Прости, но будет больно

Айрин Лакс

Прости, но будет больно

Пролог

Я бежала за ним по снегу, оставляя кровавые следы.

Бежала и не верила, что бегу.

Он как-то давно, словно в другой жизни, где я ещё умела смеяться ему в лицо, сказал: ты ещё сама за мной побежишь.

Я тогда фыркнула. Сказала: не дождёшься!

А теперь я бежала.

Бежала, разбивая ступни в кровь.

Следы расцветали за мной по снегу алыми маками.

Сбитое дыхание раздирало горло, снег под ступнями уже не холодил, потому что ступни я перестала чувствовать где-то у ворот.

Босиком.

В одной его рубашке, той самой, которую он как-то бросил мне, уходя: на, помни, чем пахнет твой воздух.

Я тогда швырнула её в стену. А сейчас бежала в ней.

Он был впереди. На шаг, на полшага, на расстояние, которое я никогда не могла сократить, сколько бы ни разгонялась.

Маэстро. Хищник. Тот, кто научил меня всем правилам игры, кроме одного — как из этой игры выйти.

Глупая девочка хотела переиграть его на его же поле.

Глупая девочка проиграла ещё до того, как сделала первый ход.

— Ты без меня дышать не сможешь, — сказал он мне однажды, спокойно, без нажима, но с обещанием, от которого внутри что-то ёкнуло сладко и замерло.

— Мне такие, как ты, никогда не нравились, — ответила я и поверила себе.

А потом лежала на полу в его пустой квартире и кашляла так, что едва не выплюнула лёгкие.

Задыхалась. Цеплялась за паркет ногтями, как будто пол мог меня спасти и чем-то помочь. Не помог, я задыхалась, воздуха не было.

Был только запах его рубашки и понимание, тупое, бьющее под рёбра: он не соврал: я не могла без него дышать, я без него — вообще теперь ничего не могла.

Сволочь.

Он не соврал ни в одном слове.

И я бежала за ним по снегу не потому, что сдалась.

Я бежала, чтобы сказать ему это в лицо.

Я бежала за ним.

И задыхалась.

Всё, как он говорил.

Всё, до последней запятой, до последнего хрипа в горле — он расписал мне это наперёд, а я слушала и улыбалась, как улыбаются дети страшным сказкам: жутко, но не про меня же.

Не про меня?

Про меня.

— Постой! Стой...

Голос сорвался. Снег глотал слова раньше, чем они долетали до его спины. Он не обернулся. Не сбавил шаг.

Хлопнула дверь, взревел мотор — он ударил по газам так, будто за ним гнались не я, а все его демоны из прошлой жизни, и он наконец-то решил от них навсегда оторваться.

Фары полоснули по сугробам и ушли.

Я осталась стоять босиком посреди дороги, в одной его рубашке, с поднятой рукой, то ли угрожая ему вслед, то ли прося чего-то у пустой ночи. Рука дрожала.

Снег падал так медленно, будто висел застывшими комками в воздухе.

Он же говорил.

Он много чего говорил.

Говорил, когда смеялся мне в шею: ты сейчас храбрая, потому что не знаешь, как это будет.

Говорил, когда я в первый раз ушла: вернёшься. И я вернулась.

Говорил, когда наливал мне вино и смотрел поверх бокала: я не тот, кого выбирают. Я тот, от кого не уходят.

А когда надевал кольцо на палец — тогда я уже сдалась, тогда я уже знала, что проиграла и сама протянула ему руку, — он наклонился и сказал тихо, только мне, под музыку и чужие тосты:

— Прости. Но будет больно.

Я засмеялась.

Я. Засмеялась.

Поцеловала его в уголок рта и прошептала в ответ что-то дерзкое, не помню, что именно. Что-то про то, что я и сама умею делать больно, что ещё посмотрим, кто кого, что-то такое, чем глупые девочки отвечают на приговор, принимая его за комплимент.

Он. Говорил.

Я. Не поверила.

А теперь стояла на пустой дороге, и кольцо на пальце было тяжелее, чем вес всех ошибок и вины, лёгшей на плечи.

Он не просто ушёл, он забрал самое ценное, вырвал моё сердце из груди, и это было только начало ада…

Глава 1

Скучнее, чем сегодня в доме отца, было только на защите курсовой. Там хотя бы можно сидеть, и никто не подходил пожимать руку, повторяя одни и те же избитые фразы.

Сегодня мой отец, Глеб Михайлович Седов, отмечает шестидесятилетие.

Это значит, что весь его мир целиком ввалился в наш дом и теперь дышит коньячными парами, рассказывает друг другу анекдоты, которые устарели еще десять лет тому назад.

Мне тоже полагается быть рядом. Отец улыбается, представляя меня.

— Вероника, моя дочь.

Иногда, когда я пытаюсь улизнуть в сторону, он подзывает меня:

— Дочь, подойди.

Дочь-дочь-дочь.

От этого слова уже мозоль должна быть там, где язык стукается о зубы.

Дочь подходит, дочь улыбается, дочь выслушивает, как отец нахваливает, дочь выслушивает ответные комплименты уму и красоте, потом говорит «спасибо, мне очень приятно!»

— Запомни, важный человек. Очень, — говорит отец.

Так — он говорит почти про каждого!

Скука, от которой хочется умереть.

— Почему не отпраздновать в ресторане?

— Люди старой закалки приглашают в рестораны партнёров, а в дом зовут тех, кто особенно близок.

— То есть, в ресторане не будет праздника?

— Будет. Но там будут все эти люди плюс ещё круг лиц. Немного, дополнительно человек сто-сто двадцать, — небрежно говорит отец и вдруг вспоминает. — Ты заказала себе платье в ресторан?

— Ещё и туда?

— Обязательно. И непременно, другое, дочь Седова не должна появиться на людях в одном и том же платье, с одной и той же сумкой. Скажут, Седов экономит. Недопустимо.

Обалдеть, меня ещё и туда пригласят, как музейный экспонат.

Я с трудом удерживаю зевок. Кругом — одни пиджаки.

Чёрные пиджаки, серые пиджаки, тёмно синие, один выделяется — песочный в полоску, на лысом и высоком, как башня, Колосникове. Приятель отца, банкир, он смотрит на меня тем взглядом, которым смотрят на лоты на аукционе и прикидывают, хватит ли денег.

Судя по его взгляду, он уверен: у него — хватит.

Вот только отец меня не продаёт и не заключает сделки о браке.

По крайней мере, пока…

***

Я ускользаю через полтора часа, когда со всеми приветствиями покончено, и все перемещаются за стол. Я села подальше от отца и тихонько встаю из-за стола, когда речь заходит о две тысячи третьем годе и о том, кто кому что должен был тогда, и кто кому теперь должен. Меня тогда ещё и в помине не было, максимум, в планах, и то — не факт.

Под этот разговор можно незаметно встать, и никто не оглянется.

Именно это я и делаю.

Встаю из-за стола, подав глазами сигнал кое-кому, кто тоже скучает на этом «празднике»

У отца в доме две библиотеки. Парадная — внизу, рядом со столовой, для тех, кто заходит сфотографироваться у книжного фона. И настоящая — наверху, под лестницей в правом крыле, маленькая, тёмная, с одним окном в сад. Я с детства прячусь там от всего, от чего только можно спрятаться в этом доме.

Сегодня я прячусь не одна.

Никита поднимается за мной через пять минут. Сын одного из работников отца, если быть точной, сын директора одного из филиалов.

Никита два года меня старше. Учится где-то в Лондоне, приехал к отцу на лето. Узкий в плечах, светлый, чисто выбритый, с красивым, пожалуй, даже чересчур красивым и нежным лицом, как у мальчиков из аниме. Чувствуется, что он всячески поддерживает это сходство. Мы иногда переписываемся, но я не знала, что он тоже будет здесь. Успели перекинуться парой фраз о том, как здесь смертельно скучно.

— Я бы тебя украл.

— Тогда некому было бы укладывать чёлку.

Он не понял эту шутку, но загадочно улыбнулся.

И вот он здесь…

И я — тоже.

Он закрывает за собой дверь библиотеки и останавливается в двух шагах.

— Ника, — говорит он, и голос у него срывается на середине слога. — Ты изменилась за прошедший год.

— В лучшую сторону?

— Определенно. Я не мог отвести от тебя взгляда и даже придумал стихотворение.

— Расскажи?

— Я доведу его до совершенства, переложу на ноты и дам послушать.

Может быть, он рисовался, судя по тому, как он держался, точно рисовался. Но, наверное, многие девушки на это купились. Не знаю, купилась ли я, но хочу проверить.

Вдруг купилась? То есть, я не совсем уверена, нравится он мне или нет.

По переписке нравится, а в реальности…

Чего ломать голову? Надо просто узнать!

Я делаю шаг вперед, кладу ладонь ему на грудь, под рубашку, прямо на ключицу. Под пальцами скачет сердце — быстро, неровно, как у пойманной птицы.

Моё, оказывается, тоже скачет.

От предвкушения.

До этой минуты внутри был ровный гул скуки, такой, что хочется больно ущипнуть себя, лишь бы что-то почувствовать и не заснуть.

Сейчас от стука его сердца под моей ладонью, тепло бежит по рукам и скользит вниз, под рёбра. Я даже удивляюсь. Раньше я не верила, что от поцелуев, которых ещё не было, может так во всём теле.

Или это всё потому что отношения для меня пока под запретом?

Отец строго контролирует, чтобы я не отвлекалась.

— Мальчики, — говорил он. — Не доведут ни до чего хорошего. У них одно на уме, юбка, юбка, ещё одна юбка… Думай о себе, в первую очередь, остальное — успеешь.

И прямо сейчас я, на юбилее отца, собираюсь нарушить его запрет.

Нагло и дерзко нарушить!

Я приподнимаюсь на цыпочки и целую Никиту сама.

Он целует в ответ старательно, как сдают экзамен, к которому готовились всю неделю. Губы мягкие, чуть влажные, приоткрытые.

Я закрываю глаза и пробую забыть, что он целуется как мальчик, который думает о том, как он выглядит больше, чем старается в поцелуе.

Получается плохо.

Я стою на цыпочках, держу его за рубашку, чувствую, как у стучит сердце под моими пальцами.

— Ты красивая, очень.

Никита отрывается и смотрит в зеркало. Я так и думала, вместо того, чтобы стараться, он пялится на нас в зеркало.

Зато я вижу, как выгляжу со стороны. Шея запрокинута, потому что Никита высокий. Платье задралось. Волосы тёмной волной упали на плечи и рассыпались по ним.

— Сделаем фото?

— Потом.

Я снова тянусь за поцелуем.

Дверь открывается.

Не широко — на ладонь. Тихо. Не скрипнув. Никита не слышит. Никита целует меня в висок и шепчет что-то, слов я почти не разбираю.

Всем телом чувствую, что у двери кто-то стоит, и стоит давно — может быть, минуту или две.

За эти две минуты этот кто-то не сказал ни слова, не кашлянул, не отвернулся.

Просто стоит и смотрит.

Я медленно открываю глаза.

В дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, стоит мужчина.

Высокий, в чёрной рубашке без галстука, без пиджака — единственный во всём доме, кто посмел снять пиджак, и единственный, кому это сошло бы с рук.

Левая рука лежит вдоль бедра, расслабленная. Я не сразу различаю между большим и указательным пальцами что-то синее, выцветшее, маленькое — узор.

Потом пригляделась, это был скрипичный ключ.

Глаза у него чёрные.

Тёмные настолько, не отличить зрачок от радужки. Они словно колодцы без дна, и не моргают.

Он смотрит на меня так, как смотрит человек, который зашёл по делу, обнаружил, что в его кабинете кто-то сидит, и решает — выгнать сейчас или подождать, чем закончится.

Он выбрал подождать и, судя по усмешке, прячущейся в уголках его губ, он для себя что-то решил и пришёл к каким-то выводам.

Я не отвожу глаз.

Просто не могу.

Никита, ощутив, что поцелуй прервался, открывает глаза.

Видит того же мужчину, что и я.

Бледнеет.

С его лица схлынули волной все, до единой, краски.

Просто стал белый, как стена, глаза расширяются. Он даже попытался что-то сказать, но лишь сипло выдохнул: кхыыы…

Так, словно он этого человека знает, и знает, что он из себя представляет.

А я — нет.

Никита отшатывается так резко, что наступает мне на ногу острым каблуком ботинка по босой плюсне. Я охаю.

Он краснеет до ушей и пятится к окну, будто оттуда есть запасной выход.

Мужчина в дверях не шевелится.

Просто застыл тёмной тенью.

Медленно поднимает бокал с виски и отпивает, не говоря ни слова.

Никита прочищает горло и опускает взгляд куда-то в ковёр. Его потряхивает, и даже кончики ушей стали красными.

— Прошу прощения, — говорит Никита, блеет, как баран, который уже увидел нож в руках мясника и понял, что это значит. — Я не… Я просто.

— Иди.

Одно слово.

Тихо.

И немного лениво.

Он говорил не громче, чем блеющий Никита.

Но силы в одном слове столько, что весь воздух сжимается.

Никита срывается с места так, будто его толкнули в спину и дополнительно отвесили пинка под зад. Проходит мимо мужчины боком, не поднимая головы, задевает плечом косяк, извиняется второй раз.

Его уже нет в комнате, а из коридора доносятся извинения — уже в третий раз!

Дверь он за собой не закрывает.

Мужчина дотягивается левой рукой, не глядя, и прикрывает дверь мягко, до щелчка.

Скрипичный ключ мелькает на секунду в воздухе и опускается.

Мы остаёмся вдвоём.

Я стою на одной ноге — на той, на которую не наступили, и пытаюсь незаметно перенести вес на вторую.

Получается плохо.

Нога, на которую Никита наступил, словно слон, саднит.

И сердце от чего-то грохочет.

Я чувствую каждый удар сердца отдельным толчком в горле, в висках.

Только теперь сердце грохочет не от поцелуя, а от того, что этот мужчина и я в тесном пространстве — одни.

— Ника, — говорит он. — Вероника. Ника — красивее. Победа.

Не вопрос. Утверждение. Он знает, как меня зовут и точно знает, что я дочь Седова.

Он держится так, будто знал, что я в библиотеке не одна и вошёл сюда не случайно.

Я расправляю плечи, сглатываю. Говорю:

— Мы знакомы?

Голос у меня получается не писклявый и на том спасибо.

Он не отвечает сразу.

Он вообще не спешит говорить.

Вместо этого он отрывает плечо от косяка, делает шаг в комнату.

Всего один, ленивый шаг, после которого пространство вокруг становится его.

Сразу же воздух в библиотеке становится плотнее. Будто кто-то прибавил гравитацию…

— Нет, — говорит он. — Пока нет.

Проходит мимо меня, не задев, но мимо так, что я ощущаю его запах: что-то тёмное, горьковатое, с табачной нотой. Слишком сложное сочетание, аромат не из тех, что висят на каждом.

Мужчина подходит к окну, потом разворачивается.

— Никита, — говорит он. — Имя для собаки.

Это не реплика, обращённая будто не ко мне. Он говорит так, будто случайно обронил монетку и просто смотрит, куда она закатится.

Его слова толкаются остро мне под рёбра, вызвав учащённый стук сердца.

— Это не я выбирала ему имя, — говорю я.

— Конечно, не ты. Но именно ты выбрала делать это губами с тем, у кого имя, как у собаки, и роль — соответствующая.

Он усмехается. Усмешка у него едва заметная — лишь левым углом рта, и она не задевает выражения его глаз.

Он продолжает смотреть, не моргая. Я начинаю понимать, что он, кажется, очень редко моргает.

— Я целовалась.

— Нет, ты кое-что делала своим ртом. Это не поцелуй, так не целуются, — говорит он.

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

— Что?

— Так. Не целуются.

Он говорит это раздельно, как объясняют ребёнку, который не понял с первого раза.

Объясняет без насмешки и даже с каким-то терпением.

От его терпеливых, снисходительных интонаций мои щёки становятся красными и горячими раньше, чем я успеваю сообразить, что мне полагается возмутиться. Я возмущаюсь задним числом.

— А вы, видимо, эксперт в поцелуях?

Он молчит секунду. Две. Я успеваю пожалеть, что сказала.

— Эксперт, — говорит он наконец. — В числе прочего.

Я фыркаю. Получается не так, как хотелось — не пренебрежительно, а коротко и нервно, потому что воздуха в груди вдруг становится меньше, чем я рассчитывала.

Просто становится почти нечем дышать, и в этом виноват он — и его присутствие там, где чужим быть не положено.

— И что же вы скажете, эксперт?

Он смотрит ещё пару секунд — так, как смотрят, когда взвешивают, стоит ли вообще тратить время и слова ответ. Потом говорит:

— Ты дёшево продала то, что можно купить дороже.

Говорит — и замолкает.

Не добавив больше ничего.

Просто сказал и думай, что это значит.

Я чувствую, как у меня горят уже не только щёки, у меня уже горит шея от ключицы до подбородка, ровной горячей полосой.

— Я своими поцелуями не торгую, — говорю я.

И, потому что одной фразы оказалось мало, добавляю:

— И вообще, это не ваше дело.

Сказала и сразу же пожалела: как-то по-детски это прозвучало.

Ещё осталось высунуть язык и сказать: бе-бе-бе!

Он наклоняет голову едва заметно, ровно настолько, чтобы стало понятно, что он услышал и счёл сказанное забавным.

Не смешным.

Забавным.

Это два разных слова, и я только сейчас понимаю, какая между ними тонкая, но острая разница.

Острая, как скальпель.

— Поскольку ты спросила моё мнение, — говорит он. — Теперь это моё дело.

Он делает шаг. Один. Не ко мне ещё — в сторону кресла, мимо стола, по дуге. Будто ему просто стало удобнее так стоять. Но дуга построена так, что после этого шага окно оказывается у меня за спиной, а он — между мной и дверью.

Я замечаю это, когда он уже совсем рядом, и вся обстановка буквально кричит: я не смогу выйти, не пройдя мимо него.

А он точно не позволит выйти раньше, чем он захочет.

Я будто в ловушке, хотя ничего плохого или опасного ещё не произошло.

Просто чувствую телом: это сложнее, чем кажется на первый взгляд.

— Ваше дело?

— Любое дело, которое я считаю своим… — продолжает. — Я довожу до конца.

Жар, который начался под ключицей, теперь плавится у меня внутри — медленно, тяжело, как воск. Стекает ниже. Клубится в низу живота тёплым тугим комом, который я никогда раньше не ощущала так отчётливо и не знаю, что с ним делать.

От одних его слов. От того, как он стоит.

От того, что я не ухожу, хотя могла бы.

Я могла бы.

Или не могла?

Запуталась на ровном месте…

— И что в таком случае означает…

— Довести. До конца. Начать и за-кон-чить.

— То есть, научить? — говорю я.

Получается хрипло. Я хотела сказать это иронично, но получается короткое предложение, в котором больше вопроса, чем насмешки, а согласия больше, чем вопроса.

Я слышу себя со стороны и ужасаюсь. Он слышит меня и не подаёт виду.

Он делает ещё шаг.

Ближе. Неспешно.

Он движется так, словно у него нет ни одной причины торопиться в этой жизни.

Так, словно он всегда успевает и появляется именно тогда, когда считает нужным.

Я отчётливо вижу ткань его рубашки — тонкую, чёрную, плотно обтягивающую широкие плечи. Рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем полагалось бы в чужом доме.

Запах становится гуще и глубже — табачный, горьковатый. Мне становится неловко так, что хочется закрыться руками. Жарко так, что я чувствую, как платье прилипает к спине под лопатками.

Я оказываюсь в ловушке между книжной полкой и ним — и понимаю это окончательно, и понимаю, что могла бы сделать шаг вбок и обойти, и не делаю.

Я сделала шаг назад.

Отступила и не поняла, когда именно.

Он останавливается на расстоянии, которое считывается гораздо ближе, чем приличное. Я смотрю ему в воротник, потому что в глаза смотреть становится невозможно. Воротник чёрный, плотный, безупречно ровный.

Шея крепкая, смуглая, с синеватыми венами.

— Если ты очень хорошо меня попросишь, — говорит он.

Тихо. Прямо мне в макушку.

Боже.

Он сделал последний шаг так, что я этого совсем не поняла, и теперь между нами едва ли можно просунуть ладонь!

Я поднимаю голову, не зная, откуда у меня берётся эта смелость — поднять голову и встретиться с ним глазами на этом расстоянии.

Встретиться глазами и остаться стоять, с этим знанием, что он сейчас слышит, как у меня сбилось дыхание.

Может быть, во мне говорит отцовский характер, который иногда просыпается не вовремя. Может быть — то самое имя, которое мне дали при рождении и которое я сегодня впервые пробую одержать победу там, где даже вступать в игру не стоило.

Я смотрю ему в глаза. Чёрные. Близко.

И говорю:

— Встаньте в очередь.

Я сама удивляюсь, откуда взялись эти слова!

Что-то мелькает во взгляде и тут же пропадает.

Вспышка.

— Хорошо, — говорит он.

И всё.

Ни упрёка, ни фразы в ответ.

Я ждала иного, не знаю, чего, но ждала, а он…

Просто ушёл, оставив меня стоять в растерянности.

Разворачивается, идёт к двери, не глядя на меня больше. У двери останавливается, кладёт ладонь на ручку. Я смотрю ему в спину и не дышу.

Кажется, только что случилось нечто такое, чему я ещё не могу дать название, но оно… колоссальное.

— Глеб Михайлович, — говорит он, не оборачиваясь, — научил тебя сидеть за столом со взрослыми. Жаль, что не научил уходить из-за стола вовремя.

Это намёк на то, что я сказала лишнее?

Или что-то другое?

Ответа, разумеется, не последовало.

Он открывает дверь.

— Спускайся вниз. Тебя ищут.

И выходит.

Дверь закрывается тихо так же, как открылась.

Я стою ещё минуту, не шевелясь, потом расправляю платье. Провожу ладонью по волосам, поправляю за ухом ту прядь, которая всё время выбивается.

Еще две или три минуты восстанавливаю дыхание, которое не хочет выравниваться.

Спускаюсь в гостиную.

Отец стоит у камина, смеётся над чьей-то шуткой и держит в руке бокал, из которого вот-вот выплеснется жидкость. Видит меня и поднимает бровь:

— Где ты ходишь? Я тебя ищу полчаса.

— Отошла подышать, а потом книгу искала, о которой вспомнила, — говорю я.

— Нашла?

— Нет. Кажется, домработницы убрали, спрошу у них.

— Ты пропустила фото. Иди и наверстай упущенное.

Он отворачивается к собеседнику и забывает обо мне через секунду.

Я ищу глазами одного человека.

Того, в чёрной рубашке, который смотрит не мигая.

Я не нахожу его в гостиной. Не нахожу на террасе. Не нахожу в курительной, куда заглядываю под предлогом, что ищу одного из партнёров отца.

Я ищу наглеца, который заявил, что может научить меня целоваться.

Его нет нигде. Он, видимо, ушёл сразу же, как вышел из библиотеки. Неужели он пришёл только за этим — увидеть, как я целуюсь с Никитой, оборвать это, сказать мне несколько фраз и уйти.

Нет, не верится.

Это юбилей отца и здесь нет случайных людей.

Он сказал, здесь только те партнёры, которые близки, которым он доверяет настолько, что пускает в свой дом.

Я не знаю, как его зовут.

Я не знаю, кто он такой.

Я не знаю, зачем он приходил.

Я знаю только, что у него на левой руке скрипичный ключ и никак не могу забыть его взгляд.

Это всё, что я знаю о нём в этот вечер.

Я думала, этого так мало, мне хватит и пары дней, чтобы его забыть.

Но я ошиблась…