозначающем «я свой, открывайте».

Охранник открывает без вопросов.

Я успеваю убрать чашку с подоконника и спуститься в прихожую за полминуты до того, как его впустили.

— Ехал мимо, — говорит он, переступая порог. — Заехал.

— Мимо?

— Да. Мимо тебя.

Говорит — и снимает пальто. Без приглашения. Я даже не соображаю в ответ. Он вешает пальто сам, на тот же крючок, что и в первые два раза, как будто крючок принадлежит ему. Потом он разворачивается ко мне с лёгкой улыбкой.

— Я тебе помешал?

— Нет.

— От тебя пахнет кофе, нальёшь и для меня чашечку?

Я вдруг понимаю, что он меня как будто бы между делом, случайно приучает к себе.

— Придётся варить новый. Я выпила невовремя и получилась редкая гадость.

— Может быть, ты и сварила гадость? Покажи, как ты это делаешь.

И, разумеется, Кантемирову и здесь есть, чему меня поучить: немного изменить степень помола зёрен, более плотно трамбовать кофе в рожке. Молоко для пенки — холоднее, не той жирности.

Такое чувство, будто он знает всё. И кофе мы готовим наполовину: часть — он, часть — я.

— И как тебе?

— Вкусно. Интересно, есть что-то, чего вы не умеете делать?

— Конечно.

— Например?

— Не умею проезжать мимо девушек, которые пьют дряной, холодный кофе и упрямо ломают голову над очень сложным делом, которое любая другая поручила бы кому-то ещё.

Я покраснела и разволновалась от таких слов.

Мы садимся на кухне. Он сидит напротив меня за длинным столом, в чёрном свитере с высоким горлом, держит кружку обеими ладонями, греет пальцы. Татуировка у меня перед глазами всё время разговора.

— Как ты?

— В каком смысле?

— В прямом. Как ты? Адаптировалась, что отца нет, или всё ещё ждёшь, что это его авантюра?

Я едва не поперхнулась: он как будто прочитал мои тайные мысли.

— Откуда… Как?

— Ничто человеческое мне не чуждо. И потом, я сам первым делом решил, что это афера. Увы, всё реально, — Тимур качает головой, и в этом жесте я читаю искреннее сочувствие.

Я не сразу смогла ответить. У меня никто за пять недель не спрашивал «как ты». У меня спрашивали, когда я смогу подписать, во сколько встреча, не забыла ли я о долговых обязательствах, напоминали о платежах по кредиту.

Я даже теряюсь.

Потому что это задевает изнутри какие-то струны души.

Он… их постоянно задевает, сама того не ведая.

— Нормально, — говорю я.

Он молчит.

— Сплю плохо, — добавила я зачем-то. Не хотела , но сказала.

— Снится?

— Нет.

— Это хорошо.

— Почему хорошо?

— Когда снится, становится совсем невыносимо, сложнее пережить потерю и смириться. Когда не снится, просто возникает ощущение, будто не хватает воздуха. Это пройдёт.

Кантемиров говорит это, как человек, который знает, о чём говорит.

— А вам когда снилось что-то подобное?

Он улыбается.

— Давно.

— Кто?

— Никто из тех, кого ты знаешь.

И всё.

Он переходит на другую тему и закрывает — эту так же спокойно и уверенно, как открыл. Я больше не лезу.

Мы говорим ещё минут двадцать — про дом, про охрану, про то, что мне нужно поменять одного из охранников — того самого, кто открыл ему ворота.

— Без согласования с хозяином дома это может быть чревато последствиями. Твой отец пускал меня без звонка, но ты — не твой отец, у тебя могут быть другие порядки. И то, что он действует по своему убеждению, не согласовав с тобой, говорит либо о его небрежности, либо о том, что тебя не уважают. В любом из случаев это чревато негативными последствиями.

Он придаёт значение мелочам, я даже не обратила внимания. Вернее, это царапнуло, но я не успела подумать об этом, как следует, а он — заметил, проверил и подсказывает.

— Еще вышли сейфы нового поколения, гораздо более безопасные, чем те, которыми пользовался твой отец. Это уже на твоё усмотрение, потому что трата существенная и хлопотная. Нужно найти проверенных рабочих, которые установят и не станут при этом оставляю нюансы, которые помогли бы открыть сейф посторонним.

— Я подумаю. Но насчёт охранника спасибо, тоже заметила.

— Это хорошо. Кстати, это будет первым тебе уроком. Руководить — означает и избавляться от людей. Иногда от тех, с кем пробыл бок о бок достаточно много времени. Если замечаешь, что ваши интересы расходятся, что они гребут под себя или игнорируют, увольняй без сожалений, не бойся выглядеть сукой. Лучше быть сукой, окруженной верными людьми, чем доброй лохушкой, которую ни во что не ставят и однажды просто вытеснят отовсюду или обдерут как липку.

Ох…

После каждого его визита у меня голова — кругом, а сердце стучит так, словно я страдаю тахикардией!

В дверях он оборачивается.

— Ника.

— Что?

— Ешь больше. Не перекусывай на ходу или за столом. Ешь. Полноценный ужин, как минимум.

И выходит.

Я стояла в прихожей минуту, прежде чем поняла, что он, кажется, заметил, что я за пять недель похудела на несколько килограмм. И что у меня под глазами синие тени от плохих ночей.

В тот же вечер я заказываю готовый ужин: горячий рис с овощами и форелью, яблочный пирог и салат.

В первый раз за пять недель — еду, а не перекус печеньем или фруктами на скорую руку.

***

Через три дня он звонит в половине восьмого вечера.

— Завтра в одиннадцать к дому подъедет машине. Не моя, не пугайся. Но нужно будет съездить в одно место.

— Куда?

— К нотариусу. Нужно переоформить две доверенности. Сергей Львович тебе скажет примерно через минут десять.

Я опускаю телефон..

Как и сказал Кантемиров, Сергей Львович перезванивает мне минут через двадцать и говорит про доверенности.

Они были оформлены ещё на отца, теперь надо оформить их от моего имени.

Это первое из таких — назовём их этим словом — указаний. С тех пор они начинают приходить регулярно.

Раз в два-три дня. Всегда коротко, исключительно по делу. Всегда — то, что я и сама бы сделала, только медленнее и хуже.

Я не возражаю. Возражать нечему. Каждое его указание оказывается правильным.

К концу восьмое1 недели после похорон я с удивлением обнаруживаю, что Сергей Львович приезжает ко мне теперь раз в три дня, а не каждое утро. Аркадий — раз в неделю. Папки уменьшаются в три раза. Звонки от непонятных людей с напоминаниями о долгах или делах, о которых я ничего не знаю, прекращаются: кто-то с ними говорит. Я не спрашиваю, кто за меня поручился или избавил меня от назойливых кредиторов, но догадываюсь, кто.

Тимур Кантемиров.

Тот, кто присутствует рядом, даже когда его самого нет.

***

В пятницу того же конца недели мне приходят цветы.

Без подписи.

В букете пять белых хризантем, длинный стебель, ничего лишнего. Не «розы», не «лилии», не «букет дня от салона на углу».

Нарочито простой букет, но какие пышные эти хризантемы.

Огромные, нежные и очень пышные.

Это сорт, которого я не знаю, но цветы постоянно притягивают мой взгляд. Ставлю в кувшин в малой гостиной и ловлю себя на том, что улыбаюсь.

В один из этих дней он приезжает снова без звонка, во второй раз.

К вечеру.

Я как раз спускаюсь в гостиную.

Слышу ворота, выглядываю, вижу его машину.

Он выбирается из машины и терпеливо ждёт, пока охранник дозвонится до меня и уточнит, можно ли пустить гостя.

— Можно.

Кантемиров удовлетворённо кивает. Даже на расстоянии я чувствую: он доволен, что я сменила охранника и, признаюсь, было непросто говорить человеку в лицо, что я решила его уволить.

Казалось, тот, в два раза старше и в три раза больше меня, просто пошлёт меня на три буквы, но… он лишь кивнул и попросил напоследок рекомендательное письмо и возможность уйти якобы по собственному желанию. На второе я согласилась, от первого тактично отказалась, переложив на руководителя охраны возможность дать характеристику сотруднику.

Я открываю дверь и жду, пока он подойдёт.

Неспешно и очень внушительно.

— Добрый вечер.

— Ты сменила его.

— Да.

— Как прошло?

— Лучше, чем я ожидала. Меня послушали! — прозвучало так, словно я прихвастнула!

— Я знал, что ты справишься.

Потом он протягивает мне бумажный пакет. Тяжёлый. От пакета пахнет едой и тянет теплом.

— Что это?

— Ужин.

— Чей.

— Наш?

Я даже не успеваю сказать «проходи»!

Кантемиров проходит мимо меня в дом, ставит пакет на кухонный стол. Раскрывает.

Внутри оказывается еда из ресторана, в плотных контейнерах, ещё тёплая.

Стейки.

Запечённые овощи.

Гарнир из киноа…

И бутылка вина.

— Я не голодна, — говорю я.

— Сядь, пожалуйста, и не бурчи животом, пока я буду раскладывать. С тебя — столовые приборы.

Он умывает руки, потом начинает доставать всё.

Сегодня на нём тонкий чёрный джемпер и брюки, ткань облегает фигуру, на которую невозможно не смотреть. И от вида, как перекатываются мышцы даже при простых движениях, пересыхает во рту.

Тимур раскладывает еду по тарелкам, открывает вино. Сам наливает — мне в бокал чуть больше половины, себе — едва ли на треть. На мой вопросительный взгляд он пожимает плечом:

— За рулём.

— Я тоже за рулём.

Я выпиваю первый глоток. Потом второй. Стейк оказывается очень хорошим, и я неожиданно для себя съедаю половину, не разговаривая. Он не торопит. Сидит напротив, ест медленно, пьёт из своего бокала растянуто. Когда я поднимаю глаза от тарелки и обнаруживаю, что он на меня смотрит, даже не вздрогнула. Привыкла, что ли.

— Ты ешь, — говорит он, — как голодная гимназистка. С опущенными глазами. И вытянулась по струнке.

— А как мне есть?

— Спокойно. Ты у себя дома. Можешь сесть как тебе хочется и расслабиться.

Я не нахожу ответа, опускаю глаза снова. Слышу тихий короткий звук — он, кажется, усмехается.

— Налей мне ещё, — говорю я, чтобы взять инициативу.

Бокал пуст.

Он наливает. Спокойно, не глядя на бокал, потому что в этот момент он смотрит на меня.

Смотрит на меня и не проливает ни капли.

Наливает ровно столько же, сколько в первый раз. Не больше.

— Спасибо.

— Не благодари. Ты у себя. Это я должен быть тебе благодарен.

— За что?

— Не выгнала. Это первое. За компанию. Это второе.

— Так себе из меня компания, я молчу.

— Некоторым девушкам необязательно трещать без умолку, чтобы создать о себе приятно впечатление.

Снова — комплимент, деликатный и изысканный, как десерт от шеф-повара.

Тонкий, как паутинка.

— Тимур Асланович.

— Ника, не называй меня по отчеству.

— А как надо?

— По имени. Ты слышишь, как ты его произносишь?

Я чувствую, как у меня горит шея. Он, конечно, не может слышать, как я произносила его имя в темноте под одеялом. Не может. Но фраза такая, что я на секунду сомневаюсь, точно ли не может.

— Тимур, — говорю я.

— Хорошо.

— Что хорошо.

— Так. Ничего. Приятно звучит, когда ты набираешь в лёгкие воздух и выпускаешь его вместе с именем.

Он поднимает свой бокал. Я поднимаю свой. Он не говорит тоста. Просто притрагивается к моему. Стекло звенит негромко.

— За что?

— Молчание, которое звучит громче слов, — говорит он.

— Это ваш тост?

— Чей же ещё.

— Часто пользуетесь, да?

В ответ он усмехнулся громче, почти рассмеялся:

— Выручает, когда не знаю, за что выпить.

— А вы часто не знаете, за что стоит выпить?

Он смотрит на меня поверх бокала.

Глаза чёрные и мерцают таинственно. Он не моргает.

— С тобой — пока ни разу. С тобой — тот случай, когда красивый тост был сказан не просто так, а к месту.

Я опускаю глаза. Не могу больше выдерживать его взгляд. Ставлю бокал. Слышу, как он ставит свой. Слышу, как он откидывается на стуле — лёгкий скрип спинки. Молчание затягивается — секунд десять. Я считаю. Я никогда не считала, сколько длится молчание, до этого вечера.

— Я пойду, — говорит он.

— Уже?

Поневоле в голос проникло разочарование.

Он не отвечает сразу. Я поднимаю глаза, наконец, чтобы посмотреть, как он среагировал на моё «уже». Он не реагирует. Лицо то же. Просто стоит уже на ногах, рядом со столом, и смотрит на меня так, как смотрит человек, который только что услышал то, что давно ждал услышать, и решил никак этого не показать.

— Уже, — говорит он наконец. — В следующий раз я останусь подольше. Не провожай, я знаю, где выход.

Только лёжа в кровати, я поняла, что он не просто уехал, он обозначил: мы встретимся снова.

Не по делам, а вот так, за ужином.

За лёгкой беседой или за волнующим молчанием.

И в следующий раз он не уедет так быстро…

***

В следующий раз он приезжает не с ужином, а с подарком.

Через четыре дня, которые тянулись целую вечность.

У него в руках — маленькая коробка, белая, без знаков.

— Это тебе.

— Что там?

— Посмотрит.

Внутри — кашемировый шарф. Тёмно-серый. Длинный. Я беру его в руки, едва не ахнув: материал течёт сквозь пальцы, как вода.

— Это что?

— Это называется шарф.

— Я вижу. По какому поводу.

— Сегодня минус восемь. У тебя нет тёплого шарфа.

— У меня есть.

— Этого ещё не было, но теперь есть…

Кантемиров берёт его у меня из рук и набрасывает на шею, обмотав так, что я стала к нему, чуть ближе.

Волнительно…

А потом снял, скользнув пальцами под ткань, и никак не прокомментировал ворох моих мурашек.

— Спасибо.

— Не благодари.

Это его вторая фраза, и она звучит уже как формула. «Не благодари». Я начинаю понимать: он не любит, когда ему говорят спасибо. И кажется, не потому, что считает спасибо лишним. А потому, что от слова «спасибо» у людей возникает иллюзия, что они расплатились.

Он остаётся в тот вечер на чай.

Я завариваю. Мы переходим в малую гостиную. Я сажусь в кресло, и он садится напротив, на маленький диван, вытягивает длинные ноги и скрещивает в щиколотках. Чашка в руке смотрится игрушечной.

— Кстати говоря, чай у тебя получается намного лучше, чем кофе. Чай — это твоё, — хвалит. — Кофе оставь профессионал

Мы говорим о пустяках. О его машине, которую он, кажется, собирается менять, потому что она уже морально устарела и новая модель по всем параметрам — лучше, но ему нравится эта. О моём университете, который он почему-то знает лучше меня, как будто читал моё личное дело.

В какой-то момент я подбираю под себя ноги.

Расслабившись.

Сижу по-турецки, в кресле, в юбке, которая в общем-то для этого не предназначается. Юбка короткая, она не вызывающая, но ткань выше колена.

И, когда я села так, как мне удобно, вообще не подумала о том, что ткань может так сильно задраться.

Выше тёмно-серых гетр, которые у меня на ногах.

Он наклоняется вперёд.

Ставит чашку на низкий столик между нами, а потом… его левая рука тянется к моей ноге.

Юбка задралась, когда я подобрала ноги, ноги обнажены неприлично высоко.

— У тебя тут крошка, — говорит он.

— Где?

А в это время он наклонился совсем близко, я вижу короткую щетину на его подбородке, чёрные, длинные ресницы и сухие тёплые морщинки в углах глаз.

От него пахнет так, что хочется уткнуться носом в местечко между его шеей и плечом.

Он не убирает крошку с колена.

Он проводит по нему — ладонью, тыльной стороной, лёгким коротким движением, как смахивают что-то невидимое, — и его пальцы скользят чуть выше. Под край юбки.

Выше и выше…

На палец, может, чуть больше.

А я сижу, не в силах пошевелиться от того, как его пальцы невесомо скользнули мне под юбку.

Касание лёгкое.

Но я чувствую это касание всем телом.

Жар, которого я не ждала, включается во мне за одну секунду. От его пальцев под краем юбки.

От его близости.

От его запаха.

И звука дыхания.

От того, как он сглотнул, и его кадык дёрнулся.

Я не двигаюсь.

Я только поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом.

Он смотрит.

Не на мои ноги.

Смотрит на меня с такого близкого расстояния, что я могу различить, какого цвета его зрачки — почти не отличимые от радужки.

И зрачки, и радужка одинаково чёрные, и поэтому глаза кажутся бездонными.

— Снял, — говорит он.

— Что?

— Крошку. Убрал.

Он отводит руку медленно.

Пальцы проходят по той же траектории в обратную сторону — под краем юбки, на полпальца ниже, на колено, и дальше — в пустой воздух между нами.

Я не дышу.

Кажется, я даже забываю, что должна дышать.

— Спасибо, — говорю я. Сама не знаю, зачем.

— Не благодари.

И — улыбается, но на этот раз, я могу поклясться, его глаза тоже оживают.

И теперь я не могу сидеть так же спокойно.

У меня будто жар внизу живота переместился ещё ниже…

Пульсирую между ног.

— Тимур.

— Да.

— Там не было никакой крошки или пылинки

— Не было.

— Тогда что?

— Проба.

— Какая проба.

Он не отвечает сразу. Откидывается на спинку дивана. Спокойный, как пять минут назад. Как будто между нами ничего и не происходило, и пальцы его не касались моей ноги.

А я, кажется, впервые поняла, что такое — жарко — от мужчины.

— Проба, — говорит он, — слышишь ли ты, когда я тебя касаюсь.

— И как?

— Слышишь. У тебя потрясающе тонкий слух и реакция… — медленно облизнул губы. — Сядь иначе, Ника, провоцируешь, а я не святой.

Я поменяла позу, смутившись.

— Это нечестно. Сначала говорить, сиди, как хочешь, ты у себя дома. Расслабься…

— И ты расслабилась в моём присутствии так, что перестала думать о том, что нужно себя держать в рамках. Я это оценил. И я надеюсь, это случилось потому, что я вызываю у тебя доверие, а не мысль о том, что я не важнее предмета интерьера, которому плевать, как ты сидишь: скрестив ноги, раздвинув их или спрятав, — он не дает мне сказать, продолжив. — Именно поэтому я решил проверить: доверие это или ты второе. Оказалось, доверие. —

— Нечестно так делать без предупреждения.

— Я тебя предупреждал. С первой минуты.

— Когда?

— В библиотеке. Я сказал, научу.

— Речь шла о другом.

— Всё начинается с малого. Преимущество начинать с малого в том, что когда даже чего-то большего не станет, скучаешь по тому, что было в мелочах.

— Дьявол кроется в мелочах.

— Именно.

Я смотрю на него и хочу ему ответить чем-нибудь твёрдым, дерзким, отрезвляющим.

Но одновременно с этим я хочу, чтобы он наклонился снова.

Я ненавижу себя за вторую половину и не могу справиться с ней.

— Я тогда сказала «стойте в очереди», — говорю я.

— Сказала. Очередь уже была, разве не так?

Он говорит это очень спокойно.

Не знаю, куда заведёт нас этот разговор, но, кажется, пути назад уже отрезаны.

— А ещё ты могла бы оттолкнуть мою руку. Но ты этого не сделала. И, может быть, если я захочу пойти дальше, не оттолкнёшь и в следующий раз? Очень хочется это проверить.

Глава 7

Спустя неделю

Утро плохое — звонит кто-то из управляющих заводом, в котором у отца была вторая по величине доля, и говорит мне, что они «не могут больше тянуть», что нужно «принять решение по поводу Бирюкова», и что «Глеб Михайлович, царствие небесное, в таких случаях решал кардинально». Я не знаю, кто такой Бирюков. Я даже не понимаю, по моим ли это бумагам — этот завод оформлен через какую-то прослойку, в моих папках он идёт одним пунктом из тридцати, и про Бирюкова там нет ни слова.

Бирюков саботирует ситуацию, срывает сроки и ведёт себя так, словно хочет не просто перетянуть одеяло на себя, а рвануть и прогнуть под свои условия.

Вот что я поняла.

— Вероника Глебовна, у нас совет в полдень. Нужно дать ответ сейчас.

— Подождите. Подождите минуту. Нужно рассмотреть другие варианты, я должна вникнуть.

— От вас требуется лишь одно: дать отмашку, чтобы его прищучили. Показали, кто главный.

Но я не чувствую себя главной!.

— Я вообще плохо понимаю, как можно прищучить и что подразумевается под этими словами.

— Глеб Михайлович никогда не задавал таких вопросов. Это всё поставлено на поток.

Почему я чувствую подвох? Как будто, если дам отмашку, это в итоге мне аукнется и совершенно неприятно.

— Я не Глеб Михайлович.

Тон, полный пренебрежения, а за ним —пауза.

И снова.

— Значит, мы даём добро и…

— Нет! — вскочив, почти кричу. — Я не даю добро. Я добро не даю. И… И все мои звонки записываются. И если вы без моего согласия примите решение и начнёте делать что-то, то вам придётся за это ответить!

Угроза, произнесённая из отчаяния, почти пустая.

Но она подействовала.

— Мы не хотим ничего такого, просто…

Я беру себя в руки.

С большим трудом, но беру.

— Я перезвоню позднее. В течение дня Ждите!

***

Перезваниваю Сергею Львовичу — Сергей Львович не в курсе, «это не моя зона, Вероника Глебовна», обещает узнать.

Пробую обсудить с Аркадием, но его ответ звучит ещё более скользко:

— Это операционные вопросы, не юридические. Я не вправе решать и не могу взять на себя ответственность советовать вам, как поступить. Более того, я сделаю вид, что этого разговора не было. Потому что Глеб Михайлович подобные вопросы не давал на аутсорсинг никому.

К двум часам я перезваниваю управляющему сама.

Говорю «по Бирюкову — решать буду в течение недели, передайте».

Управляющий говорит «как скажете», и в его «как скажете» ровно столько уважения, сколько в его словах «Это заметно!».

Совет переносят, но это порождает ещё больше недовольства.

К пяти звонит ещё один человек — другая фирма, но сложности теперь уже на уровне грузоперевозок.

И снова те же интонации:

«Глеб Михайлович в таких случаях…»

«Глеб Михайлович всегда…»

«Глеб Михайлович умел с такими разговаривать»

К шести часам я сижу в кабинете отца, в его кресле, перед раскрытой папкой, и слёзы текут по лицу рекой.

Я их даже не вытираю. Я не плачу по отцу — я плачу от того, что у меня нет ни одного человека, к которому я могу подойти и сказать «помоги», и чтобы этот человек не услышал в моей просьбе доказательство, что меня не надо было пускать к серьёзным делам.

Я плачу, потому что понимаю: умненькая девочка неспособна справиться там, где дела решаются не умом или законом, а иначе.

Там, где требуется показать силу и надавить авторитетом, которого у меня нет, я бессильна.

И тогда я набираю Кантемирова Тимура.

Он отвечает почти сразу же.

— Ника.

И я, может быть, оттого, что у меня уже нет ни голоса, ни сил, может быть, оттого, что я устала, всхлипываю в трубку.

Один раз. Коротко. Я тут же зажимаю рот ладонью.

— Ты дома? — отзывается он.

Сдавленно киваю:

— Угу.

— Я еду, — говорит он.

Решительно.

Резко.

На заднем фоне — хлопок двери и звук стремительных шагов.

— Я не... Я даже не сказала, в чём дело, я…

— Ника. Из того, что я о тебе знаю, ты не стала бы рыдать в трубку по пустякам. Значит, дело серьёзное. Я еду. Жди.

И кладёт трубку.

Я сижу с телефоном в руке ещё несколько минут, в слезах. Потом поднимаюсь наверх в ванную. Умываюсь холодной водой. Смотрюсь в зеркало. Лицо опухшее, глаза наливаются красным.

Я зачем-то пробую причесаться.

Бесполезно, вид от этого лучше не стал.

Бросаю. Спускаюсь обратно в кабинет, сажусь обратно в кресло, и сижу, жду…

Он приезжает через двадцать восемь минут.

Я не выхожу в прихожую, просто даю разрешение охране, чтобы его впустили.

Слышу, как он входит, сняв пальто. Прошёл по коридору. Не заходит на кухню, не сворачивает в малую гостиную.

Сразу — в кабинет.

Толкает двойную дверь. Входит.

Я поднимаю на него глаза, и опускать не хочу. Стесняться опухшего лица уже поздно.

Он стоит в дверях секунду. Молча. Смотрит на меня, как смотрит врач, оценивая, насколько всё плохо. Потом делает три шага в кабинет, обходит угол стола, и встаёт передо мной, опустив руки на плечи.