Шрамы нашей любви. Тень и Свет

Кольца на её пальце стали частью тела, как новая кость или новый сустав, и эта неотделимость не ослабевала с каждым шагом, а лишь углублялась; металл помнил всё, и вязкую волну запечатывания, и сладкий жар тёмного видения, и последнюю улыбку отца, угасающую на чёрном базальте, но больше не был оковами, а стал грузом, принятым добровольно, потому что без него путь потерял бы смысл. В этой неотделимости жила память о том, кем она почти стала, и о том, кем осталась. Она чувствовала, как тёмная половина Якоря дремлет где-то на границе сознания, не исчезнувшая, не побеждённая, а лишь отступившая перед светом выбора, и знала: однажды ей придётся вернуться к ней не как к врагу, а как к части себя, которую нужно понять и приручить, прежде чем она сможет снова стоять рядом с Кэйленом, не неся ему смерть вместо исцеления.

Ашар летел низко, иногда опускаясь на редкие деревья или выступы скал, чтобы убедиться, что она следует за ним, и в этих коротких остановках было нечто большее, чем просто навигация. Птица, тёмной эльфийки стала живой нитью, связывающей тех, кто был разлучён стенами и волей Валиана, и Лирэль чувствовала, как через эту нить передаётся не слово, а состояние: упорство, ожидание, непоколебимая вера в то, что разлука временна, а связь вечна. Она думала о Найре, сидящей в абсолютной темноте и прижимающейся спиной к холодному камню, и о Каэрисе, оставшемся в зале переговоров с взглядом, в котором не было покорности. И понимала: они все сейчас идут своим путём, каждый в своей тьме, но все — к одному рассвету, и этот рассвет невозможен без того, чтобы каждый из них выстоял в одиночестве, сохранив то, что нельзя отнять ни оковами, ни стенами, ни временем.

Где-то далеко на востоке, за горизонтом, который она пока не могла увидеть, Шэдоу сидела с Кэйленом и багровые искры на её шерсти мерцали ровным ритмом, созвучным дыханию короля, который сжимал зубы и держался вопреки яду, потому что знал: она идёт… И это знание, передающееся через расстояние, через ночь, через саму ткань мира, было тем, что удерживало Лирэль на ногах, когда тело требовало остановиться и упасть. Она не могла исцелить его сейчас, не могла коснуться его кожи и позволить полю колец остановить яд, но могла поддерживать нить, не давая ей истончиться и порваться, и эта поддержка была не магией, а волей, превращённой в движение, в шаг, в дыхание, совпадающее с ритмом бегущей пумы и бьющегося сердца.

И в этом ритме шагов, в этой монотонности движения, рождалась мысль, которую она не позволяла себе сформулировать вслух, но которая жила в каждом ударе пульса: я смогу. Она почти чувствовала, как кольца откликаются на её волю, как тёмная половина Якоря, ещё недавно предлагавшая убийство, теперь дремлет послушно, уступая место свету, который она училась направлять в «слепых зонах» Святилища. Ей казалось, что ещё немного практики, ещё несколько времени в пути… И она научится не просто стабилизировать яд близостью, а вытягивать его, растворяя в свете колец так, как целительницы растворяют лихорадку в травах. Что она придёт к Кэйлену не как временное убежище, а как исцеление. Что они смогут быть вместе — по-настоящему, без страха, без оглядки на то, что её любовь может стать для него приговором. Эта мысль была не наивностью, а расчётом, основанным на том, что она уже умела: на памяти о том, как камень отпускал её, как поток подчинялся её пальцам, как тьма отступила перед выбором. Но это был расчёт, в котором не хватало одной переменной — той, о которой она ещё не знала, но которая уже ждала её у Кургана, чтобы превратить уверенность в урок, а надежду в путь длиннее, чем она могла представить.

И вместе с этой уверенностью приходило другое чувство, которое она боялась назвать вслух даже в мыслях, но которое наполняло каждый шаг теплом, похожим на возвращение домой: ей казалось, что она снова любит его. Не как Якорь, несущий функцию, не как целительница, выполняющая долг, а как женщина, которая помнит прикосновение его рук, звук его голоса, запах леса и стали, который был только его. Ей казалось, что всё, что произошло в Святилище: оковы, запечатывание, смерть отца, тёмное видение — лишь очистило это чувство от шелухи сомнений и страха, вернув ему ту чистоту, которая была до предательства, до бегства, до того, как мир разделил их на врагов и союзников. И вместе с этим чувством росла жажда, острая, почти физическая, граничащая с одержимостью: она хотела обнять его, прижаться всем телом, почувствовать, как его сердце бьётся под её ладонью, и поцеловать — любой ценой, несмотря ни на что, даже если этот поцелуй станет последним, даже если за него придётся заплатить всем, что она выстрадала. Эта жажда была сильнее разума, сильнее осторожности, сильнее самого Якоря. Она была тем топливом, которое вело её через Пустошь, когда силы иссякали, и тем обещанием, которое она давала себе с каждым шагом: я дойду, прикоснусь и буду рядом, чего бы это ни стоило.

Она гнала от себя мысль, что её слепая уверенность и жаждущая иллюзий нежность — как раз та переменная, которая всё разрушит. Что именно из-за этого её прикосновение превратится из исцеления в приговор. А поцелуй станет обратной волной, способной мгновенно остановить сердце того, кого она хочет спасти.

Но пока она шла вслед за золотыми глазами Ашара навстречу рассвету, она позволяла себе эту иллюзию, потому что без неё путь был бы невозможен, и потому что даже ложная надежда лучше, чем никакая, когда впереди ждёт тот, ради кого ты выстоял.

Пустошь не была врагом. Она была пространством между двумя состояниями — между тем, кем она была в Святилище, и тем, кем должна была стать у Кургана. Здесь, в этой ничейной земле, где не было ни стен Валиана, ни защиты древних руин, она впервые почувствовала себя не пленницей и не Якорем, а просто эльфийкой, идущей к тому, кого любит, и это ощущение было одновременно самым простым и самым трудным из всего, что она пережила. Простым — потому что в нём не было ни магии, ни интриг, ни двойных смыслов. Трудным — потому что оно требовало принять уязвимость, которую она так долго прятала за брезгливостью, стратегией и телесной памятью. И позволить себе быть слабой ровно настолько, чтобы продолжать идти, не ломаясь под весом собственной силы.

К рассвету горизонт начал светлеть, окрашиваясь в бледно-золотистые тона, и Ашар, до этого летевший низко и осторожно, поднялся выше, очерчивая в утреннем небе широкую дугу, которая указывала не просто направление, а близость цели; Лирэль почувствовала, как кольца на её пальце отозвались тихим, тёплым гулом, совершенно отличным от ночной пульсации, и поняла: Курган рядом. А вместе с ним — возможность снова быть рядом с Кэйленом… Усталость никуда не исчезла, но она перестала быть препятствием и стала фоном, на котором особенно ясно проступало: она дошла не потому, что была сильной, а потому, что позволила себе быть: птицей, памятью, любовью, которая не требовала ничего взамен, кроме того, чтобы просто продолжать идти.

И Лирэль шла навстречу рассвету и тому, кто ждал за его чертой, зная, что этот рассвет — не конец пути, а лишь первое дыхание после самой долгой ночи. И что впереди ещё много ночей… Но теперь у неё есть то, чего не было раньше: уверенность в том, что она может пройти через любую из них, не потеряв себя, даже если эта уверенность построена на иллюзии, которой суждено разбиться о правду.

Глава 16. Долгожданная встреча

Темнота в нижней келье Святилища была не просто отсутствием света. Она была физической субстанцией, тяжёлой и вязкой, давящей на лёгкие и разум. Найра сидела на холодном камне, поджав колени к груди, и слушала тишину. Она потеряла счёт времени. Может быть, прошло несколько часов. Может быть, день. А может, она просто перестала чувствовать его течение, как перестала чувствовать голод и холод. Её фиолетовые глаза, единственное, что светилось в этой тьме, были открыты, но она не видела стен… Она видела его лицо в тот момент, когда Валиан читал отчёт, когда правда вырвалась наружу. Она прижимала ладонь к предплечью, туда, где когда-то лежала его рука, и повторяла про себя одно и то же слово, как мантру, как заклинание, защищающее от безумия: жив… Он жив. Он дышит.

Сверху, где-то в глубине коридоров, хлопнула тяжёлая дверь. Затем послышался низкий, утробный рык, который заставил вибрировать даже каменные плиты пола. Это был Нокс. А следом — спокойный, размеренный шаг самого принца. Они уходили. Валиан забрал с собой зверя, оставив Святилище на попечение Безмолвных, чьи красные глаза теперь были лишены того пристального, всевидящего контроля, который исходил от их хозяина. Для стражи это было просто изменением расписания. Для тех, кто знал цену каждой секунды, это был шанс.

Дверь кельи скрипнула. Найра не вздрогнула. Послышались знакомые шаги и запах дыма, старой кожи, который ворвался в затхлый воздух вместе с узкой полоской света из коридора. Её сердце на мгновение остановилось, а потом забилось так часто, что она испугалась, что кто-то услышит. Она хотела вскочить. Хотела крикнуть ему, чтобы уходил. Хотела обнять его сквозь прутья. Но она осталась неподвижной, потому что знала: если она пошевелится, может не сдержаться.

Каэрис вошёл тихо, словно тень, отделившаяся от стены. Безмолвные стражи, оставшиеся без прямого приказа и внимания Валиана, пропустили его без вопросов. Для них он был частью мебели Святилища, незаметной и безопасной. Но для Найры он был землетрясением. Он остановился у решётки, разделяющей их. В руках у него тлела лампа. Его лицо было измождённым, глаза впавшими, но в них горел тот самый огонь, который она видела в таверне, в пещере, у водопада. Огонь вины и надежды.

— Найра, — выдохнул он. Голос хрипел, будто он не говорил несколько дней. — Прости меня.

Она не ответила. Просто смотрела на него, измеряя расстояние между решёткой и своим сердцем.

— Я ошибся, — продолжал он, опускаясь на корточки перед её камерой, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Я предал тебя. Я привёл тебя в клетку. Я смотрел, как он унижает тебя, и ничего не делал. И теперь я сижу по ту сторону решётки, и даже не могу коснуться твоей руки.

Из кармана он достал тонкую самокрутку, скрученную из остатков табака, который удалось спасти. Чиркнул огнивом. Запах горького дыма смешался с запахом сырости, создавая странное, почти домашнее ощущение. Он просунул сигарету сквозь прутья решётки, протягивая ей.

— Возьми. Хотя бы это. Хотя бы дым, который мы можем разделить.

Найра посмотрела на самокрутку. Тонкая, скрученная из остатков табака, который он, должно быть, прятал всё это время. Дым, поднимающийся между ними, был единственным теплом в этой промозглой тьме. Она хотела взять её. Но не могла. Взять — значит принять его извинения. Принять — значит простить. А простить сейчас значило бы забыть, кто они и где находятся…

Она любила его. Любила той любовью, которая не спрашивает разрешения, которая прощает даже предательство, потому что видит боль и осознание за ним. Но именно поэтому она не могла взять сигарету.

— Уходи, Каэрис, — сказала она тихо. Голос был ровным, без гнева, но твёрдым, как камень под ней. — Я не простила тебя. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь вообще простить. Но я не хочу, чтобы ты умер здесь, и тебя съели крысы.

Он замер. Самокрутка так и осталась висеть в воздухе между ними, дымящаяся тонкой струйкой.

— Я не уйду, — ответил он. Он отложил самокрутку на пол, прямо у её пальцев, и сел напротив, по другую сторону решётки. Он обхватил колени руками, положил подбородок на них и посмотрел ей в глаза. Не с мольбой. С упорством. — Я буду сидеть здесь, даже если не хочешь. Пока они не придут. Я заслужил быть рядом с тобой, даже если только через эти прутья. Даже если ты ненавидишь меня.

Найра хотела возразить. Хотела кричать, что он не имеет права, что его присутствие делает боль невыносимой. Но она молчала. Она закрыла глаза, прислонившись головой к холодной стене, и позволила ему быть здесь и сейчас. Она чувствовала тепло, которое он излучал, даже через прутья решётки. Чувствовала, как дым от сигареты поднимается к ней, смешиваясь с запахом сырости и камня. Но в этой тишине, дыме, его упрямом присутствии — это было единственное тепло, которое у неё осталось.

Где-то далеко, за стенами Святилища, за пределами зоны действия акустических оков и взглядов Валиана, ночь уже заканчивалась. Там, на востоке, Лирэль шла вслед за Ашаром, её босые ноги ступали по холодным камням Пустоши, а в груди росло чувство, которое она боялась назвать — надежда.

Курган встретил Лирэль не тишиной, а низким, вибрирующим гулом, который исходил из самой земли, словно древний камень помнил каждый шаг тех, кто когда-то искал здесь защиты. Лирэль остановилась на краю поляны, где трава была выжжена до черноты, и увидела его... Кэйлен лежал у подножия каменного монолита, бледный, как полотно, с закрытыми глазами, но даже в бессознательном состоянии его лицо сохраняло то выражение сосредоточенной воли, которое она любила больше всего на свете. Шэдоу, огромная пума с багровыми искрами на шерсти, подняла голову и зарычала — не на Лирэль, а в пустоту рядом с королём, её мышцы напряглись, готовясь к броску, но взгляд оставался прикованным к тому месту, где для человеческого глаза не было ничего, кроме воздуха.

Лирэль шагнула вперёд, игнорируя рык зверя, и опустилась на колени рядом с Кэйленом. Её руки дрожали — не от страха, а от той жажды, которая мучила её всю дорогу через Пустошь. Она коснулась его щеки, и кожа под её пальцами оказалась обжигающе горячей, пропитанной ядом, который медленно, но верно сжирал его изнутри.

— Кэйлен, — позвала она тихо, и её голос прозвучал хрипло, словно после долгого молчания. — Это я.

Его веки дрогнули. Медленно, с усилием, он открыл глаза, и в них не было сразу узнавания — только туман боли и лихорадки. Но когда его взгляд сфокусировался на её лице, в глубине чёрных глаз вспыхнула искра, яркая и живая, затмевающая всё остальное.

— Лирэль? — выдохнул он, и это имя звучало как молитва, как чудо, в которое он перестал верить. Он попытался сесть, но силы покинули его, и он снова упал на камень, однако его рука уже тянулась к ней, цепляясь за край её туники, будто боясь, что она исчезнет, если он моргнёт. — Ты пришла... Ты правда здесь.

— Я... — прошептала она, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но она не дала им воли. Вместо этого она наклонилась ближе, позволяя ему увидеть себя, почувствовать дыхание, тепло. — Я вырвалась. И я пришла к тебе.

Кэйлен посмотрел на неё так, будто видел впервые, и в этом взгляде была вся боль разлуки, вся тоска дней, проведённых в одиночестве, и вся надежда, которую он хранил, несмотря на яд.

— Я люблю тебя, — вырвалось вдруг, просто и прямо, без всяких украшений, и эти слова ударили её сильнее, чем любой удар Валиана. — Я люблю тебя, Лирэль. И я не отдам тебя никому. Ни ему, ни смерти, ни самим богам. Я заберу тебя назад. Мы уедем. Я найму лучших целителей, и сам буду бороться с этим ядом, лишь бы ты была рядом.

Он потянулся к ней, и его пальцы коснулись её лица, такие же горячие, как и прежде, но теперь в этом прикосновении не было власти, только отчаянная потребность быть ближе. Лирэль не смогла сопротивляться. Она наклонилась и поцеловала его. Это был не осторожный, нежный поцелуй первой встречи. Это был голодный, жадный поцелуй двух эльфов, которые прошли через ад и нашли друг друга на одном берегу. Она чувствовала вкус крови на его губах, запах леса и стали, который был только его, и в этот момент весь мир сузился до точки их соприкосновения. Кольца на её пальцах вспыхнули — не тем тёплым, ровным светом, который она чувствовала в Пустоши, а ярким, почти ослепительным. Она почувствовала, как энергия перетекает из неё в него — слишком быстро, слишком жадно. Ей показалось, что это исцеление. Но это было не исцеление. Это была передача. И в этой передаче было что-то тревожное, что-то, что она не могла объяснить, но что уже начало пульсировать где-то на границе сознания, как предупреждение.

Вместе с этой передачей оборвалась невидимая струна. Осознание пришло не сразу — сперва её окатило обманчивым, убаюкивающим теплом, за которым разверзлась леденящая пустота. Драконья чешуя на ключице, прежде всегда пульсировавшая первородной силой, чуткая и живая, вдруг замерла. Исчезли и жар, и холод. Не осталось ничего, кроме обычной кожи — гладкой, онемевшей, мёртвой. Будто искра её собственного естества погрузилась в вечный сон. Или отступила, сдавая позиции. И в этот миг затаившаяся на самой границе сознания тёмная ипостась Якоря шевельнулась, расправляя плечи... и безмолвно взяла верх.

Но вдруг Кэйлен вздрогнул. Его тело напряглось, пальцы, державшие её лицо, ослабли, а затем судорожно сжались. Он отдёрнулся, тяжело дыша, и в его глазах мелькнула не радость, а растерянность и боль.

— Что... что случилось? — прохрипел он, прижимая руку к груди. — Мне стало... холодно. Внутри. Как будто лёд...

Он попытался приподняться, но силы оставили его. Его глаза метнулись по сторонам, пытаясь увидеть то, на что смотрела Лирэль.

— Лирэль... что происходит? Ты смотришь в пустоту. Кто там?

Лирэль замерла, не понимая. Яд? Нет, яд давал жар. Откуда холод?

И тогда она услышала голос. Тихий, ровный, звучащий не из воздуха, а прямо в её сознании, словно эхо давней памяти.

— Холод идёт не от яда, Лирэль. Он идёт от прошлого...

Она резко обернулась. Воздух рядом с Кэйленом сгустился, замерцал, и из этого мерцания, как из тумана, начал проступать силуэт. Сначала — очертания плеч, затем рук, и после лица. Лирэль узнала его до того, как он полностью обрёл форму. Светлый эльф с длинными, струящимися серебром волосами, изящный и прекрасный, как статуя, высеченная из лунного камня. Его одежда была белой, почти сияющей в сумерках. Но в его глазах не было любви. Только бесконечная, тихая печаль и холодная ясность.

Вэйн. Он восстал из небытия. Не ради искупления или примирения. Он вернулся, чтобы стать её личным палачом и напомнить, как высока цена её выбора. Теперь он делил с ней её собственный разум. Кольца стали для него проводником: Жизнь и Смерть, замкнутые в вечный Баланс. Эльф, который мёртв, превратился в неотъемлемую часть всего этого, что сковывало её палец.

Шэдоу зарычала громче, её шерсть встала дыбом, но она не нападала, лишь пятилась назад, чувствуя присутствие, которое нарушало законы природы. Кэйлен же смотрел только на Лирэль, пытаясь понять, почему она так побледнела и кого видит в пустоте.

— Вэйн? — мысленно выдохнула она. Голос её дрогнул от смеси шока и неверия. Она отшатнулась, едва не упав. Её сердце пропустило удар, а затем забилось так часто, что стало трудно дышать. Она не верила своим глазам. Она не верила своим чувствам. — Но ты... ты умер.

— Да, — ответил он, и его губы едва шевельнулись. — Я умер. Но смерть — не конец для тех, кто связан с Якорем.

Он сделал шаг ближе, и Лирэль почувствовала, как воздух вокруг него стал гуще, тяжелее. Вэйн протянул руку и взял её ладонь — ту самую, на которой тяжелели кольца. Его пальцы были ледяными, но живыми. Он медленно, почти ритуально, прижал её руку к своей груди, туда, где под тонкой тканью камзола билось сердце.

Лирэль ахнула. Сердце билось. Ровно. Спокойно. Живое.

— Чувствуешь? — спросил Вэйн, и его голос звучал теперь и в её ушах, и в голове одновременно. — Оно бьётся. Хотя моё тело давно сгнило. Хотя я должен быть прахом.

— Как? — выдохнула она, не в силах отвести взгляд от его лица, такого знакомого и такого чужого одновременно.

— Потому что баланс нарушен, — сказал он тихо. — Но не так, как ты думаешь. Я умер не от твоей любви, Лирэль. Ты никогда не любила меня. Ты выбрала свободу. Моя смерть — это цена того, что ты бросила меня, а я не смог успокоиться.

Лирэль хотела выдернуть руку, но не могла. Холод от его кожи проникал в неё, смешиваясь с жаром колец, создавая невыносимый контраст.

— Зачем ты здесь? — прошептала она, и в её голосе прорезался гнев. — Чтобы упрекнуть меня?

— Чтобы показать тебе цену выбора, — сказал Вэйн. — Смотри...

Мир вокруг поплыл, теряя краски. Камни Кургана, рычание Шэдоу, тяжёлое дыхание Кэйлена — всё это растворилось в белой пелене, и она оказалась не на поляне, а в пространстве, где время текло иначе.

Перед ней возник образ. Она увидела себя и Кэйлена. Они были в Цитадели. Свет падал из высоких окон, окрашивая каменный пол в золотистый цвет. Кэйлен сидел рядом с ней, его лицо было спокойным, дыхание ровным. Он улыбался — той улыбкой, которую она так любила. Валиан стоял в тени трона, но не вмешивался. Она держала Кэйлена за руку, и его пальцы были тёплыми, живыми. Яд покинул его навсегда.

— Если ты откажешься от него сейчас, — продолжал Вэйн, и его фигура проступила рядом с видением, — Валиан не тронет его. Ты вернёшься к нему добровольно, примешь его условия и станешь его Якорем в Цитадели, Кэйлен сможет жить рядом с тобой. В одном городе, крепости и твоя близость будет стабилизировать яд. Баланс сохранится. Валиан получит то, чего желает: контроль над тобой. А Кэйлен получит жизнь...

Затем картина сменилась. Курган... Кровь на камнях. И Кэйлен — неподвижный, с открытыми глазами, в которых больше не было света. Валиан стоял над ним, его лицо было холодным, торжествующим. Его рука всё ещё сжимала клинок, который пронзил сердце короля.

— Если ты останешься сейчас, выберешь побег и свободу. Валиан придёт... И он убьёт Кэйлена. Не в честном бою, а как слабую мишень, чтобы добить тебя окончательно. Чтобы доказать, что твоя свобода стоит жизни короля.

Белая пелена рассеялась. Лирэль снова стояла на поляне, перед Кэйленом, который смотрел на неё с тревогой.

— Выбор прост, — сказал Вэйн, отступая в тень. — Или ты остаёшься с ним сейчас, и хоронишь его. Или ты возвращаешься к Валиану, и убеждаешь его жить в Цитадели. Учишься управлять кольцами... Чтобы научиться главному... Контролировать баланс жизни и смерти, тогда ты сможешь быть с ним по-настоящему. Ты будешь самая сильная и независимая от кого-либо...

Кэйлен кашлянул, и этот звук вернул Лирэль к реальности.

— Лирэль? Кто здесь? — спросил он слабо. — Почему мне так холодно?

Вэйн отпустил её руку, и холод остался на её коже, как клеймо.

— Прими решение, — прошептал он, и его голос растворился в ветре. — Пока не стало слишком поздно.

Лирэль посмотрела на Кэйлена, на его бледное лицо, на руку, протянутую к ней. Она знала теперь: остаться с ним, значит подписать ему смертный приговор рукой Валиана. Вернуться к врагу, значит предать своё сердце, но сохранить жизнь. И дать шанс на будущее, где они смогут быть вместе по-настоящему.

Она медленно высвободила свою руку из его слабой хватки. Кэйлен посмотрел на неё с недоумением, затем с болью.

— Лирэль? — прошептал он. — Что ты делаешь?

Она не ответила сразу. Её горло сжалось так, что она не могла говорить. Вместо этого она опустилась на колени рядом с ним, взяла его лицо в ладони — горячее, обжигающее ядом, и посмотрела ему в глаза. В те самые глаза, которые она любила больше всего на свете.

— Прости меня, — прошептала она, и слёзы наконец прорвались, горячие и солёные. — Прости меня, Кэйлен. Я не могу остаться.

— Почему? — Его голос дрогнул. Он попытался сесть, но силы покинули его, и он снова упал на камень. — Ты только что пришла. Ты сказала, что вырвалась. Что мы будем вместе.

— Нет, я целительница и должна была спасти тебя, это мой долг, — сказала она, и её голос сорвался.

— Что ты имеешь в виду? — Он схватил её за запястье, и в его пальцах не было власти, только отчаяние. — Лирэль, объясни. Пожалуйста. Не уходи. Не бросай меня.

Глаза закрылись сами собой. Ей никогда не растолковать ему эту изнанку. Как признаться, что её присутствие защищает его, но её близость — отравляет? Если она не подчинится, Валиан просто придёт и прикончит его. Спасти его можно только одним способом: предать его, предать себя и разрушить всё.

— Если я останусь… — Она выдавила эти слова сквозь силу, едва сдерживая дрожь. — Случится непоправимое. Он явится за мной. И я не вынесу, если ты попадёшь под удар.

Кэйлен замер. Его глаза расширились, и в них вспыхнул гнев — не на неё, а на ситуацию, Валиана, собственную беспомощность.

— Тогда пусть приходит, — прохрипел он. — Я буду бороться. Я защищу тебя.

— Ты не можешь бороться, — сказала она, и её голос стал твёрдым, хотя внутри всё рушилось. — Ты едва дышишь. Яд убивает тебя. Ты не сможешь даже встать, не то что сражаться с ним.

— Лирэль... — Он попытался подняться, но тело предало его. Он упал обратно на камень, тяжело дыша. — Не делай этого. Не оставляй меня.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб — нежно, как прощание, как благословение. Её губы были холодными, а его кожа — обжигающе горячей.

— Я не оставляю тебя, — прошептала она себе. — Я спасаю тебя. Даже если ты этого не понимаешь. Даже если ты будешь ненавидеть меня за это.