Рисуя счастье

Он посмотрел на меня с весёлым прищуром. И вдруг рассмеялся:

– К любовнице, как ты говоришь.

Смех громкий, открытый, торжествующий. Ему нравилось. Ему чертовски нравилось это всё. Я знаю, он думал: «Она знает. Она ругается. Но она здесь. Она никуда не ушла. Значит, можно всё».

– Так и есть, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ну что, потрахался?

– Дааа, – он довольно потянулся. – Она мне так быстренько всё сделала.

– Как обычно, долго у тебя и не бывает, – сказала я, сама от себя не ожидая этой колкости.

Он засмеялся ещё громче.

– Да, я не успевал за ней! Так хорошо она мне ротиком...

– Я заметила, ты после неё всегда довольный возвращаешься. Как пёс, которому бросили кость. – Только кость – это я. Которую он уже обглодал и выкинул. – Только не могу понять: зачем ты вообще возвращаешься?

– Здесь тоже хочу, – и игриво подмигнул.

– Я так и поняла. Что ты хотел и тут, и там. Но здесь-то тебе уже не дают. Какой смысл?

Я смотрела на него и чувствовала не боль. Не злость. Тошноту. Физическую тошноту от того, что этот человек – отец моих детей. Что я спала с ним пятнадцать лет. Что целовала эти губы, которые сейчас с таким смаком рассказывают про чужой рот.

– Я вообще в другом месте был. И пусть твои доносчики фотографии пришлют. Потом пришлют, где я на самом деле был, и мы все над тобой посмеёмся.

– Мы – это кто?

– Потом узнаешь.

«Потом узнаешь». Его коронная фраза. Когда нечего сказать, можно бросить туманную угрозу и уйти в закат. Только это «потом» никогда не наступает.

– Хорошо, – кивнула я.

– Пока ты сидишь, кукурузу охраняешь, в кровати лежишь... – он замолчал, многозначительно глядя на меня.

– Пока я лежу, то что? – я подалась вперёд. – Пока я лежу, она лижет?

Мы оба засмеялись. Я – потому что это был единственный способ не заплакать. Он – потому что ему нравилось, что мы это обсуждаем. Что я втянута в его игру. Что я – часть его спектакля, даже когда играю против него.

– ЧуднАя ты, – сказал он ласково. И снова потянулся ко мне.

– ЧУдная. Чуд-на-я. И руки убери.

– Если честно, нет у меня никакой любовницы. Я отъезжал по делам.

– Нет, по голосу я понимаю: сейчас ты, наконец-то, правду рассказал. Посмотри на себя, какой счастливый. Прямо светишься, как начищенный самовар.

Он и правда сиял. Довольный, как сытый кот.

– Ответь. Я просто правда не понимаю: почему ты возвращаешься домой и меня ещё пытаешься потрогать?

– Пройдёт время, и мы будем вместе смеяться над этим.

– О, ты мне это и после свадьбы говорил. Когда я твои сообщения нашла. До сих пор не смешно, знаешь ли.

Он не слушал. Он был в своей Вселенной, где гравитация работала только на него, где планеты вращались вокруг него одного.

– Ты очень счастливый. Езжай к Катюхе. Надо ей спасибо написать. Уезжал агрессивный муж, а вернулся – счастливый.

– Мне просто смешно. Нет у меня никакой Катюхи. Твои информаторы тебе врут. Нам просто все завидуют. Поэтому передают тебе всякую ерунду, а ты и веришь.

– Конечно. Все завидуют нашей идеальной семье.

Он не уловил сарказма. Или сделал вид, что не уловил.

Он положил мне руку на талию.

– Пойдём со мной.

– Отстань. Езжай к Катюхе. Я тебя не люблю, ты меня не любишь, вам вместе хорошо – ну и будьте вместе.

– Ты такая хорошая.

– Я хорошая? Час назад ты другое говорил.

– А что я говорил? Я уже забыл.

– Что мне капец.

– А, это. И Саше твоему капец.

– Почему ты к нему прицепился?

– Я видел, как он на тебя смотрит. Смотри у меня.

– Убери руки! – я снова сбросила его ладонь. – Не трогай меня! Иди спать. Я хочу спать. Мне завтра рано вставать.

– Слушай, – он вдруг сменил тему, как будто мы обсуждали погоду. – У меня предложение. Давай теперь вместе бегать по утрам.

Я уставилась на него. Бегать? Вместе? После того, как он только что угрожал убить моего друга и рассказывал про минет любовницы?

– Нет.

– Ты что, меня стесняешься?

– Конечно, – я решила бить в ответ. – Ты выглядишь как беременный. Так твой отец говорит.

– Ну почему?

– Нет. Я люблю бегать одна. Не хочу ни с кем.

– Просто я люблю тебя.

От этих слов, произнесённых после всего, что было, меня замутило с новой силой. Слово «люблю» в его устах звучало как «терпи» или «молчи» или «не смей уходить».

– Можешь меня не трогать?

– Не могу.

– ЧуднАя ты девка.

– Девкой Катюху будешь называть.

– Соперница твоя, – он снова засмеялся.

Я закрыла глаза. Спорить было бесполезно. Он в своей реальности. В реальности, где он – король, а я – истеричка, которая «сама всё придумала».

– Соперница?.. – выдохнула я. – Да я не хочу с тобой больше ничего. Понимаешь? Не хочу! Может, мне переехать?

– Куда?

– Куда ты меня постоянно посылаешь? К родителям?

– Хорошо, езжай. Мы с детьми здесь будем.

– Хорошо. Буду приезжать по воскресеньям. – Я говорила это и понимала, что он не верит ни единому моему слову. Он не верит, что я уйду. Он уверен: я никуда не денусь. – А сейчас иди спать. Хватит меня трогать!

– Но я хочу тебя.

– А я не хочу тебя. – Я говорила медленно, разделяя слова. – Тебе что, Кати не хватило? Я хочу спать.

– Ну какая Катя? Не нужна мне никакая Катя. Я только тебя люблю.

– Нет, ты меня не любишь. И я тебя не люблю. И не хочу. Я хочу спать. Я хочу спать. Я хочу спать.

Я повторяла это, как мантру, как заклинание, как попытку построить вокруг себя стену из собственного голоса.

– Ты просто надо мной издеваешься.

Он снова потянулся к моим бёдрам. Я оттолкнула его ногой.

– Хватит толкать меня своими короткими ногами.

– Короткими? Ну и иди туда, где длинные.

– Нет.

– Может, мне уйти?

– Куда?

– В сауну. На деловые переговоры. Как ты. Только не звони и не контролируй. Я хочу спать. Убери руки с моих коротких ног.

Он засмеялся.

Я не знала, сколько это продолжалось. Час? Полтора? Он уходил, возвращался, снова садился на край кровати, что-то говорил, трогал, смеялся. Как ребёнок, который проверяет границы дозволенного. Только ребёнок растёт. А он – нет.

Я уже не реагировала. Лежала, свернувшись калачиком, и смотрела в стену.

Я думала: «Господи, сделай так, чтобы он ушёл. Дай мне пять часов сна. Пять часов, и я выдержу. Пять часов, и завтра я снова буду сильной».

Наконец он сдался.

Дверь закрылась.

Я лежала, боясь пошевелиться, боясь, что он вернётся. Слушала тишину. Тишину, в которой я наконец могла услышать себя. И услышала: «Скоро. Осталось немного». Потом повернулась на другой бок и провалилась в сон, как в чёрную воду.

***

Будильник зазвонил в пять.

Я открыла глаза и несколько секунд не понимала, где я. Потом память вернулась – ударом, волной тошноты, тяжёлым мазком чёрной краски по чистому холсту утра.

Я встала. Надела спортивные штаны мятного цвета и белую футболку. Самые простые вещи. В которых я – просто я. Не жена, не мать, не лошадь, которую запрягли. Просто женщина, которая бежит.

Вышла на улицу. Ноги понесли сами. Я бежала по набережной, слушала, как стучат кроссовки по асфальту – ритмично, успокаивающе, как метроном, отсчитывающий секунды до свободы – и думала:

«Он сломал меня. Он думает, что сломал».

Я бежала быстрее.

«Но он не знает одного. Внутри меня, под слоями усталости и боли, уже прорастал новый слой. Зелёный, упрямый, как росток сквозь асфальт».

Рассвет разгорался над рекой.

«Я уже не та, что вчера. Я вообще не та, что была месяц назад».

Я остановилась в конце набережной, глядя на воду.

«Я считаю дни. И каждый день приближает меня к свободе».

Где-то вдалеке взлетал воздушный шар. Я смотрела на него и улыбалась.

Скоро. Очень скоро я тоже полечу.

Глава 10. День семьи, любви и верности.

8 июля. День семьи, любви и верности. Ирония судьбы тяжелее свинца. Как будто кто-то наверху не просто пошутил, а воткнул нож в календарь.

На кухне Руслан пил кофе, листал телефон. Запах горького зерна смешивался с терпким ароматом его парфюма – запахом, который когда-то сводил меня с ума, а теперь казался запахом клетки с проржавевшими прутьями. Я заставила себя подойти.

– Давай разведёмся. Ты меня не любишь, я тебя тоже. У тебя есть Катя. Живите вместе.

Он даже не поднял глаз.

– Какая Катя? Нет у меня никакой Кати. Ты всё сама себе надумала.

– Зачем ты отрицаешь то, что известно? Давай расстанемся по-хорошему.

– Нет. Ты всегда будешь со мной.

– Я не хочу быть с человеком, который меня не любит.

– А кто тебя любит? Саша?

– При чём тут Саша? Мы просто работаем вместе.

– А почему тогда решила разводиться?

– Потому что ты меня не любишь. Я тебя любила. Сильно. А ты мои чувства уничтожил. Придирками, унижениями, оскорблениями, обесцениванием... Выдавил всё до капли.

Он встал, подошёл ко мне вплотную. Сверху вниз, нависая.

– Ты моя. И всегда будешь моей. Поняла? А если узнаю, что у вас что-то с Сашей, я его в лес отвезу. И больше никто никогда его не увидит.

Я отшатнулась.

– Ты безумец!

– И хватит следить за мной! – он ткнул пальцем мне в грудь. – Твои информаторы доносят тебе неправильную информацию. Если не прекратишь меня контролировать, я тебя и Сашу твоего инвалидами сделаю. Будешь у меня на коляске кататься. Поняла?

– Ты мне угрожаешь?

– Я тебе всё сказал.

Он вышел, хлопнув дверью. Я стояла, прижав руку к груди, и чувствовала, как сердце бьётся о рёбра, как птица в клетке, которую он пытается раздавить ладонью.

Потом вспомнила, что Денис советовал записывать разговоры.

Диктофон.

«Кукуруза, – подумала я, вспоминая его слова. – Он сказал: «Пока ты сидишь, кукурузу охраняешь». Но если я и есть та самая кукуруза, которую он запер в своём амбаре, то пусть хоть зёрна прорастут на свободе. А не превратятся в труху под его замком».

Я представила, как Руслан с важным видом обходит поле, которое считает своей собственностью, и не замечает, что почва уже давно просела, а корни уходят туда, куда ему никогда не дотянуться. Пусть сторожит. Я всё равно прорасту там, где захочу.

Я включила запись и положила телефон на подоконник. Когда Руслан вернулся из душа, я готовила завтрак.

Он взял мой телефон.

Даже в заблокированном состоянии на экране горела полоска – идёт запись.

– Какая же ты тварь! Надо же додуматься меня записывать! Ты совсем?

– Ты мне угрожаешь. Я тебя боюсь.

– С какой мерзкой крысой я живу! Как ты посмела!

– Руслан, ты каждый день угрожаешь мне. Говоришь, что сделаешь инвалидом. Я боюсь за свою жизнь.

– И что? В полицию пойдёшь?

– Если надо будет – пойду.

– Да я разобью твой телефон!

Он замахнулся. Я кинулась вырывать. Всё, что было в телефоне – годы работы, фото детей, документы, важные переписки. Моя жизнь была в этом корпусе.

Я выхватила. И в ту же секунду его рука, сжатая в кулак, врезалась мне в челюсть.

Удар. Хруст. Темнота в глазах. Словно кто-то выключил свет во всём мире. А когда включил – оставил только боль.

Я отлетела к стене и сползла на пол. Во рту стало солёно – кровь.

Он стоял надо мной, тяжело дыша. Посмотрел, как я корчусь, и сказал:

– Сука.

Потом развернулся и ушёл.

Хлопнула дверь.

Я сидела на полу и не могла встать. Челюсть горела огнём. Голова раскалывалась. А в ушах звенело: «Сука. Сука. Сука».

Не от боли. Оттого, что это сказал человек, которого я любила пятнадцать лет. Отец моих детей.

Слёзы хлынули сами. Я не рыдала – я выла. Как зверь, которого загнали в угол. И который только что понял: клетка открыта. Но чтобы выйти, нужно пройти сквозь огонь.

***

Телефон зазвонил, когда я уже час просидела на полу, тупо глядя в стену.

На экране высветилось: «Саша».

Я взяла трубку. Голос не слушался.

– Алло.

– Привет! Как дела? – бодро начал он, но сразу замолк. – Геля? Что случилось?

– Он меня ударил.

Я слышала, как он дышит. И как что-то внутри него ломается.

– Как ударил?

– Кулаком. В челюсть.

– Сильно?

– Он мастер спорта, Саш.

– Где ты сейчас?

– Дома. Его нет.

– Я приеду.

– Нет! Не надо. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой. И если он вернётся и увидит тебя... он же угрожал. Он сказал, что увезёт тебя в лес.

Саша выругался. Никогда не слышала, чтобы он ругался.

– Геля, послушай меня. Ты должна снять побои.

– Я... я не знаю, как. Куда ехать?

– В больницу скорой помощи. Скажешь – бытовое насилие. Паспорт возьми. Или полис. Но сначала сходи в душ, выпей воды, приди в себя. Но не лежи. Сделай это, пока есть силы.

– Я... хорошо. Я попробую.

– А потом давай вместе в больницу поедем.

– Нет, не надо.

– Тогда позвони мне, когда выйдешь из больницы. Хорошо?

– Хорошо.

– Может переедешь ко мне?

Я услышала то, чего не ждала. Но голос не сорвался, я ответила ровно:

– Нет, я не могу. Это неудобно. Да ещё и тебе он угрожал.

– Мне всё равно на его угрозы. Главное, чтобы ты была в безопасности. Т-ты очень много значишь для меня.

– Спасибо, Саша, за твою поддержку. Ты для меня тоже очень много значишь. Позвоню тебе после больницы.

Я положила трубку, поставила айфон на беззвучный режим и спрятала его глубоко в вещах в шкафу. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Мне нужно было время. Нужно было смыть с себя это утро.

Я пошла в душ. Вода лилась горячая, почти обжигающая, но внутри меня всё равно был холод. Я стояла под струёй, не в силах пошевелиться, и смотрела, как вода закручивается в воронку у слива, унося с собой капли крови. Я рыдала от случившегося. А в голове крутилось только два вопроса: «Как он мог?» и «За что?»

В душе я была долго. Вода успела остыть, кожа покрылась мурашками, но я всё стояла, пытаясь смыть липкое чувство омерзения к нему. Чувство, которое не смывается водой. Только временем. И расстоянием. Когда я наконец собралась выходить, дверь ванной с глухим скрежетом открылась.

Как? Он вернулся? Как же я не хочу его видеть!

Волна ужаса охватила меня. Было страшно выходить из ванной комнаты. Страшно, что он найдёт мой телефон и разобьёт его, как хотел сделать утром. Осознание того, что я живу с психопатом, делало ситуацию удручающей.

– Что, очухалась? – голос Руслана разбил пар в ванной на осколки.

Я в страхе вышла из душа.

– Я боюсь тебя! – закричала я. Голос срывался, переходя в истерику. – Ты чудовище!

А он смеялся. Стоял в дверях, сложив руки на груди, и смотрел на меня, мокрую, разбитую, с распухшей губой, как на клоуна в дешёвом цирке. Достал телефон и наставил на меня объектив.

– Какая ты смешная! – сказал он, записывая видео. – Истеричка. По-моему, ты просто сошла с ума. Надо тебе к врачу. Ваня, смотри, у мамы что-то не то с головой.

Да, сын стоял в коридоре. Я видела его тень под дверью. И это тоже было частью его пытки – заставить меня кричать, чтобы дети слышали мою слабость.

– Ты не мужчина! Ты не обеспечиваешь семью, не занимаешься с детьми, тебя никогда нет дома. Пусть всё, что ты сделал людям, вернётся к тебе! – кричала я, чувствуя, как горло раздирает металлический кашель.

– Желаю тебе того же, что ты мне желаешь, – усмехнулся он, не прекращая съёмку.

– Хорошо. Пусть так и будет!

Он смотрел на меня, и в его глазах не было ничего. Ни злости, ни жалости. Пустота. Колодец, в который я когда-то бросила свою любовь, а он даже не услышал всплеска.

Некогда так горячо любимый человек сейчас выглядел полным деспотом, в котором отсутствуют какие-либо человеческие чувства. Как страшно осознавать, с кем я прожила столько лет своей жизни.

Вдоволь поиздевавшись, он ушёл. Хлопок двери показался мне громче выстрела. Я стояла посреди ванной, сжимая край раковины, и смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале. Оно расплывалось, как акварель под дождём. Я вытерла зеркало ладонью и посмотрела себе в глаза. В них больше не было страха. Только усталость. И решимость.

Время близилось к обеду, а я понимала: сегодня же мне нужно решить два самых важных вопроса – зафиксировать побои и подать на развод.

Я надела первое, что попалось под руку. Посмотрела на себя в зеркало. Челюсть распухала на глазах.

«Я сильная. Я справлюсь».

Повторяла это как мантру, пока собиралась. Мантру, которую он же и заставил меня выучить.

***

В очереди в травмпункте я сидела и словно замороженная смотрела в стену. Рядом сидела женщина с разбитой бровью, напротив – старик с перевязанной рукой. Пахло дезинфекцией, потом и чужой болью. Запахи смешивались в один – горький, кислый, безысходный. Бытовое насилие, падения, драки. Обычный день обычной больницы. Все мы здесь – персонажи одного и того же спектакля. Просто у каждого своя роль, своя гримёрка, свой режиссёр.

Телефон завибрировал. Денис.

– Саша мне рассказал. Ты где?

– В больнице. Жду приёма.

– Молодец. Слушай меня внимательно. Я сейчас не могу приехать, но я на связи. Когда зайдёшь к врачу, скажи, что хочешь зафиксировать побои. Тебя осмотрят, опишут повреждения, выдадут справку. Спросят, хочешь ли заявить в полицию.

– И что мне сказать?

– Решай сама. Но если напишешь заявление – они обязаны провести проверку. Могут возбудить административку, если это первый случай. На второй раз уже привлекают к уголовке. Статья 116 – побои. Но...

– Что?

– Но он может отмазаться. Примирение, адвокаты, деньги. Сама понимаешь.

– Понимаю.

– Полиция не любит такие дела. Чаще всего они заканчиваются примирением.

– Я не буду мириться. Никогда.

– Геля. Я горжусь тобой. Это очень смелый шаг.

Я хотела ответить, но горло перехватило. Слёзы снова подступили.

– Спасибо, – выдавила я.

– Я на связи 24/7. Если что – звони в любое время.

Я кивнула, хотя он не видел. Положила трубку.

Он сказал «я горжусь тобой». А Саша сказал «ты сильная». Один видит силу. Другой – смелость. И оба...

Я не договорила мысль. Потому что не знала, что с ней делать.

Спустя час подошла моя очередь.

Врач – уставший мужчина лет пятидесяти – осмотрел меня, записал всё в карту.

– Кто ударил? – спросил он, не поднимая глаз.

– Муж.

Он вздохнул. Устало, понимающе. Столько раз это слышал, что вздох стал автоматическим. Как у кассира, который пробивает сотый товар за день.

– В правоохранительные органы передать информацию?

– Нет.

Он заполнил бумаги, протянул справку. Я смотрела на сухие медицинские формулировки: «Ушиб мягких тканей лица. Гематома нижней челюсти слева. Ссадина слизистой губы».

Это был документ. Доказательство. Первый шаг. Возможно, билет в новую жизнь. Только почему-то он пахнет больницей и кровью.

Выходя из больницы, я набрала Сашу.

– Всё сделала.

– Ты как?

– Жива. Спасибо тебе.

– Геля, ты не одна. Помни это.

– Помню.

«Ты не одна», – повторила я про себя. И вдруг поняла, что это правда. После стольких лет внутреннего одиночества, я вдруг оказалась в чьих-то мыслях. В двух мужских голосах. В двух разных интонациях. В двух способах быть рядом.

***

Я не поехала домой. И на работу. Не могла.

Набрала Дениса.

– Ты где? – спросил он сразу, видно, ждал моего звонка.

– В городе. Мне нужно с тобой поговорить.

Он назвал адрес кофейни – той самой, «Цветаева», где мы встречались в прошлый раз. Там, где пахло шоколадом, ванилью и безопасностью. Там, за толстыми стенами, казалось, не могло случиться ничего плохого.

Он уже ждал. Увидел меня – и лицо его изменилось. Он поднялся, шагнул навстречу, прикоснулся ладонями к моим рукам.

– Что сказал врач?

– Направил на МРТ для исключения сотрясения головного мозга.

– Ты съездила?

– Нет, я очень устала. Ещё одна больница и ещё одно исследование меня просто добьют.

Я села. Официантка принесла воду, и я с удивлением поняла, что он уже заказал мне капучино и тирамису. Всё помнит. Даже сейчас.

– Я... мне нужно понять, что делать дальше. Как быстро. Как правильно.

Он смотрел на меня, и в его глазах была такая боль, будто это его ударили.

– Ты уже всё делаешь правильно. Справка о побоях – это сильный аргумент. И доказательство, что примирение невозможно.

– Я хочу подать на развод. Сегодня.

– Сегодня? – он на мгновение замер. Потом кивнул. – Хорошо. Я помогу.

Он говорил спокойно, чётко, как на консультации. Только в его голосе была ещё одна нотка – та, которая появляется, когда человек говорит с тем, кто ему не безразличен.

– У вас есть общие несовершеннолетние дети. Значит, развод – только через суд. Через ЗАГС не получится, даже если он согласится.

– Он не согласится. Я уже предлагала обоюдно. А в какой суд?

– Если нет спора о детях или об имуществе, то в мировой. Если спор есть – в районный.

– Думаю, начнём только с вопроса расторжения брака. Все остальные вопросы можно же потом будет решить?

– Конечно. По детям – до достижения ими совершеннолетия. По имуществу – в течение трёх лет после расторжения брака.

– Я поняла. Ты поможешь с документами в суд? Что от меня нужно?

– Для составления иска твои документы нужны: твой паспорт, оригинал свидетельства о браке (его нужно будет оставить в суде), свидетельства о рождении детей, квитанция об оплате госпошлины.

– Сколько госпошлина?

– Пять тысяч.

– Пять тысяч, – повторила я. – Это цена свободы. Меньше, чем я думала.

– Потом, когда суд вынесет решение и оно вступит в законную силу, нужно будет идти в ЗАГС за свидетельством. Там ещё пошлина – пять тысяч с каждого. Но это потом.

Я кивнула.

– Что дальше? После подачи.

– Судья назначает дату первого заседания. Обычно через месяц после подачи. Если он не будет возражать, могут рассмотреть за одно заседание. Если будет...

– Будет.

– Тогда возможны варианты. Первый: судья может дать срок на примирение. До трёх месяцев. Это стандартная практика, особенно когда есть дети и одна из сторон против развода.

– Три месяца? – горло сдавило, как удавкой.

– Максимум. Могут дать меньше. Или не дать вообще, если увидят, что примирение невозможно. У тебя есть справка о побоях. Это аргумент. Ты можешь сказать на заседании, что боишься за свою жизнь, что примирение невозможно. Судья обязан это учитывать.

Я выдохнула.

– А если дадут срок на примирение? Что тогда?

– Ничего. Ждёшь. Если после этого срока ты всё равно настаиваешь на разводе – суд расторгает брак. Даже если он против. Закон на твоей стороне. Статья 22 Семейного кодекса: если меры по примирению не дали результата, брак расторгается. Могут дать не один срок, а два. Но суммарно не больше трёх месяцев. Это важно.

– Сколько всего ждать? От подачи до свидетельства?

– Если повезёт и суд не будет затягивать – месяца два-три. Если он будет возражать, если назначат срок на примирение – четыре-шесть. После вынесения решения оно вступает в силу через месяц, если никто не подаст апелляцию. Потом идёшь в ЗАГС и получаешь свидетельство.

– Шесть месяцев, – прошептала я.

– Это максимум. – Он накрыл мою ладонь своей. – Ты уже прошла через худшее. Полгода – это немного.

– А если он не явится в суд?

– Дело всё равно рассмотрят. Если он надлежаще извещён и не явился без уважительной причины – разведут и без него.

– Хорошо было бы. Быстро и тихо.

Максимум шесть месяцев. Полгода. Я выдержу.

– Цена свободы – пять тысяч за подачу иска и пять тысяч за свидетельство. И твоя решимость.

– И моя решимость, – повторила я.

Он сжал мои пальцы.

– Сделаем. Сегодня же.

***

Не прошло и часа, как Денис подготовил для меня все документы и я их подала в суд. Осталось немного. Ещё чуть-чуть и мы официально не будем больше членами одной семьи.

У подъезда я вышла из машины и посмотрела на окна своей квартиры. Там, за этими стенами, меня ждал не дом. Там ждала война.

Руслан сидел на кухне, пил чай. Увидел меня – ухмыльнулся.

– Ну что, сходила?

Я молча прошла мимо.

– Ты думаешь, это что-то изменит? Да кому ты нужна со своим заявлением? Менты меня пальцем не тронут.

Я остановилась.

– Ты меня ударил, – сказала я, не оборачиваясь. – Этого достаточно.

– Ты сама себя ударила телефоном. Я тебя не трогал, дура.

Я повернулась и посмотрела на него. Впервые за долгое время – спокойно, без страха.

– Ты можешь говорить, что угодно. Но теперь есть бумага. Есть доказательство. И если ты ещё раз подойдёшь ко мне, я пойду в полицию. И плевать, что ты там думаешь про ментов.

Он встал. Шагнул ко мне. Я не отшатнулась.

– Только попробуй, – тихо сказала я.

Он замер. Впервые за всё время в его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видела. Неуверенность? Страх? Или удивление, что его кукла вдруг заговорила?