Из глубины том 2

Седьмого декабря лежал тот же ключ. В правом ящике тогда лежал один том.

Декабрь Джеллико помнил без блокнота — день за днём, по часам, по событиям. Шёл по нему сейчас, как по карте.

* * *

Седьмое декабря пришлось на четверг. Ллойд Джордж стал премьером накануне, в среду, ближе к полуночи. Первая аудиенция в новом кабинете была назначена на десять утра четверга, продлилась десять минут. Джеллико вернулся в Адмиралтейскую арку к одиннадцати — пешком, тогда туман тоже стоял низом, тогда Каули тоже считал, тогда блокнот был на восьмой неделе. Кабинет был тот же. Камин — тот же. Огонь шёл лучше: уголь декабря был ещё довоенным.

Эллиот тогда тоже принёс пакет от карантина. Первый — самый первый. Свёрток выглядел иначе: бумага была толще, печать — старее, замша на чехле — новая, светло-зелёная, не тёмно-зелёная, как у этого, февральского. Лютеровская Библия, тиснение по корешку. На форзаце — карандашом, мелким немецким почерком, одна строка: «Адмиралу Дж. Помолитесь обо мне. Р. фон Шеер.» Помолитесь, не «помолите»: глагол правильный, имперфект. Шеер так писал по-немецки тоже.

Джеллико тот первый том открыл — один раз, на форзаце, прочёл, закрыл. Положил в правый ящик. Закрыл сейф. Ключ оставил на углу полки.

Эллиот ушёл.

Это было в четверг, в одиннадцать пятнадцать. К половине двенадцатого Джеллико сидел один.

В голове было пусто. Не как у премьера в десять — у того была пустота человека, который двадцать четыре часа не спал и шёл на работу спать в кресле. У Джеллико была пустота другая. Пустота того, к кому пришла шестая бумага за неделю с тем же словом — «не справляемся». От пустоты ничего не складывалось. От пустоты человек идёт спать или пишет письмо. Джеллико стал писать.

Бумага у него была хорошая, плотная, дореволюционной русской выделки — её в Адмиралтейство закупали через Антверпен в четырнадцатом году, последняя партия, ещё лежала в шкафу секретаря.

Перо — обычное, золотое, перышко среднее. Чернильница полная.

Он писал левой рукой.

Правой в эти месяцы выписывалось то, чего нести нельзя ни на доклад, ни на стол. Геометрия. Линии, которые Джеллико каждое утро сажал на чистый лист — и каждый день к одиннадцати лист уходил в камин. Левой геометрия не шла. Левой можно было царю.

Левая в декабре дрожала.

Первый черновик он начал «Ваше Величество». Дальше пошёл коротко: пять строк, телеграммой: «Прошу прислать флот. Канал не удержим без вашей помощи. Благодарю. Дж.» — в таком виде, без объяснений, без причин, без слов о том, зачем.

Прочёл. Это была телеграмма, не письмо. Это можно было сказать через первого секретаря посольства, не через царя.

Сжёг. На каминной решётке, в углу справа, где огонь шёл лучше: бумага потемнела, свернулась, обуглилась. Запах был знакомый — горящая бумага, чистый.

Второй черновик начал тем же. После «Ваше Величество» — десять строк: про сдачу Хохзеефлотте, про весь остаток их флота на плаву, про то, что Германии нет, про то, что Канал в опасности, про то, что нужно прислать флот. Без слов о Шеере. Без слов о причине, по которой Шеер сдался. Без слов о том, что Канал в опасности не от подлодок.

Прочёл.

Это было хуже. Это была политика. Это можно было сказать через посла Бьюкенена, без обращения к царю.

Сжёг. На каминной решётке, в углу справа.

Третий черновик начал тем же. После «Ваше Величество» — сидел пять минут, не писал. Камин шипел. За эти пять минут Каули в смежной машинально вёл блокнот — ещё две строки. Джеллико тогда не знал про блокнот. Знал, что Каули у двери, и всё.

Потом написал — левой рукой, медленно, не отрывая пера дольше, чем на одну фразу:

Враг идёт к нам с материка.

Германии больше нет. Весь остаток их флота сдался мне три недели назад, с женщинами и детьми на борту. Они бежали.

Что-то поднимается из глубины и убивает наш флот. Я не знаю, сколько мы ещё сможем удерживать пролив. Не знаю, выстоит ли Англия без Вашей помощи.

Прошу Вас прислать флот.

С уважением, Джеллико.

Прочёл.

Левая дрожала на третьем абзаце. На третьем, не на первом — первый и второй он мог защищать перед Кабинетом, перед королём, перед собой: про материк и про Германию знал каждый штабной офицер. Третий — нет. Третий был не из военного протокола. Там стояли две строки, которые Джеллико ни разу не произносил вслух. «Что-то поднимается из глубины» — эту он не записывал в дневник, не вынес на доклад, не повторил ни Холлу, ни Хэнки, ни Гвендолин. И «не знаю, выстоит ли Англия» — эту тоже. Но в письме царю — записал обе.

Прочёл ещё раз.

Не сжёг.

Запечатал. Сургуч взял красный, штатный. Печать поставил адмиральскую, не личную: в дипломатическом протоколе личная печать на внеслужебном письме адмирала к царю — нарушение этикета, а адмиральская — допустима. Это был способ Джеллико оставить себе путь к отказу: если письмо вернётся непрочитанным, он сможет сказать — «служебное» — и закрыть.

Эллиот унёс конверт через четверть часа.

К Бьюкенену в Петроград — через Стокгольм, через Копенгаген, через Архангельск. Курьерская дипломатическая сумка. Обычный путь.

Через неделю Хэнки прислал записку — серый конверт, как сегодняшний. В записке стояли две строки. Первая: Георг V подписал сопроводительное обращение к кузену, своей рукой, по-английски, с домашним именем «Ники». Вторая: Стамфордхем заверил два экземпляра, второй — в королевской канцелярии, не в архиве. Первый ушёл с Джеллико через Бьюкенена.

Джеллико записку сжёг. На каминной решётке, в углу справа.

Через две недели после депеши — пришла первая Библия.

С декабря пришло шесть. Шестая лежала в правом ящике с сегодняшнего утра.

* * *

Февраль.

Кабинет.

Джеллико сидел за столом. Левую руку в рукаве кителя держал на колене — там она дрожала меньше. Правая лежала у пресс-папье, на листе Холла. Правый ящик был закрыт. В нём — шесть томов.

Огонь шёл слабо. Вторая половина февраля грозила быть холоднее первой. Уголь грозил быть хуже февральского. Всё это было известно.

Через час Эллиот зайдёт с обедом — холодный говяжий язык на хлебе, чашка чая, ампула морфия, нетронутая, на углу. Джеллико язык съест, чай выпьет, ампулу не тронет. Так было заведено с декабря.

До часу — оставалось двадцать восемь минут.

Он смотрел в камин. На каминной решётке, в углу справа, не было следов от тех черновиков — за два месяца зольник чистили несколько раз. Но место Джеллико помнил.

Депеша ушла два месяца назад.

Тогда он думал, что просит о флоте.

Сейчас не был уверен, что он просит о флоте.

Часы у камина пробили один раз — час дня. Эллиот за дверью двинулся — собрался постучать костяшкой, спросить, можно ли войти с обедом. Джеллико кашлянул, поднял ладонь к лицу — Эллиот услышал, не вошёл. Постоял минуту, ушёл к себе.

За переборкой у Каули было тихо.

Джеллико сидел за столом ещё минут семь или восемь. Дыхание выровнялось. В груди ниже правой ключицы такт держался.

Правая рука лежала у пресс-папье. Указательным пальцем он подровнял первую колонку Холла — не сдвинуть, а приладить, как Хардкасл приладил утром свой синий коленкор по краю стола. Заметил это через секунду. Палец убрал.

К правому ящику — не прикоснулся тоже.

Встал. Прошёл два шага, потом два — отдышался. Подошёл к камину. Постоял у решётки на углу справа. На угле справа — где в декабре сгорели три черновика и записка от Хэнки, — лежал пепел и зольная корка, серая поверху и чёрная по нижнему слою. Ровный, без следов.

Туда он не доложил ничего.

Прошёл к двери. У двери остановился, обернулся — на стол. На столе всё было на месте. В правом ящике — шесть Библий.

Гасить лампу не стал.

Эллиот гасил после.

Джеллико вышел в коридор. Каули — за ним. Дверь Эллиот закрыл сзади ключом, медленно, на два оборота.

Над парком висел туман. Тот же, что утром.

Интерлюдия. «Карлскруна»

Карлскруна, девятое января 1917 года, утренние сумерки.

В шесть сорок пять капитан-лейтенант Ларссон вошёл в радиорубку батареи номер два. На батарее держали круглосуточный приём с октября — после того, как в Финском заливе шведский угольщик «Хеллстрём» вернулся с дрейфующими телами и шведское Адмиралтейство приказало портовым гарнизонам слушать радио в часы, в которые до войны радио на берегу никто не слушал. Ларссон с октября выходил на смену в шесть сорок пять. До октября — выходил в восемь.

Радист — капрал Сёдерберг, тридцать один год, из Мальмё, на службе с тринадцатого года — на стуле сидел прямо. У него под левым ухом — пара наушников. Перед ним — приёмник Маркони, шведской сборки, тысяча девятьсот двенадцатого года. В радиорубке пахло ламповым маслом и табаком — Сёдерберг курил трубку, до прихода офицера выбил её в жестяную банку. Лента шла.

— Господин капитан-лейтенант.

— Сёдерберг.

— С пяти двадцати — судно. Шведский флаг, по позывному «Стуребро», портовое, регистр Гётеборга. Просит подхода к причалу.

— Координаты.

— Юго-восточный сектор, шесть миль от мыса Эрсё. Идёт на тринадцати узлах. Курс норд-ост. Видимость переменная.

— Что просит?

— Швартовку. Сёдерберг повторил их слова: восемь суток в море, провизия кончилась четвёртого, вода — позавчера. На борту — двенадцать. Просят немедленный приём.

— Восемь суток в море.

— Так точно.

Ларссон у Сёдерберга через плечо взглянул на ленту. Морзе шёл шведскими буквами, ровный. Подпись принимавшего — «Берг, второй помощник „Стуребро"». Знакомое имя в реестре — Сван Берг, тридцати восьми лет, в торговом флоте с девятьсот пятого, штатный. До войны Ларссон с ним пересекался в Гётеборге, в кают-компании портовой администрации, на разборе сел. Берг сидел тихо, чай пил с лимоном, не спорил.

— Ответили?

— Подтвердил приём, ожидаем подхода. Сообщил, что готовим помощь.

— Хорошо.

Ларссон вышел из радиорубки. Над парком батареи стоял туман — тонкий, январский, морозный. Снег на дорожке хрустел. У орудийной площадки нижней батареи — два часовых, один курил в рукав, другой смотрел в море. На столе у наблюдательного пункта — бинокль артиллерийский, цейсовский, тысяча девятьсот десятого года, с медными окулярами. У стола — журнал поста на сегодня, открытый на первой строке.

Ларссон бинокль поднял. Подкрутил окулярами.

В южном секторе на полукабельтова выше уровня моря шёл дым. Серый. Прямо. Не густой — угольщик с маленькой машиной, с экономным ходом. Через две минуты под дымом появился корпус — паровик в двести футов, чёрный, с белой надстройкой. Шведский флаг на корме — четвёртой пятиметровой полосой. Шёл прямо, не маневрируя, держал курс на восточный причал.

На палубе у борта — люди.

Ларссон увеличил. Двенадцать фигур. У левого борта — шесть. У правого — четыре. На полуюте — двое. Стояли. Не двигались. Не работали с тросами, не готовили швартовные концы, не ходили вдоль фальшборта. Стояли так, как стоят на параде после команды «смирно».

— Сёдерберг.

— Господин капитан-лейтенант.

— Спросите второго помощника, почему команда не готовит швартовные. До причала — четверть часа хода.

Голос из радиорубки через две секунды.

— Господин капитан-лейтенант. Берг подтверждает: команда готова к швартовке. Тросы будут поданы по приказу старшего на палубе. Просит снизить скорость подхода — у борта затруднения с провизией.

— Передайте: подтвердите наличие старшего на палубе.

Пауза. Тридцать секунд. Сорок.

— Берг подтверждает: старший на палубе — боцман Линд, у левого борта, шестой от носа.

Ларссон бинокль не опускал. Левый борт. Шестой от носа. Через цейсовские окуляры лицо боцмана Линда было от Ларссона в пяти кабельтовых — расплывалось, складывалось не сразу. Ларссон подкрутил резкость.

Боцман Линд у левого борта стоял прямо. Руки вдоль тела. Голова прямо. Лицо — в утреннем свете, при тумане низком — было видно отчётливо.

Лицо было синее.

Ларссон выдохнул. Не намеренно — между вдохом и выдохом образовалась пауза, в которой ладонь правой плотнее обхватила цейс. Костяшки побелели. Выдох пошёл секунды через две.

Не оттенок зимы. Не от холода. Синее как кожа, в которой кровь остановилась трое суток назад. Под левым глазом — тёмное пятно, по форме как окисление, с зеленоватой каймой. Рот приоткрыт на палец. Челюсть отвисла — не так, как у спящего. Как у того, чьи мышцы перестали держать челюсть.

Ларссон опустил бинокль. Дважды моргнул. Поднял снова.

Лицо Линда было то же. Синее. Челюсть приоткрыта. Глаза тёмные. Не моргали.

Ларссон перевёл резкость дальше — на пятого, на четвёртого, на третьего. У левого борта — все шесть. Лица в разной стадии: у одного синева гуще, у другого пятна по щеке, у третьего нижняя челюсть смещена на полпальца вбок. У одного — на скуле — то, что было кожей, отслоилось, белело подкладкой.

Они стояли.

Радист в радиорубке щёлкнул переключателем.

— Господин капитан-лейтенант. Берг повторил запрос на швартовку. Просит ответ. Подаёт подтверждение приёма.

Ларссон бинокль не опускал.

— Сёдерберг. Кто говорит в радио?

— Берг, господин капитан-лейтенант. Подпись Берга на каждой передаче. Я узнаю руку — он со мной работал в четырнадцатом году по Балтике, его морзе ни с кем не спутаешь. Он.

— Берг говорит, что команда готова к швартовке.

— Так точно.

— Командой называет тех, кто стоит у борта.

— Так точно.

Ларссон через окуляры посмотрел на радиорубку «Стуребро» — белую надстройку в середине корпуса, окно тонкое, с занавеской светло-серой. За занавеской — ничего. Окно тёмное. На крыше надстройки — антенна, не повреждённая, ровная. С неё передавал голос Берга. Через двенадцатый год Маркони, из радиорубки, в которой Ларссон сейчас никого не видел.

— Сёдерберг.

— Господин капитан-лейтенант.

— Передайте Бергу: остановиться. Сбросить ход до нуля. Подойдём катером.

— Передаю.

Пауза. Двадцать секунд. Сорок. Минута.

— Господин капитан-лейтенант. Берг отвечает: машинист в кочегарке, ход не сбавляет. Просит подойти к причалу. Восемь суток в море. Просит швартовку.

— Восемь суток в море, — повторил Ларссон.

— Так точно.

«Стуребро» шёл к причалу. До причала — три мили. Ход тринадцать узлов. Десять минут.

Ларссон опустил бинокль. На наблюдательном пункте — пусто, только часовой у орудийной. Над морем — туман. Снег на дорожке хрустнул под подошвой. Ларссон обернулся к нижней батарее.

— Хольмберг.

— Господин капитан-лейтенант.

— Двадцатичетырёхсантиметровая. Цель — судно «Стуребро», в южном секторе, на трёх милях. Расчёт — на поражение, в средний каземат и в корму. Огонь — по моей команде.

Хольмберг — старший огневой офицер, сорок пять лет, на батарее с девяносто восьмого года — посмотрел на капитан-лейтенанта Ларссона прямо.

— Господин капитан-лейтенант. На «Стуребро» шведский флаг.

— Шведский флаг.

— На борту — двенадцать человек.

— Двенадцать.

— У нас приказ из Адмиралтейства от октября.

Ларссон на секунду перевёл взгляд на южный сектор. Дым «Стуребро» шёл прямо, не маневрируя. Хольмберг ждал, не двигаясь.

— У нас приказ. Готовьте.

— Слушаюсь.

Хольмберг отвернулся. Орудийный расчёт пришёл в движение — без спешки, по-учебному, как ходили в декабре на стрельбах по щиту. Замок. Снаряд. Заряд. Прицел. Через шестьдесят секунд — готовы.

В радиорубке — голос Берга. Сёдерберг через дверь радиорубки кивнул Ларссону: передача идёт. «Стуребро» запрашивает швартовку. Третий раз за две минуты.

Ларссон бинокль ещё раз поднял. Боцман Линд у левого борта стоял прямо. За пять секунд — не двинулся. За двадцать — не двинулся. У правого борта — те, четверо, тоже не двигались. На полуюте — двое.

Двенадцать.

Ларссон опустил бинокль.

— Огонь.

Хольмберг продублировал. Огневой расчёт — две секунды. Залп. Сотрясение под ногами. На южном секторе — вспышка под надстройкой «Стуребро».

Второй залп — через двадцать секунд. По корме.

«Стуребро» развернуло на четыре румба. Корпус разваливался — носовая часть быстро, кормовая дольше. На воде остался дым. В пять минут восьмого «Стуребро» ушёл под воду полностью.

Двенадцати фигур у бортов Ларссон через бинокль не видел в момент попадания. После — в зоне обломков — ничего не плавало. Ни тел, ни шинелей, ни шлюпок.

Радио — оборвалось на середине слова. Сёдерберг через дверь радиорубки сообщил: на последней передаче Берг успел отправить «разреш...». Дальше — несущая частота, чистая, без сигнала. Через минуту — частоту закрыли.

Ларссон сел на лавку наблюдательного пункта.

В журнале поста на сегодня вписал левой — он правой с октября не писал на батарее ничего, кроме рутинных подписей:

«Стуребро», шведский торговый, регистр Гётеборга. 9 января, 7:04. Открыли огонь на поражение по приказу старшего по батарее. Причина — установлено состояние команды, не отвечающее протоколу швартовки. Подробности — устно контр-адмиралу Сиднеру.

Подпись — Бьорн Ларссон, лейтенант. С росчерком левой, медленным.

* * *

В девять сорок пять Сёдерберг постучал в кабинет старшего по батарее.

— Господин капитан-лейтенант. С девяти двадцати — новая передача. Норвежский флаг. «Кристиансанд», паровик, регистр Бергена. Семь суток в море. Просит швартовку.

Ларссон через минуту поднял голову.

— Где они?

— Юго-западный сектор. Двенадцать миль от мыса Эрсё. Ход девять узлов. Курс норд-ост.

— Подтвердите приём. Готовьте батарею.

— Слушаюсь.

Сёдерберг вышел. Дверь прикрыл прижимом.

Над морем стоял туман. К десяти он не поднялся — лёг на воду плотно. Снег на батарее хрустел только под одним часовым. Второй заступил в смену в восемь и под подошвой не хрустел — он стоял на одном месте у дальнего конца дорожки.

Ларссон бинокль не поднимал. С октября — с «Хеллстрёма» — он эту дугу знал.

Глава 15. «Приказ, Петроград, прощание»

7 января 1917 года. Ревель — Петроград, Адмиралтейство.

Утром седьмого января над Балтийским вокзалом в Ревеле стоял туман — сухой, морозный, не балтийский по виду. Такой бывал на третью неделю стояния в минус тридцать, когда залив схватывало до самого горизонта и пар над водой выходить уже не мог, а с земли поднимался свой, дровяной, низкий, висевший в воздухе, как занавесь. Лошадей запрягали не в санки, а в розвальни, для проходимости по плохой дороге. Колокольцы у шей звенели сухо, тонко — на морозе медь натягивалась струной, голос становился узким.

Эссен стоял у вагона. Вестовой Григорьев нёс портфель и шинельный чехол, шёл за ним в трёх шагах, как полагалось. Ренгартен — у соседнего вагона, со своей кожаной папкой подмышкой, в каракулевой шапке. Смотрел в небо, потом на часы, потом снова в небо. Папку держал в правой подмышке, не в левой. Эссен отметил.

Вагон был мягкий, второй от хвоста. Министерская бронь — командующему Балтфлотом и старшему офицеру штаба полагалась отдельная купе-секция, с отдельным проходом и собственным проводником. Проводник — старик в форменной шинели, с бакенбардами по моде девяностых — приподнял ладонь к виску, не сказал ничего. Эссен кивнул, поднялся.

В купе было натоплено. Печка где-то в служебном тамбуре работала с ночи, пар стоял на нижней половине окна, на верхней — иней по углам. Стол откинут. Стакан в подстаканнике, ложка, обёрнутый в салфетку сахар — вестовой ставил, пока Эссен стоял на платформе. Эссен сел, не снимая фуражки. Минуту смотрел в окно — на угол вокзала, на рельсы веером, на снежную крышку над путями, на жандарма в собачьей дохе, который медленно прошёл вдоль состава, заглядывая под колёса.

Шинель снял в два движения. Перчатки — на колено. Фуражку — на крюк.

Поезд тронулся в восемь четырнадцать, на четыре минуты раньше срока. Машинист спешил. За окном в обратном порядке прошли — водокачка, угол депо, забор, штабеля шпал под снегом, склад фуража с двойной железной дверью, пусто-белое поле станционного разъезда. Дым от паровоза накрыл стекло, потом ушёл.

То, что поселилось у него в черепе с двадцать пятого декабря, — было сейчас. Не громче и не тише, чем в каюте «Рюрика», где он услышал его впервые, вернувшись с Каттегата. У затылка — то же. В челюсти — то же. Везде и нигде, ровное, без подкатов. И одновременно — без места, потому что названия для него у Эссена не было, а без названия место не отыскивается. Эссен пробовал дважды — на третьи сутки и на пятые — отыскать, оборачивался к нему вниманием, как оборачиваются на голос в коридоре. Голоса не оказывалось. Оставалось то, что не отзывалось ни ухом, ни ртом, ни словом.

Через дерево обшивки купе и через железные борта вагона — глухой гул, не паровозный. Гул шёл оттуда же, откуда и оно, но снаружи: через сталь, через дерево, через подошвы. Утром гул был чуть слабее, к вечеру нарастал. Сейчас, в восемь шестнадцать, был средний — не подкатывал, не отступал.

Зовёт? Отвечает? Вопросы, на которые он не хотел знать ответа.

Эссен открыл портфель. Достал журнал — личный, в чёрной коже, с потёртыми углами. Ремни не застегнул. Достал перо в футляре. Положил рядом. Не открыл.

Чай отхлебнул один раз. Горячий, слабо заваренный, с привкусом железной воды и угольной гари — как всегда в министерской брони.

Поезд шёл по выходной стрелке — справа, мимо последней семафорной мачты, мимо часовни в углу станционной территории. У часовни — две женщины в платках, мужчина в полушубке, мальчик. Крестились не на купола, а на запад, в сторону уходящего поезда. Эссен это видел три секунды, пока вагон не унесло. Привычка пятнадцатого года: крестить уходящих на войну. К семнадцатому году крестили — всех. Поезда на Петроград, на Москву, на Архангельск, на Юг. Дровни с гробами. Стариков на крыльце.

Он прикрыл занавеску.

Из соседнего купе шёл голос Ренгартена — короткий, спокойный, по-русски, сквозь тонкую стенку. Ренгартен говорил с проводником о расписании в Нарве — ходатайствовал за то, чтобы остановка не превысила семи минут. Старик что-то бурчал в ответ, не возражая. Голоса доходили до Эссена через стенку — слова не складывались, оставался один тон: ровный, без тревоги.

Журнал он открыл на чистой странице.

Перо обмакнул.

Подержал.

Хотел писать о приказе из Ставки, который пришёл двадцать четвёртого декабря по морскому ведомству и о котором сегодня предстояло говорить с Григоровичем, — но мысль о приказе сразу же повела в сторону, в каюту «Рюрика», в ту строку, которая там осталась незачёркнутой. Они тоже. Эта строка лежала в журнале на тридцать первом декабря. За две недели он её ни разу не открывал и ни разу не зачёркивал. Знал, что она там.

Эссен перо обмакнул второй раз.

Написал:

К министру по приказу 78-Б. Срок похода — март-апрель. Состав — экспедиционный. Флагман — крейсер.

Подержал. Зачёркивать не стал. Закрыл журнал.

Перо вытер. В футляр.

За окном мимо плыло — поле под снегом, молодой ельник, пустая будка путевого обходчика, опять поле. На горизонте — низкая серая полоса, не неба и не земли, а той зимней складки, которая бывает к десяти часам. Эссен смотрел на это, не считая. Считать он перестал в середине декабря. Ловил на этом сам себя: раньше считал всегда — вёрсты, минуты, фарватеры, число матросов в шеренге. С декабря — отпускал.

Чай остыл.

В Нарве остановились в одиннадцать ноль пять. Семь минут — как Ренгартен и просил. Эссен из купе не вышел. На платформе под окном — трое в полушубках, в валенках, с винтовками за спинами, в чёрных башлыках. Не патруль. Полевые стражи Синода — формирование, набранное по указу о духовной обороне. На левом рукаве — полоса с шитым крестом, на правом — обычный армейский шеврон. Эти трое стояли у головы поезда, у тендера, поглядывая на пассажиров вагона третьего класса. Один держал в опущенной руке икону — небольшую, в окладе, обращённую тыльной стороной наружу.

Когда мимо поезда проходила женщина в платке — стражи провожали её взглядом, не двигаясь. Она крестилась не широко, прямой ладонью, как крестятся, когда не уверены, что разрешат. Прошла к выходу с платформы.

Эссен задёрнул занавеску совсем.

В одиннадцать двенадцать поезд тронулся. На свистке раз — потом ещё один, длинный.

Он откинулся в кресле. Закрыл глаза. На мгновение давление под кожей подвинулось — не ушло, но подалось, словно бы внутри расступилось. В этом расступлении проступило — слабо, с большой дистанции, на полтона ниже того, что он помнил, — четыре звука, идущих один за другим.

Эссен открыл глаза.

За окном плыли поля. Ельник. Ещё одна пустая будка.

Он сел прямо. Левой рукой поправил воротник тужурки, прошёлся пальцем по ленте Святого Георгия — четвёртой степени, за «Севастополь», единственная цветная нашивка, которую он ещё носил в обыденной форме. Лента была холодная.