Шёлк, ставший парусом

Уголок рта Мэн Шэ дрогнул в чём-то, что можно было с натяжкой назвать улыбкой. В его мире, где информация ценилась выше золота, а нарушение чужих границ было высшей формулой власти, это предложение было идеальным. Его мотивация была не в богатстве, а в обладании — в том, чтобы сделать чужую глубочайшую тайну своим инструментом. Лин Юй, сам будучи мастером манипуляций, угадал эту струну безошибочно. Без единого звона монеты сделка была заключена. Тихий убийца вошёл в игру.

Лин Юй сидел в строгой, почти аскетичной каюте флагмана «Громовая Стена». Хай Дунь, бывший офицер, слушал, выпрямив спину.

— «Флотилия Призраков» — это не флот, это болезнь, — начал Лин Юй, его тон был ровным и деловым, как донесение. — Они нападают из тени и растворяются в ней. Нет строя, нет кодекса, один лишь хаос. Я предлагаю не сходку, а военную операцию.

Он разложил на столе схему, на которой стрелками и значками были обозначены роли, будто перед штабным совещанием.

— Твой флот — «Громовая Стена», «Волнорез», «Прибой» — будет главным кулаком и щитом. Мои корабли отвлекут и рассеют их внимание. А Мэн Шэ со своими людьми ударит по самому уязвимому — по тылам.

Хай Дунь молча изучал схему, его тяжёлый взгляд скользил по линиям.

— Ты описываешь их как болезнь, — наконец произнёс он, и его голос, низкий и размеренный, заполнил каюту. — Но болезнь лечат, а не вырезают мечом. В чём твой план лечения, Лин Юй? Просто разбить их в море — и они снова вырастут, как сорняк.

— Мы не просто разобьём, — парировал Лин Юй. — Мы сломаем их миф. Ты, твоя дисциплина, твой безупречный строй — вы покажете всем, что против настоящей силы их хитрости — прах. Ты восстановишь порядок. Силу — против силы, флот — против флота. А после, когда дым рассеется, те, кто останется на этих водах, будут уважать новые правила. Правила, которые установим мы с тобой.

Хай Дунь медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни алчности, ни азарта — лишь холодная, аналитическая оценка.

— Ты говоришь, как штабист, — заметил он. — Это хорошо. Хаос рождается от глупости, порядок — от расчёта. Ты будешь мозгом этой операции. — Он ткнул пальцем в схему, в центр, где был обозначен его собственный флагман. — А я буду её кулаком. Но знай: если твой расчёт окажется ошибочным, если план даст трещину… — Он замолчал, и в тишине его недоговорённость прозвучала громче любого крика. — Я раздавлю и «Призраков», и того, кто завёл меня в тупик. Понятно?

В этих последних словах был ясный, недвусмысленный намёк. Угроза была направлена не только на возможный провал, но и лично на Лин Юя. Хай Дунь давал понять: в этой игре нет неприкосновенных, и, если мозг окажется слабее кулака, он будет разбит первым. Лин Юй кивнул, не отводя глаз.

14. Свет фонарей и тень прошлого

Бай Ин не знал прошлого Фэн Хуан. Не знал её настоящего имени, не ведал о жизни Сюэ Лань. Для него она всегда была Фэн-ван — капитаном, возникшим из дыма и крови, королём Фениксом. Легенду её возвышения он слышал от старых моряков, и она обрастала подробностями с каждым пересказом.

Известно было, что началось всё с позорного положения — рабыни на корабле старого капитана. Но даже в трюме её выделяли острый ум и грамотность. Её сделали писарем, затем счётным мастером, а позже — советником по «жирным целям», чьи знания о знатных семьях и торговых путях превращали рискованные набеги в точные удары.

Перелом случился в кровавой засаде у архипелага «Песни Русалок». Имперский дозорный фрегат государства Шуйцзэ настиг их корабль «Морская Тень». Капитан пал одним из первых, сражённый шквалом арбалетных болтов. На палубе воцарился хаос — кто-то метался, кто-то готовился прыгать за борт. И тогда из-под навеса, где она вела счёт добыче, раздался не женский, а командный, рвущий глотку крик:

— Паруса на восток, к рифам «Бурых Зубьев»! Их корабль сядет на мель! Второй отряд — тушить пожар у отсека с порохом, если хотите жить!

Её приказ был настолько безошибочным, таким единственно верным в водовороте паники, что экипаж механически повиновался. Корабль, объятый дымом, рванул в сторону коварных подводных скал, где большой военный фрегат не мог последовать. Они вырвались.

Когда дым рассеялся, уцелевшие, обожжённые и окровавленные, смотрели на неё. Среди них был и Лао Хэй — тогдашний штурман и человек, чьё слово значило почти столько же, сколько приказ погибшего командира. Он шагнул вперёд, оттеснив нерешительно роптавших. Его лицо было чёрным от копоти, а в глазах горело холодное понимание.

— По старому морскому закону, — его голос, низкий и хриплый, прорезал тишину, — тот, кто повёл корабль в бою и спас ему жизнь, берёт на себя команду. Корабль и люди теперь твои. Веди. — Он не просил и не предлагал. Он констатировал факт, давая своим авторитетом легитимность её лидерству в глазах оставшейся команды.

Но не все были готовы склонить голову. Вызов бросили трое: закалённый боцман и двое его приспешников. Фэн Хуан приняла его. Сначала — в споре, где её логика и знание тактики разбили их аргументы. А затем, когда словам пришёл конец, — в открытом поединке на скользкой, залитой кровью палубе. Она не победила грубой силой — она переиграла их. В решающий момент, когда казалось, что мощь боцмана вот-вот сломит её, Лао Хэй одним движением перехватил удар, направленный ей в спину от одного из приспешников, и сбросил предателя за борт. Этот жест был понят всеми без слов. Последнего противника она обезоружила хитрым финтом, который позже стал легендарным среди её людей.

И тогда Фэн-ван установила новые законы. Не пиратский беспредел, а устав.

Добыча делится честно: доля капитана, доля офицеров, доля рядовых, доля на ремонт корабля. Пленных не пытать и не убивать. С богатых — выкуп, бедняков и мелких торговцев — отпускать с водой и провизией. На корабле запрещались азартные игры на всё имущество (главная причина драк) и пьянство в дозоре.

Эти правила, строгие, но справедливые, стали магнитом для особого сорта людей — для тех моряков, кто устал от хаоса и алчности, кто искал не просто добычи, а порядка, братства и капитана, за которым можно идти не только из страха, но и из уважения. Так родилась «Флотилия Призраков», и так Фэн Хуан из рабыни и писаря стала Фэн-ван.

Когда Фэн Хуан оставила его в Линьхае с поручением докопаться до семьи Цзи, Бай Ин сразу понял — дело пахнет не просто любопытством. Но спорить с капитаном и выпытывать мотивы было не в его правилах. Перед ним стояла чёткая задача, и он должен был её выполнить, используя свои главные таланты — перевоплощение и умение слышать то, о чём не говорят вслух.

Он начал с порта — с самого дна пищевой цепочки, где его уличная смекалка и знание языка теней давали ему неоспоримое преимущество. Он не задавал прямых вопросов, где его могли запомнить. Вместо этого он наблюдал, подбрасывал в разговоры нужные реплики и ловил обрывки фраз, плывущие в дымном воздухе портовых кабаков.

На третий день Бай Ин, перевоплотившись в матроса с южным акцентом, только что сошедшего с корабля и жаждущего спустить жалованье, ловко втёрся в компанию подвыпивших грузчиков и ночных сторожей. Его «входным билетом» стал глиняный кувшин крепкой, душистой настойки, купленной у самого причала. Он разлил её по чашкам с таким простодушным «на радостях от первой выдачи!», что никто не стал отказываться.

Его речь была немного замедленной, движения — развязными, а в глазах горел тот самый беззаботный огонёк, что располагает к болтовне.

— Эх, а вот на Складе Восьмом, у Цзи, работа — не пыльная, — хвастался один из грузчиков, уже изрядно набравшийся. — Разгрузил ночью ящик — и отдыхай три дня. Только и смотри, чтоб эти их «фарфоровые вазы» не разбились.

— Вазы? Ночью? — Бай Ин фальшиво рассмеялся, покачиваясь на табурете. — Да вы, дядя, шутите! Кто фарфор в потёмках грузит? Света не видно!

— Ясно кто! Цзи Кэдао, говорю же! — грузчик отмахнулся, как от назойливой мухи.

— Там не только вазы, — хрипло вклинился в разговор ещё один, помолчавший до этого. — Я там и лошадей видел! Добротные, боевые, не иначе.

— Да они же стоят целое состояние! — присвистнул Бай Ин, разыгрывая изумление. — Но разве это не запрещено?!

— Если тебе нужен запрещённый товар, — проскрипел первый грузчик, наклоняясь к нему так близко, что Бай Ин почувствовал запах перегара, — закажи у Цзи Кэдао, он тебе привезёт.

— Ага, как и увезёт, — грубо рассмеялся второй, обмениваясь с первым многозначительным взглядом.

— Это как это? — сыграл под полного дурачка Бай Ин, притворно хлебнув из своей чашки.

— Живой товар, парень, — хлопнул его по плечу первый грузчик, и его всего передёрнуло. — Отдалённый двенадцатый склад. — Он понизил голос до шёпота. — Только охрана там не портовая. Наёмники. Глазастые, злые.

— Почему об этом никто не узнал до сих пор? — Бай Ин наигранно выпучил глаза, изображая простодушный ужас.

— Ну, а то ты не догадываешься, малец, а! — грузчик хлопнул его по плечу уже с пьяной фамильярностью.

Бай Ин догадывался. И очень хорошо. Он лишь едва заметно усмехнулся в свою чашку. Когда есть те, кто за звонкую монету готовы покрывать тёмные делишки, бояться нечего. До определённого момента.

К концу вечера у Бай Ина сложилась первая картина: Склад № 12 — ключевой пункт для особых, явно нелегальных грузов. Охрана — частная, но не элитная, возможны «слабые звенья» в виде обиженных на низкую плату. И самое главное — расписание: основные операции проводились по ночам.

Облачившись в тёмную одежду, чтобы слиться с ночной мглой, Бай Ин отправился к указанному складу. Место оказалось на отшибе портовой зоны, обнесённое высоким частоколом, но именно эта удалённость и делала его идеальным для тёмных дел. Он не стал подбираться близко к воротам, где маячили недремлющие фигуры охранников. Вместо этого он, как тень, обогнул периметр и бесшумно забрался на одно из раскидистых деревьев на пригорке, откуда открывался вид на внутренний двор.

Он замер в листве, превратившись в часть ночи, и начал своё наблюдение. Сначала ничего не происходило, лишь изредка проходил патруль. Но ближе к глухой полуночи у ворот послышался приглушённый скрип колёс. Одна за другой к складу подъехали несколько повозок, запряжённых усталыми лошадьми.

В тусклом, желтоватом свете фонарей, что скупо освещали путь от ворот до дверей склада, Бай Ин разглядел процесс разгрузки. Грузчики, молчаливые и понурые, выносили из повозок не ящики и тюки, а людей. Мужчин и женщин, чьи тела обвисали как тряпичные куклы. Их волокли, почти несли, а некоторые шли сами, но походка у них была неуверенной, шаткой, словно они пребывали в тяжёлом сне.

«Спящие или одурманенные. Ясно», — усмехнулся он себе под нос, и в этой усмешке не было ни капли удивления, лишь холодное, профессиональное признание факта. Для него, выросшего на тёмных улицах и плававшего с пиратами, это не было новостью. Если бы контрабанда «живым товаром» не процветала, как ядовитый гриб на гнилом пне, то не существовало бы и невольничьих рынков. Но теперь у него были не просто слухи, а доказательства. И самое главное — он видел лица некоторых охранников, их манеру двигаться, слабые места в их ночном распорядке.

И тут Бай Ин замер, будто в него ударила невидимая молния. В голове со страшной ясностью всплыли обрывки той самой легенды, что он слышал от старых моряков: «Фэн-ван начала свой путь не с палубы, а с трюма. С рабыни…».

Глаза Бай Ина, всегда живые и хитрые, теперь блеснули в темноте абсолютно иным, холодным блеском. Если это предположение было верным, то теперь его задача обрела новый, личный смысл. Он собирал информацию не просто для капитана. Он копал могилу для тех, кто однажды попытался похоронить в неволе саму душу Фэн-ван.

Теперь Бай Ину оставалось выявить тех, с кем Цзи Кэдао вёл сделки. Понаблюдает за складами, портом, посмотрит, какие корабли и куда причаливают. Разговоров много в порту. Имена или прозвища будет не так сложно узнать. А уж если представится возможность, он обязательно побеседует с контрабандистами.

Теперь Бай Ину предстояла самая тонкая часть работы: выявить сеть контактов. Долговые расписки и склады были лишь статичными точками на карте; ему нужно было увидеть движущиеся по ней нити — корабли, людей, сделки. Он знал, что портовое дно хранит самые ценные тайны, и намерен был просеять его дочиста.

Но главным источником оставались разговоры. Бай Ин знал, что в мире контрабанды и теневой торговли прозвища и намёки зачастую ценнее имён. Он снова растворится в толпе — в образе то продавца рыбьего жира, то пьяного матроса, то наивного приказчика из провинции. Он будет слушать болтовню грузчиков в харчевнях, перебранку матросов, задушевные беседы трактирщиков после закрытия.

И если представится возможность — а он сделает всё, чтобы она представилась — Бай Ин обязательно «побеседует» с самими контрабандистами. Не как следователь, а как потенциальный покупатель с туго набитым кошельком и неудобными вопросами, на которые в погоне за выгодой могут проронить лишнее. Его цель была не в том, чтобы схватить за руку, а в том, чтобы нарисовать полную картину: кто, кому, что и как поставляет под крылом Цзи Кэдао.

Бай Ин оказался в грязном переулке за игорным домом «Павильон Золотого Кубика». Был вечер. Воздух здесь был спёртым от запаха пережаренного масла, дешёвых благовоний и протухшей воды из сточной канавы. Это было место, где «остывали» проигравшиеся и приходили в себя те немногие счастливчики, кому удалось вырваться из цепких ладоней фортуны с прибылью.

Бай Ин вышагивал в тщательно продуманном образе: молодой, слегка заикающийся писец из судебной канцелярии. Его поношенный синий халат был чист, но безнадёжно вышел из моды. На переносице съехали самодельные очки из бамбука и слюды, а в руках он неуклюже тащил футляр для свитков, из которого то и дело выглядывали концы кистей.

Его цель была давно вычислена — Толстый Ма, сборщик долгов и отчётности для гильдии «Алмазных Весов», каждую среду после обеда лично относивший выручку и бумаги. Бай Ин, уткнувшись носом в развёрнутый свиток с каким-то указом, начал пятясь задом отступать из переулка, будто полностью поглощённый чтением.

Расчёт был безупречным. Он «случайно» вывалился из тени прямо на пути Толстого Ма, который как раз выходил из дверей с сумрачным, озабоченным лицом. Столкновение вышло громким: футляр с грохотом шлёпнулся на булыжники, деревянные кисти разлетелись, а сам Бай Ин, запутавшись в полах халата, рухнул прямо на сборщика.

— Ой! Помилуйте, господин! Виноват, тысячу раз виноват! — залепетал он, хватая Ма за рукав, чтобы подняться, и невольно наступая тому на ногу. В этой суматохе его руки мелькнули у широкого кожаного пояса сборщика — традиционного места для кошелька и важных бумаг.

— Осёл слепой! — взревел Толстый Ма, отталкивая назойливого писца. — Прочь с дороги, пока я тебя не отправил к твоим драгоценным предкам!

Но Бай Ин уже суетился, собирая свои вещи и намеренно загромождая проход. Наклоняясь за очередной кистью, его ловкие пальцы, скрытые широкими рукавами, скользнули под пояс. Не трогая тяжёлый, набитый монетами кошель (умный вор не суёт руку в пасть тигра), он нащупал и вытащил сложенный в плотный квадрат листок, подсунув на его место смятый обрывок из своего же футляра.

Пока Бай Ин ползал на четвереньках, Толстый Ма, поправляя помятый шёлк и проверяя пряжку, бормотал, обращаясь больше к самому себе, от злости уже не следя за словами:

— …проклятый щенок Цзи Жунь! Вчера на коленях вымаливал двадцать тысяч лян на «верную ставку», клялся кровью предков! Где теперь эти деньги? Просливал всё до последнего цяня, словно мужик последнее зерно! За такие деньги Гильдия могла бы целую флотилию джонок поставить! А платить кто будет? Его мамаша-стервятница? Или папаша опять свои «глиняные горшки» со Склада Восьмого в счёт отдаст? Говорил же я Бао Ша: не связываться с этим мотом! Не успеет Луна стать полной, как ему не ноги, а плавники в Яшмовом заливе отобьют! А мне потом объясняться…

Бай Ин, наконец собрав свои кисти и прижимая искорёженный футляр, вскочил, осыпая сборщика поклонами.

— Простите, о просвещённый господин, простите неразумного! Свиток отвлёк… — его голос дрожал от подобострастия.

— Исчезни! — рявкнул Ма, машинально похлопав себя по поясу. Он почувствовал под тканью знакомый квадратик и, не став его вытаскивать и проверять на людной улице, махнул рукой в бешенстве. — Чтоб духу твоего здесь не было!

Бай Ин ещё раз низко склонился и, прикрываясь футляром как щитом, засеменил прочь. Только оказавшись в глубокой тени под аркой аптеки, он выпрямился. Тень быстрой, довольной улыбки скользнула по его лицу. Из потайного кармана в глубине широкого рукава он извлёк добычу.

Документ оказался ценнее, чем он смел надеяться. Это была не простая долговая расписка, а мини-отчёт старшего счетовода Бао Ша на имя главы гильдии «Алмазных Весов». Текст, написанный скупым, деловым почерком, гласил:

«…под гарантии клана Цзи выдано господину Цзи Жуню: 20,000 лян серебром. Срок возврата — до ближайшего полнолуния. В случае неисполнения — право взыскания переходит на товары, хранящиеся на складах под управлением Цзи Кэдао (приоритет: Склад № 3, Склад № 8). Для ускорения оборота согласовано принять в счёт долга партию „алых слитков“ (код: Х-12) из ожидаемого груза корабля Шепчущий Ли. — Бао Ша, старший счетовод Гильдии Алмазных Весов».

«Алые слитки…» — мысленно усмехнулся Бай Ин. На жаргоне линьхайских плавильщиков и контрабандистов это означало лишь одно — неучтённую, «чёрную» медь, стратегический металл, частная торговля которым каралась отрубанием головы. Теперь всё сходилось. Долги беспутного отпрыска напрямую подрывали контрабандную империю его отца, а алчная гильдия, словно стервятник, уже кружила над добычей.

В чайном салоне «Нефритовый Феникс» собирались те, кто хотел казаться мыслящим, — младшие сыновья знатных домов, начинающие поэты, философы-дилетанты. Именно здесь Бай Ин в образе Шао Юаня, молодого человека из захудалой провинции, уже полчаса тихо восхищался каллиграфией на стене, время от времени отпуская в сторону соседней компании замечания в духе: «О, какая глубина мазка!» или «Поистине, в этой чернильной тени скрывается целый мир печали».

Он заметил Цзи Хуа сразу. Одиночество, висевшее на том словно мокрый плащ, было слишком явным, чтобы не привлечь внимания профессионального наблюдателя.

Подойдя к свободному столику рядом, Бай Ин заказал тот же сорт крепкого, почти горького вина, что и у соседа. Сделав первый глоток, он поморщился и тихо, будто сам себе, процитировал строчку из полузабытого поэта:

— Горькое сладким обличьем цветёт, // Душа, утомлённая, в тень отойдёт…»

Он не смотрел на Цзи Хуа, но видел краем глаза, как тот вздрогнул, словно от прикосновения.

— Вы цитируете Су Цяо. «Элегия угасающему фонарю», — голос, прозвучавший рядом, был тихим и плоским, будто лишённым всяких эмоций. — Мало кто помнит такие строки.

— Прошу прощения, я помешал вашим размышлениям, — повернулся Бай Ин с выражением искренней, почти робкой озабоченности на лице. — Просто эти стихи… они сегодня не выходят у меня из головы. Иногда кажется, что тени в стихах живее, чем люди на солнце!

— Тени… Вы говорите о тенях, — Цзи Хуа сделал долгий глоток вина, будто пытаясь смыть с губ горькие слова. — У меня весь дом — тень. Отец — тень от скалы. Холодная, недвижимая. Стоишь под ней — и свет не виден, и дышать тяжело. Её не сдвинешь, её можно только ждать, когда сама рассыплется от времени. — Он перевёл свой уставший взгляд на Бай Ина.

— А мать? Разве материнская тень не должна быть укрытием? — мягко спросил Бай Ин, подливая ему вина естественным жестом заботливого старшего брата.

— Мать? — губы Цзи Хуа дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку. — Она — тень от трепещущего занавеса. Вечно в движении, шелестит шёлком, отбрасывает замысловатые узоры. Но попробуй ухватиться за неё, найти в ней опору — в руках останется лишь пустота и запах дорогих благовоний, заглушающих… иное.

Цзи Хуа отпил ещё, и алкоголь наконец развязал язык.

— А брат мой… — голос его стал чуть громче, с нотой острой, свежей боли. — Он — тень от пляшущего огня. Яркая, ненасытная, всё поглощающая. Мечется по стенам, кривляется, хочет стать больше самого пламени. Но ткни в неё пальцем — и она исчезнет, оставив лишь копоть да ощущение ожога.

Бай Ин мягко, с участием, которое было его лучшим актёрским достижением вечера, спросил:

— А вы… какая же ваша тень, друг мой?

Цзи Хуа замолчал, долго смотрел на тёмную поверхность вина в своей чашке, как в гадальное зеркало.

— Я? Я — тень от утреннего дыма над болотом. Бесформенная, серая, бесполезная. Чуть подует ветер перемен — и меня уже нет. Я не укрываю, не грею, не освещаю. Я лишь ненадолго застилаю то, что и без того неприглядно. А скоро и вовсе рассеюсь, и никто не заметит.

В салоне нарастал общий гул. Бай Ин почувствовал — момент предельной откровенности наступил.

— Такие мысли… им не место в столь юном сердце, — произнёс он с лёгким, заботливым упрёком. — Разве в Линьхае нет знаменитых лекарей? Ум, отравленный меланхолией, — это болезнь, а болезнь можно излечить.

Взгляд Цзи Хуа стал остекленевшим, а горькая усмешка исказила его губы.

— Лекари? Ха. Наши лекари? Они приходят по вызову отца. Отцу они готовят пилюли «Золотого дракона» — чтобы гнев его был жарким, а хватка — твёрдой. Матери — отвар «Серебряной ивы»… чтобы успокоить нервы, чтобы сон был крепким, а глаза — закрытыми для того, на что смотреть не хочется.

Он понизил голос до шёпота, полного саморазрушительной иронии.

— А мне… Мне помогает старый Вэнь, аптекарь у Восточных ворот. У него для меня… особый рецепт. «Усмиряющий настой», называет он его. Говорит, специально для меня выдерживает, чтобы «птица в груди успокоилась и перестала биться о клетку». Я не знаю, что он туда кладёт, запах странный, горьковато-сладкий.

Цзи Хуа сделал паузу, его глаза наполнились такой бездонной тоской, что даже Бай Ин на миг почувствовал ледяной холодок за спиной.

— Только он, кажется, не понимает… или делает вид, что не понимает. Птица в моей груди уже не бьётся. Она замерла. А его настой… он просто консервирует тишину. Я пью — и мне всё равно. И на отца, и на брата, и на этот проклятый город, и на себя самого. Это и есть исцеление? Тогда я давно здоров.

Он допил вино до дна и поднялся, слегка пошатываясь.

— Простите, Шао Юань. Вы слишком светлы для таких разговоров. Ищите свои тени в стихах, а не в чужих домах. В них… куда безопаснее.

Не дожидаясь ответа, Цзи Хуа кивнул и, как призрак, вышел из зала. Бай Ин остался сидеть, медленно потягивая оставшееся вино. Лицо юного философа сменилось холодной, расчётливой ясностью. Он получил больше, чем надеялся.

— Пилюля Золотого дракона… — тихо пробормотал Бай Ин себе под нос, постукивая пальцами по столу. — Тонизирующее, должно быть. Или афродизиак, чтобы старик чувствовал себя драконом в постели и в делах. Иллюзия силы.

Он прищурился, мысленно перебирая услышанное.

— А Отвар Серебряной ивы для мамаши… Классика. Успокоительное крепкое, может, даже снотворное. Значит, нервы у старухи действительно свили гнездо и треплют её изнутри.

Его взгляд стал острее, холоднее.

— И самый главный ключик… «Усмиряющий настой» старого Вэня. Хех. Видал я таких «усмиренных» с пустыми глазами в портовых борделях и задних комнат игорных домов. Горьковато-сладкий дух? На маковой основе скорее всего этот отвар. Значит, старый Вэнь не просто торговец травами. Он — хранитель. Знает, что пьют, от чего и зачем. И такому человеку всегда есть что рассказать… за правильную цену. Или под правильным давлением.

Лёгкая, беззвучная улыбка тронула губы Бай Ина. Теперь нужно было выяснить, какие именно лекари обслуживают семейство Цзи, и под каким предлогом им прописаны такие «лекарства». А со старым Вэнем… с ним обязательно нужно было побеседовать. Но не как Шао Юаню, мечтательному философу. Для такого разговора нужна была куда более жёсткая и практичная маска.

15. Лунное дыхание, рассыпанное по архивам