Из глубины том 2

— Сначала — условия.

— Условия. Да.

Григорович пододвинул папку. Раскрыл. Вынул лист. Положил перед Эссеном — не подал, а положил на средину стола, одинаково доступный обоим.

Эссен прочитал.

Лист был синодальный — двойной герб в шапке, со свидетельскими подписями справа, с большой круглой печатью внизу. Текст в десять пунктов. Эссен пробежал глазами — читал не быстро, но и не сильно вчитываясь. Структура была знакомая по двум прежним подобным.

Пункт первый: к экспедиционному отряду прикомандировать пятьдесят архимандритов и сто иеромонахов синодального утверждения, с правом самостоятельного освидетельствования экипажей.

Пункт второй: на флагмане — постоянное пребывание архимандритского комиссара Синода с правом надзора за духовным состоянием командующего и старшего офицерского состава.

Пункт третий: список из ста семидесяти двух офицеров и нижних чинов, подлежащих переводу на берег по причине духовной неблагонадёжности — иноверцы, староверы, иудеи, не причащавшиеся свыше года.

Пункт четвёртый: обязательные ежесуточные молебствия на каждом корабле похода, в составе утреннего и вечернего, без сокращения, в полном чине.

Пункт пятый: запрет ношения нерегламентированных нательных крестов — обмен на синодально-утверждённые перед выходом.

Эссен дочитал до десятого. Поднял глаза.

— Иван Константинович.

— Слушаю.

— Это не условия. Это — занятие флота.

Григорович не возразил. Смотрел на лист, не на Эссена.

— Адмирал, — заговорил Гавриил. — Позвольте.

Эссен повернул голову.

Голос у Гавриила был тот же, что и при представлении — тихий, размеренный, с правильным книжным русским. Не повышенный. Не убедительный. Не взывающий. Просто — звучащий.

— Флот идёт за Британию. На воду, которой Россия не знает. Бог и вера людей спасли флот двадцать седьмого ноября — это так, по рапорту командующего и по донесениям. Один священник на корабле — этого хватило в ноябре. Сейчас мы говорим о шестнадцати кораблях похода в чужой воде на полгода и больше. Один на корабле — арифметически не покрывает. Иеромонах Иннокентий — заслуженный, мы его знаем, и Синод его благословляет, но он один. Синод даёт ещё пятьдесят пастырей.

— Архимандритов.

— Архимандритов. И сто иеромонахов в подчинении. И комиссара — третьим пунктом. По уставу — архимандрит на дредноут, иеромонах на крейсер.

— У меня в походе — ни одного дредноута. Дредноуты остаются в Финском заливе.

— Тогда — архимандриты на броненосные крейсеры, иеромонахи на лёгкие.

— Полтораста на шестнадцать кораблей. По девять на каждый.

— По девять — счёт без замен и резерва. На действительной службе — по три-четыре. Этого хватает только в спокойную ночь.

— Три комиссара на корабль.

— Три пастыря, адмирал. Каждую ночь служба. Без неё — известно что.

— Это разлагать дисциплину.

— Это держать корабль до утра.

Никто за столом не уточнил «известно что». У каждого было своё. У Эссена — каюта «Севастополя» в ноябре. У Григоровича — сводки Балтфлота с конца ноября, под двойным грифом. У Непенина — донесения с побережья, которые в Ставку не уходили. У Ренгартена — те две страницы, которые он переписывал собственной рукой, потому что писарь переписывать отказался. У Гавриила — фронт, через Аввакума.

У Аввакума — то, что стояло за глазами. Аввакум у окна не двинулся.

Никто ничего не сказал.

В носу запах земли подвинулся ближе. Не сильнее — ближе. Ощущение было такое, что форточка над батареей открылась шире на полпальца. Эссен на форточку не оглядывался.

Он знал, что один Иннокентий шестнадцати кораблей не покрывает. Знал это с двадцать седьмого ноября, когда Иннокентий после стада сказал ему в каюте «Кречета»: «Сегодня — это не я. Это хор». Знал по донесениям Демидова с «Баяна», по рапортам с эсминцев. Шестнадцать кораблей в чужой воде, на полгода — арифметика была против него. Священники нужны. Это не обсуждалось.

Обсуждалось — кто и с какими полномочиями.

Указ шестнадцатого года, поглотивший управление протопресвитера военного и морского духовенства, закрыл единственный канал, по которому Эссен мог бы получить капелланов помимо Синода. До войны Шавельский раздавал полковых иеромонахов сам, согласовывая с военным ведомством. Теперь и полковых, и морских кладёт Синод. Это Эссен знал. Не пытался обойти. Знал, что обойти негде.

Письмо Григоровичу, написанное на «Кречете» двадцать пятого декабря, лежало в сейфе не отправленным. В письме Эссен просил не другого канала — другого канала не было. Он просил, чтобы Григорович через своё положение морского министра ходатайствовал перед Синодом о пересоставе списка: иеромонахов-пастырей вместо архимандритов-комиссаров, со снятием пункта о праве самостоятельного освидетельствования командующего. Письмо он не отправил — приказ из Ставки пришёл двадцать шестого, и встречный лист Синод подписал раньше, чем Эссен успел положить своё письмо в курьерскую папку.

Сейчас этот синодальный лист лежал перед ним.

«Пятьдесят пастырей» Гавриила — пастырями не были. По третьему пункту того же листа они имели право самостоятельного освидетельствования экипажа и командующего. Это были архимандриты-комиссары с надзорным полномочием. Не священники для команды — священники над командующим.

Эссен не возражал против пятидесяти капелланов. Он возражал против пятидесяти комиссаров.

— Пятьдесят — много. Состав иной.

— Адмирал?

— Десять архимандритов на крупные корабли. Тридцать иеромонахов на лёгкие силы — по одному на корабль. Без надзорного пункта.

Гавриил помолчал.

— Без какого надзорного пункта?

— Третьего. Право самостоятельного освидетельствования командующего и старших офицеров — снять.

— Адмирал. Это — суть пастырского служения архимандрита на корабле, идущем без епископского окормления. Кто-то должен освидетельствовать.

— Иннокентий. Иеромонахи. Не архимандрит-комиссар.

— Иеромонах не может освидетельствовать архимандрита. По чину.

— А архимандриту не нужно освидетельствовать командующего.

— Адмирал. Командующий — главный носитель духовного состояния флота. Это не моё мнение, это указ.

— Архимандрит. Я в указе исполнитель, а не подопечный.

Гавриил долго смотрел на Эссена. Не моргал.

— Адмирал. Это послушание.

Гавриил это сказал с той же интонацией, с какой говорил всё предыдущее. Голос не повысился. Чётки в левой руке не дрогнули. Но фраза легла в кабинет иначе, чем предыдущие, — словно он переменил инструмент в руках, не показав этого.

Эссен это услышал. По надзорному пункту Гавриил не уступит. Снять надзор — для Гавриила значило снять самого себя. Он не ради числа сюда послан. Эссен это понял в эту секунду окончательно. До конца разговора пытаться выторговать снятие надзора — бесполезно.

Оставалось — число и состав внутри числа.

Эссен посмотрел на Григоровича.

Григорович смотрел на лист.

— Иван Константинович.

— Николай Оттович, — Григорович поднял глаза. Под усталыми тенями глаза были прямые, без увёрток. — Синод давит. Государь читал. Его Величество поставил резолюцию на полях: «Согласен в существе, прошу с адмиралом договорить о цифре». Тридцать общим числом.

— Состав?

— Восемь архимандритов, считая отца Гавриила старшим. Двадцать два иеромонаха. На лёгкие силы — иеромонахи, на броненосные крейсеры — архимандриты по двое на корабль. Это потолок снизу — двадцать, физически разместить смогу. Тридцать — туго, но размещу. Пятьдесят — невозможно.

— Двадцать пять. Шесть архимандритов.

— Тридцать, Николай Оттович. Государь подписал.

Гавриил сказал, не повернув головы:

— Это послушание, адмирал.

Эссен на эту третью «послушание» промолчал. Понял, что Гавриил будет повторять её при каждой попытке торга по существу, и понял также, что Гавриил не торгуется — Гавриил закрывает. Закрывание — это его инструмент. Не убеждение.

— Тридцать, — сказал Григорович. — Восемь архимандритов на крупные корабли. Двадцать два иеромонаха на лёгкие. По разнарядке Синода с моим согласованием по списку — я снимаю крайних. Имеете право вето на трёх: на одного архимандрита и на двух иеромонахов.

— На пятерых. Двух архимандритов и трёх иеромонахов.

— На четырёх. Одного архимандрита и трёх иеромонахов.

— Записано.

Эссен кивнул. Григорович кивнул в ответ.

Тишина.

— Иноверцы, — сказал Эссен. — Сто семьдесят два.

— Адмирал, — Гавриил. — Этот пункт мы готовы обсуждать. Список отец Аввакум составил в ноябре по всему Балтийскому флоту. Сто семьдесят два — балтийский набор, не походный. Ваш походный отряд — пятнадцать тысяч человек. По нашему свежему расчёту на поход — около девятисот семидесяти иноверцев. Из них — пятьдесят семь офицеров, остальные — нижние чины. На берег с похода переведём всех нижних чинов. Офицеров — обсуждаемо.

— Офицеры — категорически нет.

— Адмирал. Иноверный офицер на корабле, идущем под Андреевским флагом, в тысяча девятьсот семнадцатом году…

— Архимандрит. Я — иноверный? До перекрестившегося деда?

Гавриил закрыл глаза на секунду. Поклонился — без поклона, кивком, глубже обычного. Открыл.

— Адмирал. Лично вы — нет. По указу о духовной обороне — вы православный по матери, что бы ни писали по фамилии. Это в Синоде не обсуждается.

— А мой флаг-офицер?

Гавриил повернул голову — медленно — к Ренгартену у двери. Посмотрел на него три секунды. Ренгартен сидел, не отводя глаз. Не двинулся.

У окна — Аввакум. На «иноверный» — повернул голову один раз. Тоже три секунды. На Гавриила, не на Эссена. Не сказал ничего.

Гавриил вернул голову к Эссену.

— Капитан второго ранга Ренгартен — лютеранин по отцу, православный по матери. По указу подходит. По хору в ноябре — известно. Синод его не трогает.

Эссен на «известно» не отозвался. Хор Ренгартена в ноябре никто из присутствующих не видел — известие пришло через рапорты Иннокентия и собственный штабной. Гавриил знал.

— Аввакум, — сказал Эссен.

Аввакум обернулся от окна. Смотрел.

— По вашему ноябрьскому списку — пятьдесят четыре иноверца на флоте в целом. Сегодня — девятьсот семьдесят на пятнадцати тысячах. Откуда выросло?

Аввакум молчал. Эссен ждал.

Гавриил ответил за него:

— По списку отца Аввакума было пятьдесят четыре первой категории — то есть тех, кому требовался немедленный перевод. Девятьсот семьдесят — это вторая и третья категории по тому же списку, отец Аввакум их не озвучивал в Гельсингфорсе, потому что вторая и третья тогда не подлежали действию. Сейчас — подлежат.

— Кто перевёл вторую и третью в действие?

— Указ от двенадцатого декабря. Подписан Государем.

Эссен кивнул один раз.

— Офицеры — категорически нет, — повторил он. — Обсуждать не буду.

— Адмирал…

— Архимандрит. Я в этом пункте не уступлю. Пишите рапорт, я подпишу: «командующий отказал в переводе офицеров по причине невозможности укомплектования штатов в походных условиях».

— Это будет рассмотрено в Синоде.

— Рассматривайте.

Гавриил кивнул, не возражая. Чётки в левой руке не дрогнули. Эссен посмотрел на эти чётки — тёмное дерево, шестнадцать зёрен, не больше — и заметил, что Гавриил их не считает. Просто держит. Как держат рукоять, не нож.

Эссен помолчал.

Перевёл глаза от чёток на Аввакума — у окна. Тот стоял всё так же, правое плечо ниже левого, не оборачиваясь. Эссен говорил Гавриилу — но смотрел на это плечо.

— Отец архимандрит. Корабль не идёт на одной топке. И не на одном сорте угля. Котлы разные, машины разные. Выкинуть половину — встанет посреди моря.

Помолчал.

— Так и здесь. Татарин — у топки, на своём языке. Старовер — у орудия, двумя пальцами. Юродивый — где придётся, без слов. Каждый — на своей ноте. Все вместе — держат корабль до утра. Уберёте одну ноту — пойдём по чужой воде.

Гавриил опустил глаза в стол. Один раз. Чётки в левой руке остались как были.

— Идём дальше. Молебствия.

— Утренние и вечерние. Полный чин, — Гавриил.

— Полный чин — сорок минут. Сорок утром, сорок вечером — час двадцать в день у всего экипажа на молитве. На переходе — невозможно. Сокращённый чин — десять минут, утром и вечером.

— Сокращённый — пятнадцать.

— Пятнадцать.

— Записано, — Григорович.

— Кресты.

— Обмен на синодально-утверждённые перед выходом, — Гавриил.

— Категорически нет. Дедовские кресты не меняются.

— Адмирал.

— Категорически нет, отец архимандрит. У меня в экипаже — старообрядцы. У них кресты восьмиконечные, литые, по двести лет. Менять — оскорбление, которого экипаж не вынесет.

— Старообрядцы — отдельный вопрос.

— Старообрядцы — мои матросы, отец архимандрит. Они стояли под огнём в ноябре. Идут на Канал. Кресты — мои, не Синода.

— Государь подписал…

— Отец архимандрит. Я подписываю отказ. Под мою ответственность. Кресты не трогать.

Гавриил долго молчал. Потом — кивнул.

— Записано, — Григорович. — С оговоркой: новые поступления в экипаж — синодально-утверждённые.

— Согласен.

Эссен посмотрел в лист. Прошёлся по оставшимся пунктам — седьмой, восьмой, девятый.

— Восьмой. Крест на мачте каждого крупного корабля, — Гавриил.

— На «Севастополе» уже стоит. С конца ноября, по приказу Иннокентия. Лампадка под крестом, не гасится. Священник посменно — при свече.

— Распространить на всех крупных. Литой бронзовый, золочёный. На верхушке грот-мачты. Лампадка — корабельная. Освящение в Кронштадтском соборе перед выходом. Свеча гасится только в шторм.

— Согласен.

Этот пункт Эссен не оспаривал. На «Севастополе» крест поставили после двадцать седьмого ноября, и Эссен с тех пор не видел причин его снять. Помогал ли он — Эссен не знал. Не убрал.

— Записано, — Григорович.

Седьмой и девятый — отбил часть, на половине уступил.

К сорок второй минуте разговора лист был обсуждён. Григорович вызвал секретаря. Секретарь вошёл, забрал лист, унёс на правку.

Григорович откинулся в кресле. Посмотрел на Эссена. Долгий взгляд.

— Николай Оттович.

— Слушаю, Иван Константинович.

— Колчак рвётся.

Эссен поднял глаза.

— На Канал?

— На Канал. И на Босфор. Уже неделю. Шлёт записки через Алексеева, через Григория Михайловича, через всех, кого может. Пишет — «дайте, я пойду». Молодой, горячий, с черноморским флотом, с Дарданелльской операцией в голове, ещё с Дарданелльской.

— Адмирал Колчак — командует Чёрным морем.

— И мог бы дойти до Канала через Средиземку. По бумаге — мог бы.

— Иван Константинович.

— Я отказал, — сказал Григорович негромко. — Две причины. Первая — флот ему собирать с нуля, через Гибралтар, с французами, это июнь-июль. Британцы до июля не выдержат.

— Вторая?

— Вторая важнее.

Григорович посмотрел на Гавриила, потом на Эссена.

— Колчак пошёл бы без Синода. Он пошёл бы один — с собой, с офицерами, с линкорами — без архимандритов, без молебствий, без списка. Вы знаете Колчака. Вы знаете, как он управляет.

— Знаю.

— Мы не можем себе позволить — флот без Синода. После Корниловского. После Румынского. После того, что было в ноябре с вашим флотом. Государь — не позволит. Синод — не позволит. И я — не позволю.

Григорович помолчал.

— Поэтому идёте вы. Не Колчак.

Эссен смотрел на него.

— Вас выбрали, Николай Оттович, — Григорович говорил тихо, листал угол папки, — не потому, что вы лучший адмирал на флоте. Колчак лучше как тактик. Не потому, что у вас опыт. Канин старше по службе, пройдёт проливы не хуже. И не потому, что я вас люблю. Это к делу не относится. — Поднял глаза. — Вас выбрали потому, что вы — уступите. По всему. Как сейчас.

В носу — земля.

В правой ладони — тёплое, словно ладонь держала что-то живое.

Через окно — над крышами Адмиралтейской площади, над голубятней соседнего дома — поднимался слабый дым от чьей-то печной трубы, тёмный, не белый.

Гавриил смотрел в стол. Чётки — в левой руке. Не дрогнули.

Аввакум — у окна. На Эссена не смотрел. Смотрел в окно, на дым.

Непенин — рядом, в кресле у карты. Молчал. Достал клочок бумаги из нагрудного кармана. Посмотрел на него секунду. Убрал обратно, не глядя. Эссен это уловил боковым зрением.

Григорович — в кресле, седой, ссутулившийся, не глядя на Эссена.

Эссен сказал:

— Иван Константинович.

— Да.

Он не нашёл слова сразу. Сказал то, которое сложилось:

— Я понимаю.

И больше ничего не сказал.

Тишина продержалась минуту. Не три секунды — минуту. За окном, на улице, проехал экипаж, глухо по снегу. Кто-то в коридоре уронил папку — звук был ясный, через дверь. В той же трубе прогудело — короткий, низкий гул — и стихло.

В носу — земля, ближе к форточке.

Григорович поднял лист, на котором секретарь уже переписал условия по торгу. Подал Эссену. Подал перо.

Эссен прочёл. Подписал. Вернул.

— Срок похода, — сказал он, выдержав голос. — Март, после ледохода в Ботнике.

— Март, — Григорович. — По донесению Бирилева — пятнадцатое-двадцатое, в зависимости от ветра.

— Хорошо.

— Состав вы с Непениным согласуете до отъезда. Завтра утром.

— Состав — флагманом «Рюрик», — сказал Эссен, не вставая. — «Адмирал Макаров», «Баян». Три эсминца типа «Новик». Три подлодки. Без «Севастополя».

— Девять метров осадки, — Непенин, негромко. — У датчан в проливе семь с половиной. Не пройдёт.

Григорович не возразил.

— Хорошо.

Григорович встал.

Эссен поднялся вместе с ним. Гавриил — плавно, без шума. Аввакум у окна не двинулся.

— Адмирал, — Гавриил поклонился. Кивком, не наклоном. — Молебен в церкви Адмиралтейства — через час. Я буду служить. Жду вас.

— Приду.

Гавриил повернулся, прошёл к двери. Прежде чем выйти — остановился у порога. Обернулся к Аввакуму. Аввакум смотрел в окно. Гавриил подождал секунду. Аввакум не повернулся. Гавриил вышел.

Григорович подал Эссену руку второй раз. Рука была всё та же — сухая, твёрдая.

— До церкви, Николай Оттович. Я вас провожу.

— Спасибо, Иван Константинович. Я с Адрианом Ивановичем поговорю в коридоре.

— Хорошо.

Эссен повернулся к окну.

— Отец Аввакум.

Аввакум обернулся.

— Извините, что отнимаю.

— Адмирал.

— Сколько ещё в Петрограде?

— До завтрашнего вечера.

— Я зайду в Лавру перед отъездом.

Аввакум кивнул. Не улыбнулся. Не сказал «буду рад». Просто кивнул.

Эссен вышел из кабинета первым. Ренгартен — за ним. Непенин — следом, на ходу проверяя клочок бумаги в нагрудном кармане ладонью, не доставая.

В коридоре у двери — секретарь со стопкой папок, глаза опущены, не поднял взгляда.

Эссен прошёл мимо. Десять шагов вдоль коридора. Остановился у окна, выходящего на сад. Положил ладонь на холодный мраморный подоконник.

Под ладонью — мрамор холоднее обычного, ненамного, но заметно.

Он стоял минуту. Не оборачивался.

Непенин остановился в трёх шагах за спиной. Подождал.

— Адриан Иванович.

— Слушаю.

Эссен полуобернулся, кивнул на окно. Непенин подошёл, встал рядом — справа, у того же подоконника. Лицом к саду, не к Эссену.

Молчали. За окном — пустой Александровский сад, ни одного прохожего. Снег на тропинке отбит лопатой, но за час по нему никто не прошёл.

Лицо у Непенина — серое, как и весь Петроград. Глаза — те же цепкие, не сданные. Седеющие виски. Усы коротко подстрижены.

— Григорович сказал — «уступите».

— Сказал.

— Он не про характер.

— Не про характер, Николай Оттович. Про список.

— Колчака почему вычеркнули?

— Скандал. Колчак архимандрита выгонит из каюты на третий день. До Гибралтара не дойдут.

— Канина?

— По болезни. С декабря.

Эссен помолчал.

— А меня — потому что вытерплю.

— Вытерпите, Николай Оттович. До конца похода.

Эссен снял ладонь с подоконника.

Непенин достал клочок бумаги из нагрудного кармана. Не показал. Подержал в ладони.

— Адриан Иванович.

— Да.

— Когда я приеду на «Кречет», у меня в каюте будет пакет от вас. С тремя именами.

— Слушаюсь.

— Не три. Пять. По синодальному списку.

— Из тех, кого нам положат?

— Раньше, чем мне передаст архимандрит. У меня вето на четырёх. Хочу знать, кого вычёркивать, не глядя в его лицо.

— Слушаюсь.

— И ещё. Имя Колчака в эфире не зацепите. Чёрное море — не моё.

— Слушаюсь.

Непенин убрал клочок в карман. Сделал полшага назад.

В коридоре послышались шаги — лёгкие, неспешные, с лёгким приволакиванием правой ноги.

Эссен повернулся.

Аввакум.

Шёл по коридору вдоль стены, в полковом мундире, хромая. Подошёл, остановился в полуторе шагах. Посмотрел. Лицо у него было то же, что в кабинете — открытое, серьёзное, без выражения.

— Простите, Николай Оттович.

— За что, отец Аввакум?

— За Гавриила.

Эссен помолчал две секунды. Кивнул.

— Идите, отец Аввакум.

Аввакум кивнул в ответ. Развернулся медленно, на здоровой ноге, и пошёл назад по коридору к двери кабинета. Шаги — лёгкие, с тем же приволакиванием.

Эссен смотрел ему вслед.

Посадка плеча была — дедовская.

Эссен закрыл глаза.

Когда открыл — Аввакум уже скрылся за дверью.

В носу — земля, дальше от форточки.

Непенин рядом — молчал.

За окном — пустой Александровский сад. Ни одного прохожего. Тропинка между чугунной решёткой и деревьями была отбита лопатой — но до полудня по ней никто не прошёл.

* * *

Церковь Адмиралтейства — церковь Святого Спиридония Тримифунтского — стояла во внутреннем углу здания, не выходя на улицу: вход с парадной лестницы, через широкий каменный проход. Освящена была в начале сороковых годов, при императоре Николае Павловиче. Эссен бывал в ней дважды — в сорок четыре года, в день перевода с Чёрного моря на Балтику, и год назад, на отпевании капитана первого ранга Фёдорова, погибшего на минной постановке у Дагерорта. Между двумя посещениями — двенадцать лет.

В третий раз вошёл в начале четвёртого. Шинель оставил швейцару у входа в коридор, перед нею — фуражку. Перчатки — снял на пороге храма, как полагалось, и сунул в боковой карман тужурки. На груди — крест Святого Георгия и Андреевская лента. Ленту по уставу при молебне в военной церкви не снимали.

В храме было тепло. Не как у Казанского — а как в небольшом домовом храме, где топили дровами и где тепло держалось от тел собравшихся. Ламповый свет — низкий, жёлтый. Свечи — стояли горящими на трёх подсвечниках перед иконостасом и на двух у амвона. Пахло восковым дымом, маслом лампад, потом мужских тел в шерсти.

Запах сырой земли — отступил.

Не ушёл — отступил на шаг. Эссен это отметил так же, как отметил у Казанского: ослабел, не пропал. Где-то в углу, у двери, был, но не давил. На амвоне — не был.

Через каменный пол храма — гул, тот же, что в купе и в кабинете, но тут — глуше, как через толстую стенку. Ладан мешал.

Народу было немного — человек тридцать. Старшие офицеры Морского министерства, два-три адмирала в отставке, несколько штатских из гражданских отделов. У бокового подсвечника, в углу, — двое нижних чинов: вестовой одного из отставных адмиралов и матрос-послушник из служителей храма, в чёрной рабочей бескозырке без ленты. Григорович был уже там — стоял в правом приделе, у иконы Святого Николая, в шинели нараспашку, без головного убора, с опущенными руками. Непенин — рядом, на полшага позади. Ренгартен — за Эссеном.

Архимандрит Гавриил служил.

В полном облачении — тёмно-синяя фелонь с золотым крестом на спине, золотая епитрахиль, поручи, наперсный крест архимандритского чина, панагия. Ризы тяжёлые — но у Гавриила движения были не тяжёлыми. Ходил по солее размеренно, без сбоев, с той же экономностью, что и в кабинете. Ему помогали два иеромонаха — оба молодые, лет тридцати, в синодальном чёрном, с гладко подстриженными бородами. Стояли в боковых местах, по знаку Гавриила выходили подавать кадило, бумагу, чашу.

Эссен встал в первом ряду, по правую руку от центрального аналоя, как полагалось командующему Балтийским флотом. Сапог под ним нашёл стёртое место в каменном полу — вмятину от сотен подошв за восемьдесят лет, и встал в неё. Привычка с двенадцатого года, со Спиридония.

Гавриил начал.

Голос у него в храме оказался иной, чем в кабинете. В кабинете — тихий, размеренный, без подъёма. В храме — тот же тембр, но без сдержки. Пошёл в полный объём купола. Эссен не помнил, чтобы в кабинете слышал у Гавриила такой голос. Это был служебный голос — тот, которым служат в монастырях по двадцать лет. Звучал без напряжения связок, без уставания. У Гавриила в этом голосе было что-то, чего у Иннокентия не было ни на «Севастополе», ни на «Кречете», — запас. Иннокентий служил с нагрузкой. Гавриил — без неё.