Полная версия
– М-м-м — протянул Родион, наводя камеру. — Последний форпост цивилизации.
В пару прыжков он преодолел жалобно скрипнувшее крыльцо и прильнул к стеклу веранды, с удовлетворением отметив в отражении, что Майка с Никитой тоже остановились.
Внутри глянцевым боком поблескивал генератор. Рядом примостились пластиковые канистры и аккуратно сложенные ящики с инвентарем. Родион подошел к двери и попробовал замок на вес, заглянул в прикрытую металлической шторкой, скважину.
– А маман времени зря не теряла Странно, как это не поперли еще.
Он и не заметил, как произнес это вслух, и лишь когда сквозь шорох ветра до него донесся резковатый голос Никиты, невольно дернул плечом.
– Никто отсюда ничего не возьмет.
– Да ладно? — он недоверчиво покосился на рыжего.
– Прохладно.
Родион оставил ковырять замок.
Тихейко не создавал впечатление сытого процветающего поселка. И тут же, буквально в нескольких километрах заброшенный лагерь, совсем нетронутый. В Питере бесхозному генератору давно бы приделали ноги. А тут за четверть века даже цветмет не привлек мародеров. Радиоточки, посуда, мебель. Все оставалось на своих местах.
– Мда уж — Родион вытер ладони о джинсы и поморщился. – Типа принципиальные?
– Типа. — Никита задумчиво закусил губу, всматриваясь куда-то сквозь корпуса. — Tieto lisää tuskaa.
– Чего? — в замешательстве вытянулся Родион.
Никита не ответил. Достал из кармана коробок, зажал в зубах спичку и на секунду замер, будто к чему-то прислушивался.
– Много будешь знать, плохо будешь спать, — закончила вместо него Майка, и Родион не понял, был ли это перевод услышанного или неумелая попытка в сарказм.
Никита вывел их к центральным воротам. Оно и понятно, в дыру меж прутьев он попросту не протиснулся бы. Должно быть, и внутрь он попал именно этим путём. Подсадил Майку, после — легко перемахнул сам. Родион на мгновение замешкался наверху, разглядывая лагерь с высоты забора. Заброшенные корпуса возвышались среди голых ив и монолитных сосен, точно надгробия на старом, поросшем бурьяном, кладбище. По спине прошелестели мурашки. Щемящее чувство пустоты сдавило ребра. Он дернулся, резко выдохнул и спрыгнул вниз.
***
В машине мать больше говорила, чем спрашивала. Скупо поинтересовалась, где и с кем он провел день. Пришлось немного приврать — рассказывать о своих похождениях Родион не спешил. Но о новых знакомых все же обмолвился.
– Ну вот, — Марго покосилась на него с легкой усмешкой, — глядишь, к отъезду обрастешь местными приятелями.
Родион пропустил ее слова мимо ушей — мать вечно пыталась выдать желаемое за действительное. Привычно дернув плечом, он уставился в окно, где в сгущающихся сумерках проплывали силуэты деревьев. Марго потянулась к панели управления, и принялась перебирать радиостанции.
Мысли так и витали вокруг лагеря, и как только на телефон посыпались первые уведомления, сигнализируя о появлении интернета, Родион вжался в кресло и открыл поисковик.
Пальцы ловко забегали по подсвеченной клавиатуре: «Пионерлагерь Лесная сказка Карелия 1987 пропавшие дети».
Однако, информации наскреблось до обидного мало. Несколько старых ссылок на региональные архивы, больше половины из которых оказались нерабочими. Пара заметок из «Северной правды» за восемьдесят седьмой о «несчастном случае во время летней смены», о том, что «пятеро детей не вернулись после того, как самовольно покинули лагерь ночью», и что «поиски продолжались до осени». Ни имен, ни фамилий. «Заблудились в лесу» — если верить газетным вырезкам.
В Лахденпохье они заехали в универмаг, обычная «Пятерочка», каких полно и в Питере. И Родион поймал себя на мысли, что его уже не раздирает от тоски при взгляде на знакомые желтые ценники.
На автомате он загрузил покупки в багажник, и так же на автомате доволок пакеты от стоянки до их шале на берегу Ладоги. Прихватив пару пачек «концентрированной картофельной химии» и газировку, при виде которой Марго перекосило так, будто она только что пожевала лимон, наконец, смог уединиться в небольшом закутке под самой крышей. Тут было все что ему нужно — спальное место, стабильный интернет, да и мать почти не поднималась.
Бросив на тумбочку телефон, а пакет с чипсами в плетеное кресло, он предусмотрительно сунул блокнот под подушку и не раздеваясь, рухнул на постель. Над головой в небольшом мансардном окне чернело небо, подсвеченное тусклым светом восходящей луны. Было слышно, как скребутся по крыше ветки. Что-то скрипело и потрескивало снаружи. Снизу доносился раздраженный голос Марго, даже вне рабочих моментов не меняющей делового тона, и густой пряный запах лазаньи с сыром.
Засосало под ложечкой, и Родион с грустью обернулся на кресло, в котором поблескивали пузатые фольгированные пакеты. Вставать не хотелось — тело налилось свинцовой усталостью, а идти вниз, под прицел материнских нравоучений, хотелось еще меньше.
Рука метнулась к телефону. Синее свечение экрана неприятно резануло по уставшим глазам. «Лагерь Лесная сказка Тихейко дети», «Тихейко пропажа людей», «1987 Карелия пионерский лагерь поиски».
Но как бы он ни тасовал запросы, поисковик упрямо выдавал один и тот же набор ссылок: пара строчек о закрытии объекта в восемьдесят восьмом «в связи с реорганизацией предприятия», да рекламные проспекты Марго, уже успевшие вылезти на первую страницу. И поверх всего — слой сетевого мусора: прочие «Лесные сказки», которых оказалось бесчисленное множество на просторах бывшего Союза, списки заброшенных санаториев и турбаз и несколько допотопных постов в ЖЖ. Последние Родион изучил особенно тщательно, но быстро разочаровался. Истории от анонимных сталкеров подозрительно смахивали на различные вариации дешевой крипипасты.
Он уже собирался закрыть вкладку, когда взгляд зацепился за синий линк на финском в самом конце страницы. Адрес какого-то архивного фонда да полторы строчки описания.
«Muinaisia hautapaikkoja ja pyhiä lehtoja Tihejkon kylän ympäristöstä…»
Родион нахмурился. Чужой незнакомый язык показался сродни эльфийскому тенгвару.
Он скопировал заголовок и кинул в переводчик.
«Древние погребальные места и священные рощи в окрестностях деревни Тихейко». Присвистнул и в предвкушении тапнул на ссылку. Та оказалась битой.
Тяжело сглотнув, Родион помассировал веки, положил телефон экраном на грудь, прикрыл глаза. Темнота оказалась неожиданно плотной, почти осязаемой и теплой, и он даже не заметил, как начал проваливаться в сон.
Словно сквозь забитую в уши вату, где-то внизу болтала по видеосвязи мать, потрескивала микроволновка, мерно гудел холодильник. Когтистые ветки осторожно скребли по черепице. Кажется, пошел снег. Первые легкие снежинки опускались на покатое мансардное окно, и с тихим шорохом скользили вниз.
Внезапный протяжный скрежет оцарапал сознание. Будто кто-то с силой провел ножом по стеклу.
Родион поморщился и открыл глаза.
Над ним, занимая почти весь проем черного мансардного оконца, зависла тень. Еще более черная, с робким абрисом ветвистой короны в мутном свете луны.
У тени не было лица, но Родион знал: она смотрит. Смотрит на него.
На мгновение показалось, будто он задыхается, легкие скрутило, и сделать вдох никак не получалось. Во рту пересохло, сделалось вязко, язык слился с небом. Наконец, прорвался первый поверхностный вздох. Низко и монотонно загудело в ушах, будто где-то внизу, под черной водой Ладоги несся, приближаясь с каждой секундой, тяжелый поезд.
Тощая черная рука, сплетенная из корней и сухожилий, испещренная мелкими древесными узелками, медленно опустилась на стекло. Кривые когти скользнули по поверхности, разрывая нарастающий гул:
Скри-и-ип скри-и-ип
В ноздри забился запах гнили, земли и прелой древесины.
– Родион — прошелестело где-то рядом.
– Родион — громом ворвалось в голову, сжимая виски.
– Просыпайся, Родя!
Он распахнул глаза, судорожно дернувшись, и больно ударился затылком о спинку кровати.
В теплых лучах прикроватного бра, над ним, с тревожным и несколько потерянным лицом, склонилась Марго.
– Да что с тобой? — впервые за последнее время в ее глазах мелькнуло что-то помимо раздражения. — Все в порядке?
От сбивчивого дыхания грудь все еще ходила ходуном, но сознание уже начало проясняться. Он приподнялся на локтях и сел.
Надо же — мать даже наверх поднялась.
– Что случилось?
– У тебя нужно спросить, — уже спокойно ответила Марго и резко выпрямилась, будто испугавшись собственных эмоций. — Виктор звонил, хотел с тобой поговорить.
– О чем?
– Понятия не имею. Сказал, ты не берешь трубку.
Родион извлек телефон из складок покрывала и взглянул на экран — четыре пропущенных от отца.
– Не слышал.
– Перезвонишь ему?
– Потом.
Мать коротко кивнула, поджав губы, и прошла к лестнице.
– Есть будешь? — она окинула взглядом нетронутые запасы в плетеном кресле. — Или принесешь себя в жертву глутамату натрия?
– В жертву, — пробурчал Родион, снова заваливаясь на кровать.
Как только пепельная макушка Марго скрылась в пролете, он достал из-под подушки блокнот и сделал несколько набросков, пока образ инфернальной твари окончательно не выветрился из памяти.
Интерлюдия
1 июня 1987 года
По стенам скользили бледно-розовые солнечные лучи, рассыпаясь сквозь ажурные занавески причудливым кружевом. Татка поморщилась от теплого света и распахнула глаза. В доме кроме нее никого не было – мать спозаранку ушла на работу. Пахло жареной картошкой и свежей зеленью. С улицы тянуло утренней свежестью.
Школьные будни закончились – позади остался третий класс, и девочка, выспавшаяся и довольная, уже лелеяла в голове новый день, полный радости и маленьких летних приключений.
Во дворе бодрой кудрявой порослью пестрели гряды, орали у соседей куры, гудели пауты. Беззаботно болтая под столом босыми пятками, Татка закидывала в рот остывшую картошку, щедро сдобренную укропом, и то и дело поглядывала на притулившиеся под кружевной занавеской на окне продолговатые ходики. Больше для проформы – куда быстрее она ориентировалась во времени по тени, отбрасываемой домом и покосившейся туалетной будкой, чем по непонятным палкам и галочкам, на месте привычных цифр. Тень предательски близко отползала к приступку, безжалостно открывая солнцу борозды молодого бурака. Девочка спохватилась, на ходу дожевывая хлебную корочку и бросилась за водой к колодцу. Не хватало еще поджарить едва взошедшую свекольную ботву! Ну и влетит тогда от матери!
Татка на неё не обижалась, видела, как тяжело ей одной. Да и разве сложно это – за огородом следить, да избу в чистоте держать. Особенно когда грязи от них двоих почти ничего.
Отца Татка не помнила. Впрочем, как и деда. Будто бы мужчин в их семье никогда и не было. Зато прекрасно помнила бабушку – высокую, седую, с морщинистым лицом песочного цвета и большими рыхлыми руками. От нее всегда пахло смолой и толчеными травами. Бабушка почти никогда не улыбалась, и Татка знала причину – у совсем еще не древней старухи во рту почти не осталось зубов.
С бабушкой жилось хорошо: и пары дней не проходило, чтобы не заявился кто-нибудь из соседей. И обязательно с гостинцем. Татке всегда казалось, что это оттого, что все любят и уважают бабушку. Ведь с момента ее ухода, гости в их доме стали редкостью.
Татка бабушку побаивалась. Хоть та и никогда не обижала внучку. Но и особым теплом не баловала.
Круглый год по определенным дням бабушка уходила в лес. Возвращалась уставшая, осунувшаяся, ни с кем не разговаривала и могла проспать несколько суток. Ни мать, ни тем более маленькая Татка ее не трогали. Конечно, в поселке только дурак или ленивый не совался в лес: кто по грибы – по ягоды, а кто и зверя добыть. Только вот Татка знала, бабушка ходила совсем не за этим.
Та зима ничем особым не выдалась: сугробы, в которых можно провалиться по грудь, стоило лишь сойти с дороги, узоры на окнах да вой ветра в печных трубах. Седьмая зима в коротенькой Таткиной жизни. И первая, которую она отчетливо запомнила.
Бабушка ушла на рассвете, когда все спали. Взяла только старый брезентовый рюкзак, да палку-клюку. И не вернулась.
Мать тогда почему-то совсем не выглядела грустной. Опустошенной, потерянной – да. Но тоски в ее глазах не было. Как не было ни бабушкиных похорон, ни голбеца на кладбище за поселком.
О случившемся они никогда не заговаривали, точно и не существовало в их семье никого, кроме них двоих. Мать работала дояркой в колхозе, Татка заканчивала первый класс.
Прошел год, другой – и Татка начала замечать, что мать, до того сторонившаяся леса, все чаще задерживает взгляд на темной кромке ельника за пустырем. А потом и вовсе стала уходить. Тихо, без слов. Словно вспомнила старую привычку.
Их участок, хоть и не последний по улице, глубже других вдавался в пустырь, забора с той стороны будто и не предполагалось. И казалось, что и сам дом медленно сползал к опушке.
***
Татка выглянула в окно прежде, чем рыжий мальчишка успел запустить в стекло сжатым в кулаке камешком. Помахала рукой и выбежала на крыльцо.
– Ну что? Дочитала?
Она кивнула и снова нырнула в дом, схватила приготовленный заранее томик «Робинзона Крузо», шустро сменила материны калоши на сандалии и выскочила во двор. Книгу она дочитала ещё на прошлой неделе, но идти в библиотеку одной не хотелось.
– Понравилось?
Паренёк лениво пожевывал травинку и снисходительно, на правах старшего товарища, поглядывал на Татку. Подмышкой у него поблескивали в солнечных лучах сразу два корешка взрослого и серьезного романа о странствиях таинственного Графа Монте-Кристо.
Татка снова кивнула.
– Ну так! Ты сейчас Жюля Верна возьми! «Таинственный остров» или «Дети капитана Гранта». Хотя – свободная рука взметнулась к вихрастому затылку и пальцы потерялись в волнистых завитках, – рановато тебе. Лучше про Тома Сойера. Там тоже приключения.
И Татка снова кивнула и расплылась в улыбке. Ей очень льстило общение такого взрослого и красивого мальчика. Пускай он старше всего на три года, но ведь это такая пропасть, когда тебе девять! Он почти на целую голову выше, сильный, справедливый. Вылитый Тимур из книжки!
Когда они свернули на центральную улицу, он сощурился, перекатил травинку языком, и чуть сбавив шаг, обернулся на лес:
– А помнишь, нам Инга Андреевна на линейке про пионерский лагерь рассказывала? Ну куда только городских берут?
Татка аж споткнулась о собственный сандалик, и обязательно бы хлопнулась в дорожную пыль, если б он не поддержал.
- Ммугу, – конечно, она помнила.
А ещё помнила, как качала головой бабушка, провожая тревожным взглядом эшелоны строительных машин.
– Ну вот! – продолжал рыжий. – Она вчера к матери приходила.
– Кто?
– Дед Пихто! – вырвалось с нетерпеливой досадой. – Ну Инга же!
– А-а
– Нам на школу две путевки дали.
Татка забыла, как дышать. При мысли о настоящем лагере, о котором она только читала и видела на киносеансах в ДК, сердце забилось быстро-быстро. Ей вдруг до коликов в животе захотелось оказаться там, среди сверстников, в мире звонких горнов, вечерних костров и песен под гитару.
– И что? – вопрос, точно робкая бабочка выпорхнул на выдохе. – Ты поедешь?
– Ага! – горделивая улыбка засияла под лучами солнца на рябом мальчишечьем лице, – На самую первую смену.
– А меня возьмут?
Мальчик пожал плечами:
– Не знаю. Скажи матери, пусть поговорит с Ингой Андреевной.
Татка лишь крепче прижала к груди книгу и молча отвела взгляд, чтобы он не видел, блеснувший в уголках глаз кристаллики слез.
***
Вечером, когда мать пришла с работы, Татка все же решилась на разговор.
Накрывая на стол, она мимоходом пересказывала поселковые новости и точно невзначай обронила:
– А Костика родители в лагерь отправляют
Мать умывалась из ковша над ведром и вдруг замерла. Вода тонкими струйками стекала с острых локтей.
– Это в какой? В лесу, который, что ли?
– Ага, – ложка слишком звонко брякнула о край тарелки. – Инга Андреевна...
Женщина рывком вытерла лицо и швырнула мокрое полотенце на лавку.
– Дура ваша Инга Андреевна.
И Татка вспыхнула от обиды. Добрая, веселая любимая Инга Андреевна
– Нет, не дура! – выкрикнула в сердцах. – Инга Андреевна не дура! Она в городе училась! В Москву ездила! А ты
Татка слишком поздно прикусила язык и теперь боязливо таращилась на мать.
Но та, казалось, вовсе не собиралась ругать дочь. На усталом лице в паутинке ранних морщинок промелькнула кривая усмешка.
– Не тот много знает, кто много ходил, – с пренебрежением фыркнула она, – а тот, кто много видел.
И, не ужиная, ушла в лес.
День третий. Часть 1
31 октября 2023 год
Грудь сдавило, словно под тяжестью воды на дне озера. Но пахло не озером. Землей. Гнилью. А еще сырым деревом и, как будто бы, растертой между пальцев хвоей. По коже скользил холодок. Шевелиться не хотелось.
Татьяна медленно открыла глаза, и сознание обожгло приступом паники. Знакомая до оскомины комната, с ободранными обоями и прокопченным потолком выглядела сейчас чужой и пугающей.
Серовато-грязный туман, сочившийся из-под половых досок, уже успел поглотить потрескавшейся печной бок, колченогий стул с грудой нестиранной одежды, стальные ножки кровати, перекошенный шкаф у стены. Вошедший во вкус тянул свои смрадные щупальца к дверному проему, где за хлипкой преградой из цветастой шторы спали девочки. Ее девочки.
Татьяна с усилием поднялась, подавив тошноту. Пространство качнулось и поплыло, закружилось воронкой. В ушах пронзительно зазвенело.
– П...прочь, – с хрипом выплюнула она в пустоту. – Пошел прочь!
Бумажные цветы на обоях потемнели, свернулись в сухую труху, обнажая дощатые стены уже вовсю бугрившиеся корой. По полу в ворохе хвойного опада и пергаментных листьев ужами извивались корни. Огромным валуном выступала из тумана печь. Потолок растворился в тяжелых сводах еловых лап, и холодное сердце поблескивало стальной точкой в их цепких объятьях.
Татьяна вскочила на ноги, ступни тут же провалились в мягкий холодный мох. Кровати больше не было. Как не было и стола у окна. И заваленного вещами стула. И шкафа. И вытертого полосатого половика. Из пелены тумана поднимались бурый вереск, и растрепанные заросли можжевельника тянули к ней обвешанные крупинками ягод лапы.
Все привычное исчезло, переродилось в чуждое ей, величественное, источавшее мощь и силу, вечное.
Татьяна закружилась, пытаясь разогнать то ли мгу, то ли морок. Но быстро выдохлась. Рванулась к дверному проему, но вместо смежной комнаты взгляд уперся в стену густого ельника.
Тяжело дыша, Татьяна опустила плечи.
– Уходи! – отчаянный шепот разорвал треск и стоны прорастающего леса. Порывом ветра донесся ответный вздох. И все стихло.
– Мама! – детский голос в звенящей тишине заставил вздрогнуть.
Не может быть!
Татьяна резко обернулась, вслушалась, заметалась между стволами, раздвигая ветви, спотыкаясь о корни, всматриваясь в сизую мглу.
Этого не могло и не должно было случиться!
– Мама… – донеслось глухим эхом, и она, не разбирая дороги, кинулась на звук, ломая сухие сучья, не чувствуя под ногами ни мха, ни выпирающих, больно врезающихся в ступни корни, ни холода земли.
– Мама…
Что-то сильное и упругое преградило путь. Перехватило поперек туловища и швырнуло во влажный опад. Воздух вышибло из легких.
Татьяна билась и царапала землю, пыталась разжать невидимую хватку, но силы таяли, словно их вытягивали вместе с дыханием.
– Юля Юленька Люлька
Имя распадалось на шепот.
Низко и удовлетворенно гудел лес.
***
Он так и заснул с включенной лампой, и теперь ее свет разгонял сумрак куда увереннее, чем бледное солнце, пробивающееся сквозь крохотное мансардное окно.
В воздухе висел сладковатый запах шампуня и горечь второсортного кофе. Мать с кем-то напряженно спорила вполголоса.
«Долбаный день сурка», – пальцы сами нащупали выключатель.
Потягиваясь, Родион лениво перевернулся на спину, убрал руки за голову, и уставился в окно. Там, на фоне хмурого неба вальяжно покачивались макушки елей.
Что-то в этой предноябрьской пасторали было не так.
Щурясь, он приподнялся на кровати, сосредоточенно всматриваясь в мутное, усыпанное мелкими каплями измороси стекло. По другую сторону окна тянулись длинные отчетливые борозды.
***
Матери на кухне не оказалось. На диване под лестницей лежали аккуратно сложенные папки с документами, рядом примостилась небольшая дорожная сумка из матовой кожи. В ванной гудел фен.
Родион сунул чашку под носик кофеварки, ткнул кнопку, и в ожидании привалился к столешнице. Зевнул и разблокировал телефон.
Экран ожил россыпью уведомлений.
«Зарецкий, ты там живой?»
«Мхом еще не оброс?»
«А медведи уже спят?»
«Северный человек, ау!?»
«А вы там на чем ездите? На оленях или на собаках?»
По губам скользнула легкая ухмылка. В голове уже созревала ответная колкость, когда взгляд зацепился за значок галереи. События вчерашнего дня медленно завозились в памяти. Он пролистал несколько фото и открыл видео – самое начало их лагерной вылазки. Камера выхватила голубую кепку Майки, дернулась, подгоняя автоматические настройки, и замерла.
Он откатил ползунок назад и всмотрелся в заросли дикого малинника прямо за забором. Там, где пару минут назад они продирались сквозь ветки, виднелся темный неясный силуэт. Пальцы скользнули по экрану, максимально увеличивая кадр. Пиксели поползли, картинка стала зернистой, но среди спутанных прутьев кустарника все еще угадывалось что-то темное. Родион прищурился. Игра света и теней? Нет, там определенно кто-то стоял
По ногам пахнуло холодом.
– Я смотрю, свежий воздух и отсутствие отвлекающих факторов благотворно влияют на подрастающий организм?
Родион и не заметил, когда вошла мать.
«Отсутствие отвлекающих факторов», – мысленно передразнил он Марго, вспоминая борозды на окне и жуткий вечерний сон. Молча подхватил чашку, опустился за стол.
– Лазанья в холодильнике.
Мать собрала в высокий пучок рассыпанные по плечам пепельные волосы.
– Мне придется отъехать.
– Далеко?
Она прищурила левый глаз и поднесла точеный пальчик к поджатым губам.
– Километров сто. Чуть больше.
– Зачем? – вырвалось больше для поддержания разговора. Куда ее понесет сегодня, Родиона совершенно не интересовало. Он попытался заново поймать кадр.
– Сувенирка встала на таможне. Перевозчик ничего толком объяснить не может, придется ехать самой.
– Ясно, – безрезультатно погоняв ролик туда-обратно, Родион отложил телефон на столешницу экраном вниз.
– Не хочешь составить компанию?
– Я? – за панорамным окном отражая низкие сизые тучи тревожно подрагивала темная гладь озера. Родион, отхлебнул из чашки и скривился – кофе был отвратительным. Впрочем, как и все здесь. – Сотка кэмэ в один конец ради чего? Ах да, ради ничего. Пожалуй, откажусь.
У самого порога Марго, обернулась, окинула взглядом интерьер кухни-гостинной, словно желая удостовериться, что ничего ли не забыла, и задержалась на Родионе, изящно выгнув бровь.
– Представляешь, бывает, люди преодолевают гораздо большие расстояния, чтобы познакомиться с культурой своих предков.
– Какие предки, мам? – он уткнулся лбом в сложенные на столешнице руки. – Мы с Каменноостровского.
***
Внизу дышала Ладога. Темная, почти свинцовая вода пестрела белыми прожилками волн. У горизонта чернели шхеры – единственное, что отделяло озеро от такого же тяжелого и беспросветного неба. У опустевшего причало одиноко грустил прогулочный катерок. Время давно перевалило за полдень.
Сырой колючий воздух щекотал лёгкие. Под полу толстовки настойчивыми порывами пробирался холодный западный ветер. Карандаш с легким шорохом метался по шершавой странице блокнота – все ярче и явственнее проявлялись очертания изломанной береговой линии и могучих сосен, почесывающих своими мохнатыми кронами рыхлые, усталые облака.
Взгляд задержался на темной гряде леса, и смутное чувство тревоги шевельнулось на периферии сознания, но тут же погасло, растворившись в серости последнего октябрьского дня.
Сквозь шум воды и крики запоздалых чаек прорвался короткий знакомый звук. Родион поднял голову, отвлекаясь от рисунка, и прислушался. Звук доносился изнутри шале и повторился снова и, как будто бы, стал настойчивее.
