Прости, но будет больно

Я сдаю экзамены на отлично, почти не открывая учебников.

— Ты могла бы пойти со мной в дело, — говорит отец однажды за завтраком, мельком, не отрываясь от планшета. — Чисто аналитика. Сидела бы дома, считала, никакой грязи.

— Папа.

— Что — папа?

— Я не пойду в твоё дело. Ни чистое, ни грязное.

Он опускает газету. Смотрит на меня поверх очков — у него один и тот же взгляд для всех случаев, когда единственная и любимая дочь говорит что-то, чего он не одобряет. Его взгляд не меняет своей интенсивности от того, идёт ли речь о выборе платья или о выборе профессии.

— Из тебя вышел бы толк.

— Из меня вышел бы юрист с дипломом по финансам, который ненавидит и то и другое.

— А чего ты не ненавидишь?

— Пока не знаю. Дай время.

Он усмехается и возвращается к отчёту, в котором «что-то не бьётся». Тогда он просит помочь, и я помогаю, прекрасно зная, что это лишь уловка. Но всё равно помогаю, потому что это редкие моменты, когда я могу щёлкнуть отца по носу, не уронив при этом его авторитет.

Разговор закрыт до следующего раза.

Следующий раз случается примерно каждый месяц, всегда мельком и всегда заканчивается одинаково. Отец не давит. Отец вообще не давит — у него другая техника, гораздо более изматывающая: он просто продолжает предлагать, и однажды, рассчитывает он, я устану отказываться.

Я не устаю. По крайней мере, пока.

За время до следующей встречи с тем самым мужчиной со скрипичным ключом на руке у меня целых… полторы попытки начать отношения.

Первый — Антон, третий курс юридического, высокий, брюнет, с длинными ресницами и привычкой смеяться невпопад. Мы встретились дважды, а на третье свидание он не явился. В универе больше не появлялся, говорили, что он неудачно взял погонять тачку своих родителей и теперь лежит в больнице с переломами, переведясь на дистанционное образование.

Второй — Серёжа, бариста в кофейне рядом с университетом, левая рука в татуировках, голос как у радиоведущего. Он как-то резво интересуется, из какой я семьи и обижается, что я не спешу рассказывать о себе много. К тому же мне не нравится, что в его разговорах деньги — в центре всего, и роман заканчивается, так и не начавшись, как следует.

Потом в кафе появляется бариста-девушка, и я забываю о назойливом почти-ухажёре так же быстро, как забываю, сколько стоил обед на прошлой неделе.

Эти парни целуются по-разному, и каждый раз — вроде нормально.

Но ничего и близко похожего на тот жар и волнение, подобного я больше никогда не чувствовала.

Отец однажды за ужином говорит не мне, а помощнику, который у нас сидит по делу:

— Кантемиров приедет в среду. Решим с долями.

— Он был на вечере у губернатора.

Отец перестал жевать.

— У него были разногласия по земельному вопросу. Очень острые разногласия. Уверен?

— Значит, с разногласиями уже покончено или будет вот-вот. Есть фото…

Помощник протягивает отцу фото, телефон ложится на стол. Я мельком вижу фото — типичное фото, просто скучные мужчины в пиджаках.

Но взгляд цепляется.

За одного.

Высокий, черноволосый, как цыган или кавказец, с красивым профилем.

Кантемиров, его фамилия отзывается гулом в ушах и стремительным потоком крови по телу.

Я кладу вилку.

Кладу тихо, потому что в нашем доме не швыряют приборы. Прожёвываю кусок мяса, который вдруг кажется жёстким и запиваю водой. Пересохло в горле.

— Если он добился, то обходит по весу, — вскользь говорит помощник отца.

— В курсе, — говорит он и, вытерев рот салфеткой, бросает её на стол с досадой. — Что за день, одни хреновые новости!

Отец редко позволяет себе ругнуться. Значит, от этой встречи зависело многое.

— Что будем делать?

— Ничего, я сам с ним поговорю, какого хрена он продавливает то, что мы уже переиграли!

Он поднимается сразу же и хватает телефон. Звонит и удаляется…

— Тимур? Видел одно занимательное фото…

Тимур.

Кантемиров.

Я узнаю имя.

Тимур Кантемиров.

Я пробую его на вкус сначала про себя, потом — поздно ночью, в темноте, под одеялом, шёпотом. Тимур. Тимур Кантемиров.

Имя короткое и твёрдое, оно чувствуется на языке как что-то очень пряное и никак не хочет уходить. Я повторяю его несколько раз. Потом перестаю. Потом снова повторяю. Я ловлю себя на том, что мне неловко произносить его имя вслух в собственной спальне в собственной кровати, когда из одежды — совсем ничего.

Произнесённое имя оказывается интимнее любого из их прикосновений.

Иногда фамилия Кантемиров возникает в разговорах отца — деловой партнёр, иногда оппонент, иногда «сложный человек, но нужный, очень нужный

Я не задаю вопросов. Но всё запоминаю.

А однажды…

В тот день я опаздываю.

Опаздываю отчаянно — к двоюродной сестре на день рождения, в платье, которое долго выбирала, в новых туфлях, в которых ещё не привыкла ходить. На улице сыро, осень, асфальт перед домом блестит.

Всю неделю мы живём в городской квартире, пока в доме меняет паркет в гостиной и покрывают его тёмным маслом.

Я выскакиваю из подъезда, понимая, что потратила на сборы времени больше, чем планировала.

Спешу, потому что такси приехало раньше, ещё немного и уедет!

Поскальзываюсь я на втором шагу.

Каблук едет в сторону. Букет вылетает из рук. Я успеваю подумать, что сейчас будет больно, и платье жалко, и нос я, кажется, сейчас тоже разобью, потому что падаю головой вперёд.

Боже, тогда у меня точно станет нос, как у отца — большой картофелиной!

И вдруг…

Падения нет. Оно прерывается.

Миг — и я не падаю.

Меня ловят.

Точнее, перехватывают, точно и плавно.

Одной рукой за талию и второй за плечо, и одним этим движением ставят обратно на ноги, прежде чем я успеваю сообразить, что произошло.

Букет приземляется где-то в стороне с мокрым шлепком.

Я стою.

Крепкая мужская рука с татуировкой между большим и указательным пальцами лежит у меня под рёбрами.

Я поднимаю взгляд и тону в глазах.

Чёрные. Не моргают.

Близко.

— Почти к моим ногам, — говорит он. — Всё-таки настаиваешь на обучении?

Голос — тот же. Тихий. С той же ленивой ноткой, будто он не удивлён и никогда не удивлялся ничему.

Я не могу сразу ответить.

Я не могу, потому что у меня в теле включается то самое, чего я несколько месяцев не могла вспомнить и от чего постоянно просыпалась с раздражением: во сне — есть, а в реальности — нет и ничего подобного.

В каждой клеточке тела — ровный горячий гул, начавшийся под его ладонью на моих рёбрах и бегущий вверх и вниз одновременно, по позвоночнику и по бёдрам.

Это ощущение отдаёт эхом пульса в виски, в самый низ живота, где собирается тяжёлым тугим узлом.

От одной руки, взгляда и колкой фразы.

Я стою на мокром асфальте перед подъездом, в чужих руках, и тело предательски сообщает мне правду, которую я не признавать: он меня волнует до дрожи в коленях. Всегда казалось, фу, какая банальность.

Теперь эта банальность случилась со мной.

Я узнаю жар изнутри так, как узнают язык, на котором не говорили с детства и вдруг услышали в чужой стране.

— Не надейтесь, — говорю я. — Мне такие никогда не нравились.

Сама не знаю как, но у меня получается ответить.

Голос ровный. Лёгкий. С полуулыбкой, кажется.

Я в эту секунду себя уважаю по-настоящему, как редко в жизни.

Он не убирает руку.

Не спешит.

Он держит ещё одну секунду — лишнюю секунду, демонстративную, такую, после которой невозможно сделать вид, что всё было по делу, и только потом отнимает ладонь.

Медленно. С отчётливым ощущением того, как его пальцы скользят по ткани под самой грудью, прежде чем оторваться окончательно.

Я чувствую отсутствие его руки сильнее, чем перед этим — её присутствие.

— Конечно, — говорит он. — Никогда.

И усмехается.

Наклоняется и поднимает мой букет. Поправляет две потрепавшиеся розы, отряхивает от мокрого песка нижний срез. Возвращает мне в руки чистым, будто с витрины магазина. Пальцы соприкасаются на стебле — на полсекунды, не больше.

Я отдёргиваю руку быстрее, чем требуется.

Потому что это — ожог, сразу, на коже.

Он замечает.

— Тебя ждут, — говорит он, кивнув куда-то за моё плечо. Таксист действительно стоит у машины. — Иди.

— Я и так иду.

— Иди осторожнее. На этих туфлях.

— Спасибо за совет.

— Это не совет. Это рекомендация. И постарайся не цеплять всякий мусор на это платье, оно коротковато.

Он говорит это так же спокойно, как всё остальное, и за этой спокойной репликой ровно столько, чтобы я застыла на секунду, забыв, в какую сторону мне надо двигаться.

— Я не спрашивала мнения по своему платью.

— Разумеется, нет, иначе бы оно было другим.

— В пол и с паранджой?

— Обязательно в пол. С разрезом до середины бедра. Платье должно будоражить, а не раскладывать всё, как на витрине.

Вот ещё, в первый раз он высмеял поцелуй, теперь — платье.

А в следующий раз — что?!

Я разворачиваюсь слишком резко, снова едва не подвернув каблук, и иду к машине, чувствуя его взгляд на своей спине между лопаток так отчётливо, будто он положил туда ладонь.

Сажусь в такси. Захлопываю дверь.

Называю адрес. Машина трогается.

Только когда мы почти сворачиваем с моей улицы, я позволяю себе оглянуться.

Он стоит на тротуаре, там же, где поймал меня. Не смотрит вслед. Уже не смотрит — отвернулся, достаёт телефон, что-то набирает. Будто меня вообще не было только что в его руках, будто эта секунда — для него ничто…

Скорее всего, он спешил к отцу или у них назначена встреча.

Я даже не уверена, что он помнит библиотеку.

Я доезжаю до сестры, из дома перемещаемся в клуб, но вечеринка закрытая 00 только для своих. Я выпиваю два коктейля подряд, протанцовываю весь вечер с какими-то незнакомыми парнями. Компания слишком большая, а музыка — слишком громкая, чтобы запоминать имена ради одного танца.

Один танец, другой, третий…

Когда появляются напитки поинтереснее, а среди присутствующих тайком передаются таблетки для поднятия настроения, рядом со мной вырастает мужчина-глыба в чёрном костюме.

— Ника, вам пора. Уже слишком поздно. Машина уже ждёт.

Я настороженно смотрю на мужчину: никогда не видела его среди охраны отца...

Глава 3

— Вы кто? Я вас не знаю. И никуда с вами не поеду.

Мужчина замялся, словно не знает, что ещё сказать, и в итоге просто протягивает мне телефон.

— Поговорите.

— Я не

— Поговорите!

Телефон возле уха, и там голос, от которого по телу — мурашки несутся тёплой волной.

— Ника, здравствуй. Сейчас ты слушаешь меня и делаешь, что я скажу.

— Вот ещё! Кто вы

— Ты прекрасно поняла, кто я, но если принцессе так хочется, чтобы перед ней называли имя, то тебе звонит Кантемиров Тимур, близкий человек твоего отца, Седова Глеба. Так достаточно подробно?

— Я никуда не поеду. Меня ваши предложения чему-то там учиться не заинтересовали! Другую дурочку найдите, которая поведётся на эти ваши пикаперские штучки! — выпалила я.

В ответ — выдох, немного уставший, словно он раздосадован, что ему приходится тратить на меня своё драгоценное время.

Вот бы и не тратил!

— Тебе не приходит в голову, что земля не крутится только вокруг тебя, что не все мужчины спят и видят, как залезть тебе под юбку, чтобы стянуть трусики? Не приходит? А надо бы, — добавляет жёстче. — Тем более, сейчас, когда обстоятельства складываются так, что ты не можешь позволить себе быть легкомысленной и изображать из себя дурочку, которой ты не являешься.

Пауза.

— Детство закончилось, Ника.

— Я в курсе, Тимру Как ваше отчество?

— Твой отец разбился.

Я разжимаю пальцы и телефон падает вниз на плитку.

Охранник поднимает его, быстро смотрит на экран и снова протягивает мне.

— Ника? Ты слышишь?

— Бред. Это бред — шевелю губами.

— Я ждал его на встречу и не дождался. Мне только что позвонили, и, скорее всего, уже через минуту начнут звонить тебе. Все. От экономки до его правой руки, от самого мелкой ментовской сошки до игроков покрупнее.

Он как будто видел насквозь, как будто чувствовал пространство и предугадывал события за несколько мгновений до того, как они случатся.

В тот же миг мой телефон начал звенеть — настойчиво и противно.

— Этого не может быть. Как?

— Мне сказали, что он вылетел на встречку.

— Он? На встречку? С Володей?

— Не Володя, нет. Сам.

— Отец не водит сам. Никогда.

— Вообще-то водит и даже лихачит. Если ты не знаешь о какой-то стороне жизни своего отца, то это не значит, что ее нет и никогда не было. Просто таким способом он подавал тебе пример: не самой рисковать за рулем, а ездить с опытными водителями. Слышишь меня?

«Авария»

«На трассе»

«Встречка»

«Скорая приехала, но»

Я знаю эту структуру предложения. У этого предложения только одно окончание, и я не даю ему договорить.

— Где?

Кантемиров не спешит отвечать.

— Где мой отец сейчас? Прямо сейчас Где он?!

Я всё ещё не верю.

Отец не ездил без Володи никогда — после одного случая лет пять назад, когда подвела скользкая дорога, и он чуть не слетел в кювет.

После этого он сел на заднее сиденье и сказал: «Хватит».

С тех пор Володя возил его всюду — на встречи, домой, в город, к женщинам, о которых я не должна была знать и о которых догадывалась по запаху чужих духов на воротнике пиджака, который он бросал в прихожей.

И ещё одно. На встречку.

Мой отец не выезжал на встречку. Мой отец был осторожный водитель — раздражающе осторожный, я смеялась над ним, когда он на пустой ночной трассе просил держать шестьдесят и не разгонялся даже под уговоры.

— Мне ехать ещё долго, — отвечал он.

— Но это же скучно.

— Лучше быть скучным, чем мёртвым, — неизменно отвечал он и говорил водителю. — Едем на сорока, Володя. Покажем юной леди, что значит медленно, а потом еще медленнее

И так снижал до двадцати, мы ползли, как черепахи, потом плавно увеличивали до шестидесяти и казалось, что едем быстро.

Это называется игра контрастов, и я поняла её позднее.

Что значит не ценить то, что есть, и, только лишившись, понимать, как много у тебя было

Сегодня он мёртв.

Больше не скучный, но мёртвый.

И сегодня — говорят мне — он выехал на встречку.

— Ника, я отправил за тобой водителя, он доставит тебя на квартиру, где вы с отцом жили. Будь там.

— Мне нужно к отцу.

— Тебя сейчас к нему не пустят. И тебе точно не следует.

— Я хочу к нему, и мне не запретит какой-то хрен знает кто!

— Какая у тебя короткая память, я уже представился, меня вряд ли теперь можно назвать хрен знает кто. Не испытывай моё терпение, нужно решить несколько важных вопросов, а я сам, к сожалению, слишком далеко, чтобы доставить тебя домой.

— Мой дом — не квартира, мой дом это дом.

— И не поспоришь. Итак, что ты сейчас делаешь, давай повторим?

— Почему я должна тебе верить?

Мельком просматриваю звонки и сообщения.

От первого же сообщения становится горько: первый помощник отца:

«Вероника, не могу до вас дозвониться. Ваш отец погиб. Где вы? Прошу перезвоните сразу, как прочитаете.»

Значит, отца не стало, Кантемиров не врёт. Но могу ли довериться

— Почему я должна верить вам?

— Хороший вопрос, — прозвучало довольно одобрительным тоном. — Подумай, о чем я тебя прошу? Сделать что-то для меня? Или якобы на пользу твоего отца? Или дать заявление? Нет. Я прошу лишь одного: чтобы ты приехала и была в безопасности, под присмотром охраны. До утра нужно дождаться, пока выяснятся подробности произошедшего.

Ком собирается в горле. Тот самый, горячий и горький ком со слезами.

— Это могло быть покушение?

— Сейчас у меня мало данных. Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть твои догадки. Могу лишь пообещать, что выясню всё. В кратчайшие сроки.

— И почему это вам так важно.

— Смерть Глеба поставит на паузу проект, в который я вложил пол лярда, и это только начало. Как думаешь, если не брать во внимание, наше тесное общение, такие потери достаточно велики, чтобы я был очень заинтересованным, чтобы разобраться, кто помешал нам вести прибыльный проект?

Это было цинично и, как ни странно, довольно честно.

— Я поеду, держите меня в курсе.

— Иного и не будет. И ещё одно, Ника. Смотри внимательно сейчас на своё окружение. На всех, вплоть до прислуги, которая выносит мусор. В это время активизируются те, кто печётся лишь о своих интересах. Если тебя будут просить тебя помочь, подписать что-то, дать в долг или даже просто принять в гости, шли всех лесом. Это не друзья и даже не надёжные партнёры, это стервятники.

Убили отца или нет, но мне всё ещё не верится, что его нет. И можно ли верить Кантемирову?!

Глава 4

Версия, которую сообщают в течение следующих суток, приравнивается к одному: за рулём отцу стало плохо. Мне говорят, что он, видимо, почувствовал приступ, потерял ориентацию, машина пошла на встречку, дальше — встречный фургон.

Версия закрывает всё, но она мне не нравится.

Я не могу объяснить, что мне не нравится в этой версии. Всё сходится. Каждый отдельный кусочек ложится в свой паз. Просто целое получается неправильное. Будто кто-то очень умело мешает мне складывать пазл и кладёт одну деталь от другой коробки, очень похожую, ровно по краям подходящую, но другую.

Кантемиров сообщил сухо и, как мне кажется, даже немного разочаровано, что это всего лишь сердце. Неизвестно почему, но я разозлилась на него и даже не поблагодарила, невежливо скинув звонок.

Пусть, у меня горе. Я лишилась единственного любимого и близкого человека.

Я имею право горевать так, как мне хочется, даже если это выглядит некрасиво!

Потом мне позволили увидеть отца в морге. Его привели в порядок. Я тщательно игнорирую все повреждения, отметив только выражение его лица. Оно спокойное. Очки кто-то снял и положил рядом, на маленький металлический столик, и беру эти очки и кладу себе в карман пальто, и забываю о них там на следующие три недели.

***

Чужих людей в доме больше.

Я не понимаю, откуда они все взялись и почему все знают, как у нас в доме что устроено, будто работали здесь годами. Помощник отца, Сергей Львович, приходит каждое утро с папкой и просит подписи.

Юрист Аркадий раскладывает передо мной бумаги и объясняет, что у меня теперь есть много всего, но это «непростой пакет» ценных бумаг и имущества, где очень многое — в залоге и нужно «уметь вертеться», чтобы банк не забрал.

Каждое утро, в десять, я узнаю, что в этом пакете ещё один нюанс или проблема, которую мне надо немедленно решить.

Решить я пока ничего не могу. Как будто поглупела разом.

На страницах учебника всё выглядело проще, в отчётах отца — тоже, там, где лишь нужно было тыкнуть в ошибку. Но увидеть картину целиком и представить при этом целую махину, учесть все детали и последствия тех или иных решений, увы, я пока неспособна.

Я даже кофе себе сварить не могу, потому что забываю, что я его поставила, и он выкипает.

Похороны на четвёртый день.

Поминальный обед у нас в доме — на пятый.

Я не хотела в доме, но так принято.

Кладбище — старое, семейное, отец сам выбрал участок ещё двадцать лет назад, когда хоронил маму. Тогда он поставил камень на два места: её сегодня, своё на потом.

Сегодня он ложится на место, которое было «на потом». Камень оказывается кстати.

Никаких хлопот для дочери. Он всё подумал заранее, мой отец.

Я не плачу и на похоронах.

Это не выдержка. Это что-то другое, чему я не знаю названия. Будто между мной и тем, что я вижу, кто-то проложил толстое холодное стекло. Я вижу всё в деталях — раскачивающийся гроб на верёвках, чьи-то слёзы, длинный нос священника, ворон на сосне поодаль, который то взлетает, то садится, но не чувствую ровно ничего.

Не хочу чувствовать, я просто не верю.

Чувствую только одно, как мои каблуки уходят в сырую землю и постоянно переминаюсь с ноги на ногу…

Мне кажется, я вернусь домой, и через час отец выйдет из кабинета и хитро улыбнётся, протирая очки: «Здорово я придумал?» и расскажет, что это всё инсценировка для того, чтобы избежать чего-то сложного…

Я отчаянно хочу верить именно в это и потому не верю ни в гроб, ни в запах сырой земли…

Людей очень много.

Очень. Половину я знаю в лицо — те самые пиджаки, которые ходили к нам годами. Половину вижу впервые. Все подходят. Все говорят одно и то же.

— Соболезную.

— Глеб Михайлович был достойным человеком.

— Мир многое потерял в его лице.

— Держитесь, Вероника.

— Если что-нибудь нужно, звоните, мы были партнёрами, всегда можем договориться… «

— Держись.

Я киваю каждому, как болванчик, от чего у меня даже начинает болеть шея.

Сергей Львович стоит у меня за левым плечом и тихо подсказывает имена, чтобы я не путалась. «Это Котов. Это Береснев. Это Аршава, его не знаешь, но он важный. Это Полушкин, Глеб его не терпел с трудом, но нужный, удели ему больше времени…»

Я киваю и Полушкину, который оказывается чрезмерно болтлив в хвастлив не к месту, рассказывает, какую услугу он оказал моему отцу ещё задолго до моего рождения и потом смотрит так, словно ждёт чего-то в ответ прямо сейчас.

— Сергей Львович, — прошу. — Запишите, чтобы я не забыла посмотреть в гроссбухе отца, он записывал такие вещи.

Я уже не различаю лиц, голоса…

Устала, хочу домой, хочу скинуть туфли и содрать дурацкую вуаль со шляпкой, хочу увидеть отца и его хитрый взгляд, который без очков всегда кажется безобидным…

Я же его увижу, да? Это фарс, фарс… Почему фарс длится так долго?!

К середине поминального обеда я выхожу из зала, но меня тормозят даже в коридоре.

И снова — одно и то же.

Стою, разговариваю, благодарю за тёплые слова, но по ощущениеям меня уже нет в этой комнате.

Внутри пусто и гулко, как в большом доме, из которого вынесли мебель.

И тогда я его вижу.

Тимур Кантемиров.

Он стоит у дальней стены, в тени, у окна. Не подходит.

Чёрный костюм без галстука.

Левая рука вдоль бедра, расслабленная.

Ещё один пиджак, который я почему-то замечаю больше всех прочих.

Он смотрит на меня.

И почему-то кажется, что он смотрит на меня давно — не знаю, сколько.

Я не сразу отвожу глаза. Несколько секунд — больше, чем полагается на похоронах — мы смотрим друг на друга через всю комнату, мимо чужих плеч и затылков, мимо официанта с подносом.

Я почти не замечаю ладони, которая в эту секунду протягивается пожать мне руку. Я даже не помню, чью руку я жму. Я вообще не помню, было ли это пожатие или объятие

Потому что в эти секунды весь шум комнаты стихает, и единственное, что имеет значение, тёмный взгляд мужчины, стоящего в дальнем углу.

Потом я отвожу.

И почти сразу, в следующую минуту ко мне подходит другой человек.

— Вероника, — говорит он негромко. — Прости меня.

Я поднимаю глаза. Лысеющий мужчина, шире отца в плечах, грузный, в добротном тёмном костюме. Лицо знакомое и не знакомое одновременно — из тех лиц, что в детстве видела через приоткрытую дверь отцовского кабинета и не запомнила, а теперь они вдруг материализовались.

Глаза светлые, серые, в красноватых прожилках — то ли от слёз, то ли от давления. Руки большие, тяжёлые. Одну он мне протягивает, и я машинально подаю свою, и он накрывает её сверху второй ладонью — так, как делают пожилые мужчины, желая сказать без слов, что ты для них — родная.

— Я — Плесников, — говорит он. — Илья Викторович. Мы… Глеб был мне как брат. Мы были очень близки.

Фамилия отзывается в памяти неярко, тусклым огоньком. Плесников. Я точно слышала эту фамилию множество раз, но так же я знаю, что в последние годы я его не видела, то есть, это кто-то из друзей отца.

Исключительно, из друзей, не ставший партнёрами или переставший им быть.

Я даже не успеваю ответить.

— Если что-нибудь понадобится, — говорит он, не выпуская мою руку, — слышишь меня, дочка, что-нибудь, в любое время, в любой день, ты звонишь Илье Викторычу. Запомни. Не Сергею Львовичу, не юристам — Илье Викторычу, — повторяет, сократив до простого. — Глеб бы хотел, чтобы я был рядом в момент, когда вокруг остались одни лица, заинтересованные растащить всё по кусочку.

— Почему именно вы?

Он смотрит без осуждения, с каким-то почти отеческим пониманием.

— Потому что, дочка, у меня самого состояние не меньше, чем у твоего отца, а если учесть, что он весь в залогах, то и поболее будет. Еще потому, что мой бизнес никак не пересекается с бизнесом твоего отца. Мы никогда не были ни конкурентами, ни партнёрами. Потому что с настоящим другом невозможно ни конкурировать, ни строить бизнес. Настоящая дружба может быть рождена только там, где нет ни соперничества, ни жажды выгоды, запомни. Все эти… — обводит взглядом. — Глеб называл их приближёнными партнёрами. Знаешь, как говорят, держи друзей близко, а врагов — ещё ближе. А теперь подумай, кого Глеб держал очень близко и остерегайся этих людей. Всё, больше ничего не буду говорить, дочка. Заболтал тебя… На меня уже косятся другие желающие выразить соболезнования.