Рисуя счастье

А потом он усмехнулся и сел обратно.

– Иди отсюда. Надоела.

Я ушла в спальню и закрыла дверь.

Спать я не могла. Лежала, смотрела в потолок и прокручивала в голове события этого дня. Утро. Угрозы. Удар. Больница. Саша. Денис. Мои крики в душе, лицо сына за дверью, холодный смех Руслана, снимающего меня на телефон. Вспоминая, поняла: я всегда оправдывала его жестокость тяжёлым детством, сложными отношениями с близкими людьми. Но каждый человек на своём пути сталкивается с испытаниями. Мы делаем выводы, мы не повторяем то, что нам претит. Любой жизненный опыт даётся нам для того, чтобы мы стали лучшей версией самих себя. Чтобы мы совершенствовались. Когда я была маленькой, я наблюдала взаимоотношения родителей и понимала: я так жить не хочу и не буду. Но неосознанно полюбила мужчину, с которым повторился сценарий жизни моей мамы. Но сейчас цепочка разорвалась. Мои дети вырастут другими. Они увидят мать, которая не побоялась уйти.

Я больше не одна. Это знание было страшнее, чем его кулак. Потому что теперь у меня было что терять. И что выбирать.

День семьи, любви и верности. Не забуду его никогда...

Глава 11. Маленький рай.

Новый день – новая жизнь. И только от нас самих зависит то, каким он будет. День за днём. И вся жизнь.

Конечно, другие люди привносят в каждый наш день свои краски, так картина становится интереснее и глубже. На контрасте с тёмными красками яркие выглядят ещё ярче, насыщеннее.

Тёмных красок за последнее время было предостаточно, поэтому пора выбирать яркие, красивые цвета. На тёмном фоне они заиграют, как хохломская роспись по чёрному лаку.

Хохломой выходного дня стала долгожданная встреча с Аней. Она приехала в десять утра с дор блю и мёдом, чтобы утро точно было прекрасным.

Это утро даже пахло по-другому. Не так, как обычно. Обычно – это когда просыпаешься с чувством, что на груди бетонная плита, и первая мысль: «Как пережить этот день?» А сегодня... сегодня пахло блинами, малиновым вареньем и какой-то нелепой, почти забытой свободой. Наверное, это запах второго дыхания.

– Боже, от тебя пахнет больницей, – сказала Аня, обнимая меня на пороге. – И немножко – свободой.

– Свобода пахнет йодом и опухшей челюстью, – усмехнулась я криво – другая улыбка пока не получалась, губу всё ещё саднило.

Солнце пробивалось сквозь белые занавески, и в его свете я разложила перед Аней документы: справку из травмпункта, исковое заявление, квитанцию об оплате госпошлины. Бумаги шуршали, как старая жизнь, осыпающаяся, чтобы дать место новой.

– Ты это сделала, – Аня провела пальцем по справке, как по священной реликвии. – Умница.

– Или дура, – я пожала плечами. – Не знаю, где проходит граница между смелостью и глупостью.

– Смелость – это когда страшно, но идёшь. Глупость – когда страшно, но остаёшься. – Она макнула свёрнутый блинчик в малиновое варенье и запила чаем. – Рассказывай. Всё. В деталях. Про больницу, про суд, про Дениса.

Я рассказала. Про утро с диктофоном, про удар, про то, как пол казался ледяным, хотя был просто деревянным, а кровь на вкус – как ржавые гвозди. Про очередь в травмпункте, где пахло хлоркой и чужой усталостью, и каждая вторая женщина сидела с таким же потухшим, но всё ещё тлеющим взглядом.

А потом рассказала про Дениса.

И тут всё изменилось.

Потому что когда я начала говорить о нём, в моём голосе появилось что-то, чего раньше Аня не слышала. Что-то похожее на свет затухающей лампы, который вдруг снова загорелся – не в полную силу, но уже перестал мерцать.

– Он встретил меня у входа. Даже не так: он меня поймал. Как будто знал, что я сейчас упаду. Он смотрел на меня, и в его глазах была такая боль, будто весь этот ужас случился с ним, а не со мной. Понимаешь? Он смотрел на мой синяк так, будто это ему разбили сердце и вынули душу. Я слышала это в его молчании.

– Звук ломающегося чужого сердца.

– Да. Именно так. Он говорил о суде, о документах, о сроках. Но у меня словно сознание отключалось. Нет, не из-за травмы. Я не слышала слов. Я слышала его голос. Низкий, спокойный, как будто он убаюкивал меня. Как будто я ребёнок, который разбил коленку, а он говорит: «Всё будет хорошо, я рядом».

– Геля, ты влюблена.

Я выдохнула. Воздух вышел со свистом, как из проколотого шарика.

– Я не знаю, – я честно пыталась разобраться в себе. – Когда он рядом, у меня внутри всё переворачивается. Хочу его трогать, целовать, чувствовать. Хочу вдыхать его запах. Но когда его нет, понимаю, что это неправильно. Что он не мой. И никогда не будет моим.

– Мне кажется, он все ещё тебя любит. Это видно. За версту. Как клубнику на рынке – даже с закрытыми глазами.

– А что толку? У него жена, ребёнок.

– А у тебя муж, который тебя бьёт.

– Я подала на развод.

– Это другое. – Аня откинулась на спинку стула, и стул жалобно скрипнул, будто соглашаясь. – Ты станешь свободной, как птица. А он? Он останется в своей клетке. Потому что клетка – это не только муж, который поднимает руку. Клетка – это когда ты любишь, а не имеешь права.

Я молчала. Слушала, как тикают настенные часы. Тук-тук-тук. Как пульс. Как отсчёт до чего-то, что неизбежно случится, но я не знаю – хорошего или плохого.

– Ты сама-то что чувствуешь?

– Страх, – сказала я честно. – Не такой, как с Русланом. Тот страх – липкий, чёрный, он душил меня по ночам. А этот страх – прозрачный, как стекло. Я боюсь, что разобьюсь об него. Боюсь, что ничего не получится. Боюсь, что получу. И боюсь, что не получу ничего, кроме его взгляда и прикосновений к моим пальцам.

Аня встала, подлила кипяток в чайник. Пар поднимался белыми змейками, и я смотрела, как они извиваются, тают в воздухе и исчезают. Как мои мысли.

– Слушай, – она поставила чашку передо мной. – А ты готова быть любовницей?

– Нет.

– А кем ты хочешь быть?

– Я хочу быть его женщиной. Единственной. Чтобы он просыпался рядом со мной, а не с ней. Чтобы его запах был на моей подушке, а не на чужой.

– Жестокая правда, Геля, в том, что он этого не сделает. Мужчины, которые боятся разрушить семью, её никогда не разрушат. Не потому, что не любят. А потому, что привыкли. Пока велосипед едет, надо ехать. Изменения, тем более такие кардинальные, это всегда страшно.

– А если он не боится?

– А если он просто удобно устроился? Ты готова ждать? Год? Два? Десять?

– Я не знаю.

– Вот и я о том же. Значит, тебе придётся выбирать.

– Выбирать?

– Либо быть с ним, смирившись с тем, что он женат. И стать той, из-за которой уходят из семей – со всеми последствиями. Либо отпустить и искать своё счастье с кем-то, кто свободен. Либо ни с кем. Просто быть собой. Свободной и целой.

– А если я не хочу никого другого?

Аня вздохнула. Долго, глубоко, как перед прыжком в воду.

– Тогда, Геля, готовься к боли. Потому что любовь к женатому мужчине – это всегда боль.

– Звучит грустно.

– Я предупреждаю. Потому что я тебя люблю. И если ты решишь влюбиться в него по-настоящему, я буду рядом. Буду держать тебя за руку, когда будет больно. Буду приносить дор блю и мёдом и врать, что всё будет хорошо.

– А будет?

– Не знаю, – Аня улыбнулась. – Но мы притворимся, что да. Иногда это помогает.

А почему нельзя любить человека, который не делает больно? Который не бьёт, не угрожает, не обесценивает. Который просто смотрит на тебя, и от этого взгляда внутри загорается лампочка «Жить».

Почему такие мужчины всегда заняты? Или свободны, но не для тебя?

– Ладно, – я отодвинула чашку. – Хватит нытья. Расскажи лучше, как у тебя дела. Хоть кто-то в этом мире должен быть счастлив.

– О, – Аня просияла, и её улыбка была как фейерверк, – я как раз хотела рассказать...

Она начала говорить о своём, о женском, о смешном. О том, как её кот вчера украл сосиску со стола и бегал с ней по всей квартире, как ненормальный. О том, как начальник сказал ей, что она «недостаточно креативна», и она принесла ему проект с наклейками единорогов.

Я слушала её, смеялась и чувствовала, как боль отступает. Не уходит. Но отступает. Как морской отлив – вода уходит, но остаётся мокрым пятном на песке. И ты знаешь, что она вернётся. Но сейчас, в эту минуту, ты можешь дышать.

Пахло малиновым вареньем, блинами и дружбой. Дружба пахла надёжно. Как старый плед, в который можно завернуться и ничего не бояться.

И даже любовь к Денису, острая, как лезвие, казалась сейчас не такой страшной. Потому что после вчерашнего ада сегодня был маленький рай. Обычный. Женский. На кухне, с блинами и честным разговором. И этого было достаточно.

***

Яркие краски утра были смазаны вечерним приездом Руслана домой. Как будто кто-то взял и провёл грязной тряпкой по свежему холсту.

– Ты, тварь, другого себе нашла?

– О чем ты?..

– Денис. Адвокат. Вас видели вчера вместе.

– Руслан, я подала на развод, – сказала спокойно, как будто сообщала, что на завтра обещают дождь. А он смотрел на меня так, будто я только что объявила, что продала его машину и купила билеты на Луну.

– Ты спятила? – Шрам над бровью моментально побелел на фоне разгорающегося пламенем лица. – Я же люблю тебя.

- Любишь?

- Конечно, люблю. Ты моё всё. Я жить без тебя не смогу.

- Сможешь. Руслан, я больше не хочу таких отношений.

- Что бы ни было в наших отношениях, однажды я выбрал именно тебя, и именно на тебе я женился. Мало ли что в жизни бывает.

- Мало ли что? Это всё просто ужасно.

- Значит, ты никогда меня не любила на самом деле.

- Любила. Очень. Иначе бы не прожила столько лет с тобой вместе.

- Когда любят, не бросают.

- Когда любят, так себя не ведут!

- Ты моя и всегда будешь моей! Поняла? Ты к Саше собралась уходить? Или к Денису?

– Денис помог мне подготовить документы в суд. А Саша тут при чем? Ты меня ударил! Ты мне изменяешь! Я же ещё перед свадьбой говорила тебе, что никогда не прощу две вещи – если изменишь мне и если ударишь когда-либо. Случилось и то, и другое. Я не буду это терпеть! Услышь меня!

– Нет, это ты меня услышь! Ты никогда, слышишь, никогда...

– Руслан!

– Геля!

– Документы в суд поданы.

– Развода не будет!

– Руслан, прошу, давай разведёмся спокойно. Мирно. Продолжим общаться как друзья. Я буду помогать тебе во всем.

– Мы не разведёмся. Никогда. Ты моя. Только моя. Ты всегда будешь моей.

Руслан метался по квартире, как загнанный зверь в слишком маленькой клетке. Шаги – тяжёлые, давящие – сотрясали пол. Каждый его шаг бил битой по сердцу. Он звонил всем подряд – матери, сёстрам, друзьям. Искал поддержки, совета, подтверждения, что он прав, а я – сумасшедшая истеричка.

Я слышала обрывки его разговоров из кухни. Голос у него был такой, будто он поливал меня грязью через телефонную трубку.

– ...да она совсем с катушек съехала...

– ...представляешь, заявление в суд подала, психушка...

– ...я ей ничего не сделал, сама себе синяк поставила телефоном...

Телефоном. Если бы моя челюсть могла говорить, она бы заржала. Но челюсть только ныла – старым воспоминанием о его кулаке.

Потом он влетел на кухню. Распахнул дверь так, что ручка врезалась в стену, оставив вмятину – как клеймо, как память о его гневе.

– Развод не дам! – кричал он мне в лицо. Я почувствовала запах его дыхания. Ярость имеет свой запах. Теперь я знаю какой. – Даже если умрёшь – будешь моей!

В его крике было что-то первобытное, животное. Как будто не мужчина стоит передо мной, а пёс, который рвёт поводок и не понимает, почему его любимая кость вдруг решила уйти.

Но я уже знала: не захочет – суд все равно разведёт. Вопрос только в сроках. Вопрос только в том, сколько ночей мне ещё жить в этом сотрясающемся аду.

Сейчас меня волновало другое: «А что дальше?»

Развестись – полдела. Дальше нужно жить. А с ним под одной крышей после всего, что было, я не могла. Это как лежать живой в могиле – ты ещё дышишь, а тебя уже закапывают.

Я предложила ему съехать. Хотя бы на время. Чтобы я могла подумать, прийти в себя, может быть, даже понять, что без него не плохо, а очень даже хорошо. Но я не стала этого говорить, потому что не хотела провоцировать. Слишком поздно.

Он усмехнулся. Эта усмешка была как нож, которым он резал мою самооценку последние годы.

– Что-то не устраивает? Уматывай отсюда! Это моя квартира, между прочим. Слышишь? Моя!

Я промолчала. Спорить с ним – всё равно что объяснять коту историю живописи. Бесполезно и унизительно.

Я вышла из кухни, чувствуя его взгляд в спину – тяжёлый, как свинцовое одеяло.

– Ты пожалеешь, – бросил он мне вслед. – Ты передумаешь. Ты ещё вспомнишь мои слова.

Я не обернулась. Не потому, что нечего сказать. А потому, что если бы я обернулась, я бы закричала. Или ударила. Или разрыдалась. А он ждал именно этого. Истерики. Слёз. Слабости.

Я не дала ему этого удовольствия.

Я заперлась в спальне.

За дверью он ещё что-то кричал. Слова были как камни – тяжёлые, острые, они бились о дверь и падали, не достигая цели.

Я легла на кровать калачиком и тихо, беззвучно заплакала.

Не от страха. Не от боли. От усталости. От того, что даже когда ты права – тебя называют сумасшедшей. Даже когда ты уходишь – тебе не дают уйти спокойно. Даже когда ты свободна – тебя пытаются посадить в клетку.

– Нет, – прошептала я в пустоту. – Я не передумаю.

Голос дрожал. Но слова были твёрдыми.

Я не передумаю.

Никогда.

***

Я поднялась. Вытерла слёзы и пошла в детскую.

В комнате горел ночник – маленький жёлтый круг на потолке, похожий на кусочек луны.

Мальчишки, как и всегда, спали в одной и той же позе. Сразу видно, братики.

Я села на край кровати, боясь дышать, чтобы не разбудить.

Лёша пробормотал что-то во сне. Я прислушалась. «Мама», – показалось мне. Или нет. Может быть, просто ветер за окном.

Я посмотрела на их лица. Гладкие, беззаботные, ещё не знающие, что мир может быть жестоким. Что папа может ударить. Что мама может плакать по ночам.

– Я сделаю так, чтобы вы никогда не узнали этой боли, – прошептала я. – Обещаю.

Ваня перевернулся на другой бок. Лёша вздохнул во сне.

Я наклонилась, поцеловала их в щёчки, тёплые и мягкие, пахнущие детством и безмятежностью.

Теперь я знала, зачем я всё это делаю. Не ради себя. Ради них. Чтобы они выросли в доме, где не кричат. Где не бьют. Где мама не боится.

***

Телефон пиликнул. Саша.

«Как ты? Думаю о тебе. Я с тобой. Всегда».

Тёплое сообщение, как глоток чая по приходу домой с холода.

Я прочитала сообщение три раза. Потом – четвёртый.

«Спасибо. Я в порядке. Точнее, буду в порядке. Когда-нибудь».

«Ты уже в порядке. Просто ты этого пока не заметила. Спи. Завтра позвоню».

Саша всегда знал, что сказать. Не слишком много. Не слишком сладко. Я улыбнулась. В темноте, одна, с опухшими глазами и разбитым сердцем – но улыбнулась. Я выбрала. Между прошлым и будущим. Между страхом и надеждой. Между клеткой и небом.

И тут я вспомнила, как Аня рассказывала про своего кота, который украл сосиску. И как она бегала за ним по всей квартире, а кот залез на шкаф и оттуда смотрел на неё с выражением «ты никто, и звать тебя никак».

Жизнь – она и такая бывает. С котятами и сосисками. С подругами, которые приезжают в десять утра с дор блю и мёдом. С дурацкими проектами и наклейками единорогов.

И если я смеюсь – значит, я жива.

Значит, всё будет хорошо.

Глава 12. План отступления.

С каждым днём становилось всё хуже. Руслан словно поставил цель сломать меня. Как будто я была не женщиной, которую он когда-то любил, а тренажёром для отработки ударов.

Ночные допросы. Часы, которые ползут, как улитки по ткани жизни, оставляя причудливые узоры муцина в памяти. Тишина, которая взрывается криком.

Я привыкла рано ложиться и рано вставать, а он приходил домой глубокой ночью, врывался в спальню, и начинал свои речи. Часами. До трёх-четырёх ночи.

Он ходил по комнате, и тени от его тела прыгали по стенам, как демоны. Как будто сама тьма обрела форму и плясала вокруг меня, сужая круг. Он говорил, говорил, говорил – и каждое слово было ударом ножа, неглубоким, но метким. «Ты никто. Ты без меня пропадёшь. Кому ты нужна с двумя детьми? Ты старая, толстая, никчёмная. Я тебя сделал. Я тебя и сломаю».

Я лежала, свернувшись калачиком, закрыв глаза, но видела не темноту, а бордовые вспышки ярости, пульсирующие в такт его голосу.

Иногда он садился на край кровати, и матрас проседал под его весом, и я чувствовала жар его тела через одеяло, и это было самое страшное – потому что я не знала, чего ждать. Удара? Слова? Нагнетающей тишины как точки пуска для новой волны агрессии?

Он мог молчать часами. Сидеть и смотреть на меня. Сверлить взглядом. Я чувствовала этот взгляд кожей, как прикосновение раскалённого металла. А потом сказать тихо, почти ласково: «Ты всё равно никуда не денешься. Ты моя. Только моя. Я никому не позволю быть с тобой».

Я чувствовала, что схожу с ума. Если так продолжится, я попаду в психушку. Или он доведёт меня до того, что я сделаю что-то с собой или с ним. Надо уходить. Как можно скорее. Для начала к родителям. Место, где мне всегда рады и всегда ждут. Ванька первые три года жизни там рос, для него это такое же тёплое и родное место, как и для меня. Решено. Звоню.

– Мам, можно я приеду? С детьми. На время.

– Геля, – она выдохнула. Этот выдох был как приговор. – Папа... он против. Говорит, ты дура. Что семью надо сохранять. Что если разведёшься, он с тобой общаться больше не будет.

Эти слова вышибли меня из реальности. Всё вокруг перевернулось, и я повисла в пустоте, где нет ни верха, ни низа, ни опоры.

– А ты?

– Я... я не могу пойти против него.

Вот оно. Не могу. Оно упало между нами, как железная дверь. С грохотом. С лязгом. С ощущением, что меня замуровали заживо.

Родительский дом, который всегда был тылом, превратился в крепость, доступ к которой закрыт со всех сторон. А я стою снаружи, с детьми, с синяком на лице – и во мне умирает последняя девочка, которая верила, что папа и мама всегда помогут.

– Поняла.

Я сказала это ровно. Спокойно. Как будто сообщала, что купила хлеб. Но внутри меня выла целая стая волков. Они рвались наружу, но я держала их на привязи.

Положила трубку и не верила, что всё это происходит со мной. Ощущение, что я героиня сюрреализма, где всё смешалось – люди, тени, краски, время. Моего мира больше нет. Я шагнула в зазеркалье, где самые близкие и родные стали чужими.

Я шла, а пространство вокруг таинственно расплывалось. Слёзы туманили окружающие пейзажи, и меня поглощало чувство безысходности. Почему? Почему ты не за меня, мама? Почему ты с ним?

Истерика прошла, на губах остался солёный вкус слёз, а внутри – пустота и чёткое, ледяное понимание: ты одна. Ты всегда была одна. И только ты можешь себя спасти.

Было страшно. Пусто. Одиноко. Но упрямство – колючее, злое, живучее, как сорняк, пробивающийся сквозь асфальт – росло во мне. Я не сломаюсь. Я не та девочка, которая боится темноты. Я мать. Я женщина. Я – та, кто выживает там, где другие ломаются.

Вымыла лицо холодной водой. Красные глаза, распухшие тяжёлые веки, синяк.

Ты всегда справлялась, красотка. Справишься и сейчас. Решила: буду понемногу перевозить важное в офис. Книги, документы, ноутбук. По чуть-чуть, чтобы не заметил. Как мышка, которая таскает зерно из амбара, пока кот спит. И буду искать квартиру для переезда.

Глава 13. Заседание суда.

Я считала дни до развода. Моей мантрой стало: «Жду не дождусь, когда же, наконец, дождусь».

И вот этот день наступил.

Я оделась, как на праздник. Платье нежного персикового цвета, верх которого украшали бело-розовые цветы, минимум косметики. Хотелось выглядеть достойно. Спокойно. Уверенно. Настроение было просто потрясающее. Сегодня я, наконец-то, стану свободной, хотя бы юридически.

Начало заседания задерживали. Мимо ходили люди, открывались двери, секретари выкрикивали фамилии. Я сжимала в руках папку с документами и чувствовала, как пульсирует в висках – туго, часто, как будто сердце перекачивает не кровь, а чистый адреналин.

Руслан сидел рядом, листал телефон, пальцы чуть подрагивали, когда он проводил по экрану – то ли от волнения, то ли от злости, которую он так старательно прятал.

Наконец вышла секретарь – молодая девушка с усталым лицом – и назвала наши фамилии.

– Руслан, вы не против развода?

Он встал, поправил пиджак.

– Против.

– Вам нужен срок для примирения?

– Нужен.

– Я против! – вырвалось у меня. Слишком громко, слишком отчаянно. Как будто если бы я крикнула достаточно сильно, меня бы услышали. Ну зачем же она спросила про срок для примирения, я так надеялась, что он не знает про него.

Секретарь посмотрела на меня с лёгкой жалостью.

– Тогда пройдёмте в зал.

Я вошла первой. Небольшой зал, высокие окна, портрет президента на стене. Судья – женщина лет сорока пяти, с острым взглядом и плотно сжатыми губами. Секретарь устроилась за маленьким столиком.

– Слушается дело по иску Ангелины к Руслану о расторжении брака с участием председательствующего судьи Седовой при секретаре Рублёвой. Отводы составу суда будут?

– Нет, – ответили мы хором.

– Кто явился на судебное заседание? Встаньте и представьтесь.

Я встала. Голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо:

– Ангелина, 1988 года рождения, место рождения – Калуга, проживаю по адресу регистрации.

– Руслан, 1983 года рождения, место рождения – Калуга, – отчеканил он следом.

Судья кивнула, продиктовала наши права. Я слушала вполуха. Все мысли были там, за этим столом, где решалась моя судьба.

– Истец, вы поддерживаете иск?

– Да, поддерживаю.

– Ответчик, вы признаёте иск?

– Нет. Я против развода.

Судья посмотрела на меня поверх очков:

– Ангелина, расскажите, в связи с чем вы хотите расторгнуть брак.

Я сделала глубокий вдох. И начала.

О том, что нет взаимоуважения. О том, что его ревность перешла все границы. О том, что любовь прошла.

Потом – понеслось. Слова полились сами, будто прорвало плотину, которую я строила годами.

Я рассказала про его абьюз. Про постоянную критику, про обесценивание всего, что делаю. Про то, что он запрещал мне носить юбки, потому что шрам на ноге надо прятать. Про то, что контролировал каждый мой шаг, проверял телефон, требовал отчётов.

Я рассказала про Катю. Про приложение, про тарификацию, про Тулу. Про то, как он возил её в парк, куда обещал детям, пока я зашивала голову Лёше.

Я рассказала про утро 8 июля. Про удар.

Когда я дошла до этого, голос сорвался. Я расплакалась. Не от боли – от усталости. От этого бесконечного марафона, который длился уже два месяца. От того, что даже сейчас, когда я всё рассказала, он сидит рядом спокойный, уверенный и улыбается.

– Я не сплю по ночам, – сказала я сквозь слёзы. – Он приходит глубокой ночью и начинает разговоры. Я чувствую себя как на войне. Я больше не могу. Я хочу свободы.

Судья слушала внимательно. В её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

– Присядьте, – сказала она. – Руслан, ваше слово.

Он встал. Поправил галстук. Посмотрел на судью – и я увидела, как он переключается. Только что был хищником, а теперь стал паинькой. Актёр, который знает свою роль наизусть.

– Уважаемый суд, – голос у него был мягкий, проникновенный. – Я хочу рассказать, как всё было на самом деле.

Я вжалась в стул. Мне захотелось стать маленькой, незаметной, исчезнуть. Потому что сейчас он начнёт врать, а я ничего не смогу с этим сделать.

– Мы познакомились пятнадцать лет назад. У меня ничего не было. Ни квартиры, ни машины, ни стабильной работы. А у Ангелины был свет в глазах и вера в лучшее. Мы поднимались вместе. С нуля.

Он говорил, и я не верила своим ушам. Это был не тот Руслан, который орал на меня по утрам. Это был актёр, игравший идеального мужа в фильме, где я играла роль сумасшедшей жены.

– Сейчас у нас есть всё, о чем мы мечтали – два прекрасных сына, имущество. Всё, что у нас есть, есть благодаря тому, что мы были вместе. Потому что Ангелина – удивительная женщина. Идеальная мать. Идеальная жена.

Он повернулся ко мне. В глазах – приторная нежность, как дешёвый сироп, от которого тошнит.

– Я помню, как она кормила грудью наших детей, вставала по ночам, не спала, когда дети болели. А готовит она – божественно! Ни один ресторан не сравнится с её борщом. Дома всегда чисто, уютно, тепло. Она – хозяйка, о которой можно только мечтать.

У меня перехватило дыхание. Не от нежности — от омерзения. Он использовал мою любовь к детям как оружие. Он использует меня против меня, чтобы казаться хорошим.