Из глубины том 2

— Не закрою, сэр Джон.

— Капитан.

— Сэр Джон.

— Сколько времени, по вашей оценке, остаётся до того, как Канал станет непроходим для торгового флота?

Хардкасл не сдвинулся. Пауза длиннее третьей.

— Если темп январь-февраль удержится — четыре месяца, сэр Джон. Если темп Даффа на апрель оправдается — два с половиной.

— Капитан Дафф редко ошибается в большую сторону.

— Знаю, сэр Джон.

— Спасибо. Свободны.

— Сэр Джон.

Хардкасл козырнул правой — левая держала бечёвочную папку. На стол он её не положил, повернулся, унёс. Джеллико это отметил. Так было заведено с открытия четвёртой графы во второй неделе января: первая папка — ему, вторая — Холлу. Чтобы не пересечь линии.

Эллиот закрыл за Хардкаслом.

Джеллико остался один.

Посмотрел в окно. Серый свет февраля. В смежной комнате, за тонкой переборкой, Каули сидел в кресле, не курил — здесь курить было нельзя, — держал блокнот закрытым на колене, ждал, пока его позовут или пока пройдут двадцать пять минут с последнего входа. Каули двадцать пять минут считал точно: после двадцати пяти Джеллико обязан был отойти от стола, пройти три шага к окну, постоять минуту, взять стакан воды. Так шло равновесие.

Джеллико от стола не отошёл.

Оставалось четырнадцать минут до того, как Каули постучит.

Джеллико раскрыл штабную папку. Положил пресс-папье на сводку Хардкасла, чтобы лист не закрылся. Серая папка лежала открытой рядом. В графе четвёртой — три случая. В графе второй — пять. В графе первой — двадцать один. Двадцать один корабль, который ушёл из порта и не пришёл в порт. Двадцать один экипаж — около пятисот душ — в воде, или где-то ещё.

Газета лежала под папкой лицом вниз. Заголовок третьей полосы Джеллико знал и не глядя — тот же, что в декабре, тот же, что в январе: «Железный адмирал держит линию». Под фотографией шли три колонки: первая — про балтийский флот русских, упоминание адмирала Эссена без подробностей. Вторая — про конвои в Средиземном море, без подробностей. Третья — про патрули у Гебридов, без подробностей. Сводки Хардкасла в газету не уходили. Они уходили в Военный Кабинет, по три экземпляра, и больше никуда.

Джеллико закрыл штабную папку. Серую папку Хардкасла оставил открытой.

В правом ящике стола лежали пять кожаных томов в немецком переплёте.

Он на ящик не смотрел. Не открывал его в эти шестьдесят дней ни разу.

Над парком стоял туман. Ровный, без разрывов.

* * *

Каули постучал через двадцать пять минут — короткий двойной щелчок. Джеллико отошёл от стола, прошёл к окну, выпил воды, вернулся. Каули не входил, проверял.

В смежной снова стало тихо.

В девять ноль две Эллиот заглянул и сказал, что капитан Холл пришёл сам, без вызова. С пакетом.

— Просите, Эллиот.

Холл вошёл с одной папкой — не двумя. Хардкасл всегда с двумя, Холл — с одной. Папка была чёрная, кожаная, с медной застёжкой. В Адмиралтействе таких было только две, и обе принадлежали Холлу лично, не службе. Шинель он снимать в кабинете у Джеллико перестал ещё в декабре — не из неуважения, из практики: у него были встречи каждые сорок минут, шинель он не снимал нигде, кроме своего кабинета в старом здании Адмиралтейства. Лицо у Холла было то же, что и в Скапе, и в декабре, и в ноябре: узкое, с моргающими веками, сухое.

— Сэр Джон.

— Реджинальд.

Холл сел сам. У него была привычка садиться без приглашения — Джеллико эту привычку признавал, потому что Холл с пулей, полученной под Кронштадтом, стоял хуже, чем сидел. Стул у Холла был обычный, конторский, с прямой спинкой. Он его подтягивал к столу так, чтобы локтя левой руки не касаться подлокотника. Привычка, ему не подвластная. Джеллико остался у стола, опираясь правой рукой о пресс-папье.

— Я пришёл с обзором. За два с половиной месяца, с конца ноября по сегодняшний день. Я знаю, что вы видели каждую отдельную сводку. Я хотел свести всё в один лист.

— Давайте.

Холл расстегнул застёжку. От папки шёл сухой запах кожи и воска — её недавно полировали. Достал лист — один, плотной бумаги, машинопись, шесть колонок. Положил перед Джеллико. Папку оставил на коленях.

Джеллико взял лист.

В первой колонке стояли даты — недели с двадцать седьмого ноября по тридцать первое января. Девять недель.

Во второй: «Audacious. Тела доставлены в береговые морги.» Цифра по неделям нарастала: первая неделя — сто десять, вторая — сто восемьдесят, третья — двести двадцать, потом по убыванию, к шестой неделе — двенадцать, к восьмой — два. Сумма — семьсот девяносто шесть.

В третьей: «Тела пропали из моргов.» Цифры шли с отставанием в одну неделю и точно повторяли вторую колонку. Семьсот девяносто шесть. Не семьсот девяносто пять. Семьсот девяносто шесть.

В четвёртой: «Полицейские рапорты о возвращении к семьям.» Первая запись — третья неделя декабря, одна семья в Девоншире, отец вернулся с моря, сел за стол, не разговаривает. К концу декабря — семнадцать. К концу января — двести девяносто. Все — бывшие экипажа «Audacious», по сверке с судовой ролью. К концу января из этих двухсот девяноста — сорок восемь полицейских рапортов о смертях в семьях: жена, ребёнок, старик. В половине случаев — несколько в одном доме. Графы для этого Хардкасл не вёл, такие случаи Холл сводил отдельно — и этот лист Холл сегодня тоже принёс, в той же чёрной папке, под верхним.

В пятой: «Полицейские рапорты о найме на торговые суда.» Это была колонка, которую Джеллико раньше отдельным листом не видел. Первая запись — второе января. К тридцать первому января — сто девяносто шесть. Сто девяносто шесть бывших экипажа «Audacious» наняты на британские, норвежские, греческие, голландские торговые суда, выходящие из Ливерпуля, Бристоля, Кардиффа, Гамбера. По бумагам — живые матросы, кочегары, пекари, плотники. Бумаги принимали женщины, в портовых конторах с декабря не осталось мужчин для проверки лиц. Брали по расчётной книжке и печати.

В шестой колонке стояла одна цифра, без разбивки по неделям. Цифра была подчёркнута красным карандашом, не Холла — Хардкасла. Джеллико этот карандаш узнал.

42.

Сорок два — это число судов, которые за восемь недель попали в любую из пяти граф Хардкасла. И на борту у каждого был хотя бы один «Audacious»-возвращенец. Из них двадцать одно — в первой и второй графах вместе (исчезновения и дрейфующие пустые), четыре в третьей (прыжки за борт), три в четвёртой (расхождение по эфиру), два в пятой (удар снизу), остальные — в «вне сводки» Хардкасла, отдельным листом, который Джеллико уже не запрашивал. На одном из двух судов пятой графы был ирландский кок. Его прежний корабль затонул вместе с «Audacious» в позапрошлом году. Сам кок был похоронен в общей могиле тогда же. Имя в расчётной книжке — то же. Печать «Audacious» — та же. Человек — другой.

Джеллико прочитал шесть колонок один раз.

Перечитал второй.

В груди под правой ключицей удар пропустил такт — впервые за утро. Семьсот девяносто шесть тел вышли из береговых моргов трёх портов за восемь недель. Полиция этих портов — ни одна. Адмиралтейство — ни одно. Военное министерство — ни одно. Двести девяносто из них пришли по домам, сорок восемь убили родню. Сто девяносто шесть нанялись на торговые. Никто не доложил наверх.

В левой ладони, сразу под указательным, мелкая дрожь — не сильнее обычного, та же. Он эту дрожь носил со Скапы.

— Реджинальд.

— Сэр Джон.

— Семьсот девяносто шесть. Береговая полиция. Морги. Восемь недель.

— Знаю, сэр Джон.

— Я мог не знать?

— Могли, сэр Джон. Я держал, пока не сложилось во что-то одно. Сегодня сложилось.

— Сложилось.

— Сложилось.

Джеллико кашлянул в платок. В платке остался след — тот же, ржавчина. Платок убрал.

— Колонка пятая.

— Да, сэр Джон.

— Они нанимаются сами, или их нанимают?

— Они приходят сами, сэр Джон. У них на руках бумаги. Расчётные книжки в порядке. Печать «Audacious» — тоже в порядке, потому что они её не сдавали — корабль вернулся пустой, без бумажного оборота. Подпись офицера-кадровика портовой администрации — обычная, сличают по своей картотеке. Они сличаются.

— Они говорят что-нибудь?

— Минимум. Имена, разряд, последний рейс, готовность. На вопрос о «Audacious» отвечают, что их списали по болезни в Розайте в начале ноября, а теперь они здоровы и ищут работу. Полицейские проверяли — в Розайте есть журнал списанных по болезни в начале ноября. Журнал велся, в нём есть имена. Имена совпадают.

— Кем велся?

— Старшим береговым санитаром Розайтской базы. Он в декабре погиб на пути домой — переехала повозка, насмерть. Журнал лежал у него в столе.

Джеллико смотрел на лист.

— Реджинальд.

Холл ждал.

— Кто из тех, кого я представлял к награде в сентябре — есть в этой колонке?

Холл помолчал.

— Лейтенант Шеффилд, сэр Джон. Артиллерийский офицер «Audacious», вы его рекомендовали к кресту «За выдающуюся службу» двадцать второго сентября за гибралтарский конвой. На бумаге подпись ваша. Шеффилд вернулся в Дербишир к матери в начале декабря. Жил три недели. В третью неделю декабря на семейной ферме застрелил мать и четверых её родни. Соседи услышали, вошли, застрелили Шеффилда — до того, как он успел доделать. В полицию никто из соседей не пошёл. Полиция узнала на третий день, когда сельский священник, к которому ночью пришли двое из этих соседей, сам поехал в Дерби и доложил констеблю. Шесть тел в доме, доски пола в гостиной сожжены, угольный совок брошен на пороге. Двое соседей, которые стреляли, в полицию давать показания отказались. Священник дал показания за всех.

— Доделать?

— Доделать рисунок на полу, сэр Джон. Углем. Соседи доски выломали и сожгли в овине ещё до того, как пошли к священнику. Не оставили ни одного фрагмента — констебль приехал, было пусто. На допросе соседи говорить о том, что видели, отказались.

В кабинете было тихо.

В смежной за переборкой Каули сидел молча. Дрожь в левой ладони шла та же, не сильнее. Джеллико это держал. В груди, ниже правой ключицы, на полтакта пропустило вдох. Он этого не показал. Платок остался в кармане.

— Реджинальд.

— Сэр Джон.

— Фотографии у вас при себе?

— Да, сэр Джон. В этой папке, в закрытом конверте. Я их не показал.

— Почему?

— Потому что я хочу, чтобы вы остались командующим, сэр Джон.

Джеллико кивнул один раз.

Не сказал «спасибо». Не сказал «дайте». Не настаивал. Это было между ними с шестого ноября — Холл не выкладывал того, что выкладывать не следовало. Джеллико не запрашивал. Так шла третья колонка — она была у обоих, никто из них на неё не смотрел.

Холл перевернул лист обратной стороной к Джеллико. На обратной стороне ничего не было — пусто, белая бумага.

— Сэр Джон.

— Да.

— Это не имеет значения для войны.

— Знаю.

— Это имеет значение для нас.

— Знаю, Реджинальд.

Молчали полминуты. У Холла на левой кисти, под манжетой, был лейкопластырь — узкий, белый, свежий. Джеллико его раньше не видел. Холл руку под стол не убрал.

Раз кашлянул в платок. В платке остался след — тот же, ржавчина, не алая. Платок убрал.

В голове ничего не складывалось в фразу. Слова стояли отдельно: семьсот девяносто шесть, сто девяносто шесть, сорок два, Шеффилд, Дербишир, мать, шесть человек, рисунок. Между ними не было синтаксиса. Он попробовал собрать: получилось — самоубийцы сначала умерли у меня на борту, потом пропали из моргов, теперь нанялись на корабли и ходят к матерям, и убивают шесть человек за один вечер, не успев доделать рисунок. Это была фраза. Она держалась тяжело.

Он не записал её.

Не для дневника, не для рапорта. Никуда.

Холл сидел напротив. Не торопился.

— Реджинальд. Передайте Хардкаслу — в его четвёртой графе пометка должна остаться открытой. Я знаю, что Дафф предлагает закрыть.

— Передам, сэр Джон.

— И в третьей.

— В третьей тоже, сэр Джон.

— И вашу колонку пятую — мне на каждую неделю.

— Да, сэр Джон.

— Идите.

Холл встал. Подтянул чёрную папку под левую руку, медную застёжку защёлкнул правой. Лист с шестью колонками оставил на столе перед Джеллико.

В дверях — обернулся.

— Сэр Джон.

— Да.

— Шеффилд писал вам в октябре. Вы запомнили, я знаю. Я его письмо нашёл в столе у него в каюте «Audacious» в ноябре, сразу после возвращения корабля. Оно было запечатано и адресовано вам. Я его не открыл.

— Где оно?

— У меня в столе.

— Принесите в следующий раз.

— Да, сэр Джон.

Холл вышел.

Джеллико остался один за столом. Лист с шестью колонками лежал перед ним. Кабинет был тёмен по углам и светел только у окна. В левой ладони шла дрожь та же, не сильнее. В груди, ниже правой ключицы, удар пропустил такт второй раз за утро.

Над парком стоял туман.

Не было ни одной мысли, которую Джеллико довёл до конца.

* * *

В одиннадцать сорок Эллиот принёс записку — серый конверт, без штампа, с пометкой «лично», по секретарской руке. Записка была от Хэнки.

Премьер просит вас к двенадцати тридцати. Один. Без бумаг.

Джеллико прочитал, кивнул. Эллиот стоял.

— Эллиот.

— Да, сэр Джон.

— Каули остаётся здесь. Я пойду пешком.

— Сэр Джон. До Даунинг-стрит полмили в эту погоду…

— Я пойду пешком.

— Хорошо.

Каули в смежной услышал, постучал и вошёл — короткий двойной щелчок, потом два шага.

— Сэр Джон. Я с вами.

— Доктор. Я иду пешком.

— Тогда я тоже пешком.

— Хорошо.

В двенадцать ноль две они вышли через Адмиралтейскую арку на Мэлл. Туман шёл низом, по щиколотку, не выше. Над парком стояла серая пелена. Каули нёс в руке адмиральский плащ, не предложил надеть, шёл слева, на полшага сзади. Шаги Джеллико были короткие, выверенные. Уайтхолл был полупуст: пара посыльных с папками, женщина в чёрном, одна машина на углу с потушенными фарами. Мужчин-прохожих не было, мужчины кончились в Лондоне с октября. На Хорс-Гардс-Парейд он остановился у фонарного столба на двадцать секунд — отдышаться. Каули за столбом доставал секундомер из жилета, считал, убирал.

В двенадцать двадцать восемь поднялись по ступеням дома десять по Даунинг-стрит. Швейцар у двери — тот же, что и в декабре, шесть лет на этом крыльце. Узнал. Открыл, не спросив.

В прихожей Хэнки ждал стоя. Маленький, плотный, с тяжёлыми бровями. Морскую форму носил по правилу, мундир ниже капитан-лейтенанта — в кабинете премьера это выглядело иначе, чем в Адмиралтействе. У Хэнки в руке была одна папка. Не своя — премьерская: синяя, с тиснёным гербом.

— Сэр Джон.

— Морис.

— Премьер один. Я выйду, как вы войдёте. Десять минут.

— Хорошо.

Каули сел на стул у двери. Открыл саквояж, не достал ничего, закрыл.

Хэнки открыл дверь в кабинет премьера. Произнёс по-английски тихо: «Адмирал Джеллико». Отступил. Джеллико вошёл.

Кабинет был светел. В отличие от его собственного — три окна, огонь в камине, ковёр глубокий, тёмно-зелёный, вытертый по углам и у двери, новый не клали с тринадцатого. На каминной полке — три миниатюрных портрета: жена, две дочери. На столе — три телефона, бумаги в небрежных стопках, часть разлетелась по столешнице. Премьерская расхлёстанность. Это было известно всем.

Ллойд Джордж стоял у окна, спиной. Седой, с длинными волосами не по моде — как у уэльсцев, развевающимися. Стёртая чёрная сюртучная пара, манжеты не свежие. Не обернулся, пока Хэнки не закрыл дверь.

— Адмирал.

— Премьер.

Ллойд Джордж обернулся. Лицо узкое, нос резкий, под глазами мешки на полпальца, не больше. Глаза — голубые, очень бодрые для двух часов сна. Премьер спал по два часа в сутки, восполнял в карете.

— Сядьте, адмирал. Бога ради. Вы стоите как часовой.

— Я постою, премьер.

Премьер посмотрел на него секунду. На правую сторону груди. Не сказал ничего.

— От русских?

— Ничего, премьер.

— Когда ушла депеша?

— Седьмого декабря, премьер.

— Два месяца.

— Два месяца.

— Адмирал. Сколько ждать?

— Сколько надо, премьер. Канал держим.

Ллойд Джордж поднял правую руку — не жест, движение, привычка оратора — и опустил, не доведя до груди. Ходил по ковру. Три шага в одну сторону, три — в другую. У камина остановился. Посмотрел в огонь.

— Адмирал. Кардифф. Ливерпуль. Бристоль. Двести девяносто.

— Знаю, премьер.

— Полицейские отчёты приходят ко мне лично, адмирал. Не через Министерство внутренних дел — там подобное закрывают неделями, передают в архивы под грифом «непрояснённое», и больше я об этом ничего не услышу. Через Хэнки, прямо в утренний пакет. Хэнки сам начал так делать с конца декабря, когда я вернул ему первый рапорт с пометкой «не годится для архивов». Он понял.

Ллойд Джордж отошёл от камина, прошёлся к столу. Три шага. С угла стола взял картонную папку — тёмную, без штампа, перевязанную бечёвкой, в три пальца толщиной, — положил перед собой. Опёрся на неё ладонями, не развязывая, не открывая.

— Вот, к примеру. На той неделе. Грузовое судно «Калибурн», порт Ярмут, восточное побережье. Шесть человек экипажа — кочегары и палубные, все с «Audacious» по бумагам. Холл сличал по своему листу — все шестеро в его колонке пятой, наёмные после ноября, печать «Audacious» в порядке, расчётные книжки в порядке. Капитан с торговой компании, не флотский, не разбирался. Зашли в Ярмут двенадцатого вечером, разгрузка назначена на восемь утра. Экипаж по графику остаётся на борту до конца разгрузки. Простояли ночь у причала.

Поднял голову. Смотрел не на Джеллико — выше, в стену за его плечом.

— Утром портовый санитар поднялся на борт пораньше — у одного из британских кочегаров на «Калибурне» от прошлого рейса оставалась запись об ушибе, надо было снять повязку. В носовом кубрике санитар нашёл пирамиду из четырёх голов.

Молчание. Уголь шипел.

— Собственных.

Джеллико смотрел.

— Аккуратно сложенных одна на другую — нижняя на доске пола, остальные сверху, лицами наружу, не внутрь. Тела — там же, в кубрике, на койках, в рабочей форме, не раздеты. Раны на шее одинаковые, гладкие, как лезвием — судовой нож, у каждого второго был такой же на поясе. Пятый из убитых был на палубе, под брезентом, в углу у бухты каната. Его голову так и не нашли.

Ллойд Джордж выпрямился, отошёл от стола, прошёл к камину. У каминной полки задержался — взгляд скользнул по миниатюрам, по жене, по двум дочерям, секунду, не больше, — и отвернулся к огню.

— Шестой ушёл по сходням ещё до рассвета, как любой моряк после ночной стоянки. Портовый сторож его видел, пропустил по бумагам — расчётная книжка в порядке, печать «Audacious» в порядке, на берег по увольнительной. Не остановили. Имя в реестре есть, лицо никто не запомнил.

Поднял голову. Голубые глаза двухчасового сна — на Джеллико, в первый раз за минуту.

— Я читаю это в утренних рапортах, лёжа в постели, до того как выпью чай. Адмирал, я премьер два месяца. У меня двадцать четыре часа в сутки и два из них на сон. Я не знаю, что мне с этим делать.

Джеллико не ответил.

Премьер смотрел в огонь. На каминной решётке шипел уголь — мокрый, плохо горел, чадил по углам. Запах сырого угольного дыма стоял в кабинете премьера привычно, его не выветривали. Уголь в Лондоне в феврале семнадцатого года был хуже довоенного на четверть.

— Адмирал. У нас нет Европы.

— Нет, премьер.

— Что у нас есть?

Это был тот же вопрос. Джеллико его помнил. Восьмого декабря, в первой аудиенции, через сутки после того, как Ллойд Джордж стал премьером. Тот же кабинет, тот же камин, тот же уголь. Ответ был тот же.

— Море, премьер. И русские.

Премьер посмотрел на него. Молчал три или четыре секунды. На каминной полке между миниатюрами стояла стеклянная рюмка с чистой водой — премьер взял её, не выпил, поставил обратно.

— Адмирал. Вы это уже говорили.

— Говорил, премьер. Восьмого декабря.

— Вы уверены, что у нас всё ещё есть русские?

— Я ничего другого не знаю, премьер.

Ллойд Джордж кивнул один раз. Не ответил. Подошёл к столу, взял один лист — Джеллико на лист не посмотрел, лист был с эмблемой Министерства иностранных дел, — пробежал, положил обратно.

— Адмирал.

— Премьер.

— Если через два месяца от русских ответа нет — я не могу больше держать Кабинет на «море и русских». Мне нужно что-то ещё. Что-нибудь. Хоть одно слово.

В январе Холл принёс перехват — лист положил лицом вниз, после доклада забрал. В пяти разных текстах, дешифрованных разными группами в Room 40, в декабре и январе повторялась одна и та же фраза: «они нашли что-то». Кто «они» — было ясно по перехватам. Что нашли — нет. Возможно, оружие. Возможно, средство, для которого в военном лексиконе слова нет. Холл тогда сказал тихо: «Каким-то образом, сэр Джон. Каким — не могу сказать. Но они выстояли.» В отчёт фразу не вынес. К Хэнки она не пошла. К Кабинету не пошла. Это был слух, и слухов в доклады не вносили.

— Я ничего другого не знаю, премьер.

— Я слышал.

Десять минут истекли. Джеллико это заметил по часам у камина — те же ходики, что в декабре, та же минутная стрелка с ободком. Премьер на часы не посмотрел. Стоял у стола, пальцами левой руки подравнивал стопку — по нижнему краю, ровно по столу.

— Адмирал. Идите. Пишите русским ещё раз.

— Премьер.

— Что?

— Если ещё раз — пишите вы, премьер. Через Министерство иностранных дел.

— Я подумаю.

Ллойд Джордж посмотрел на него ещё раз. Голубые глаза двухчасового сна. Не ответил. Махнул правой рукой — не «вы свободны», а «идите».

Джеллико вышел.

В прихожей Хэнки стоял на месте. Каули встал со стула, взял саквояж.

— Морис.

— Сэр Джон.

— Он спал ночью?

— Час сорок, сэр Джон.

— Хорошо. Я к себе.

В двенадцать пятьдесят два они вышли из дома десять по Даунинг-стрит. Туман над Уайтхоллом стал гуще, пелена опустилась, видно было до угла. Каули шёл слева. Джеллико шёл медленнее, чем по дороге сюда. В груди под правой ключицей удар пропустил такт третий раз за утро. Каули это посчитал. Сегодня в блокноте будет сто девятнадцатая строка про дыхание, считая с двадцать восьмого ноября.

* * *

Назад до Адмиралтейской арки шли двадцать одну минуту. На Хорс-Гардс-Парейд Джеллико остановился во второй раз — у того же фонарного столба, тридцать секунд. Каули секундомер из жилета не доставал. Кивнул сам себе один раз, шёл дальше. Туман ложился на рукава шинели мелкой влагой, сразу стынувшей в шерсти серебром.

В кабинете было то же. Стол — тот же. Лист с шестью колонками Холла лежал на месте, под пресс-папье. Синий коленкор Хардкасла — слева. Газета — лицом вниз, под папкой. Огонь в камине — тот же. Эллиот вошёл сразу за Джеллико, помог снять шинель, повесил, унёс плащ Каули в смежную.

— Сэр Джон. Капитан Холл прислал в одиннадцать тридцать пакет от карантина. Я положил у двери.

— Принесите.

Эллиот вышел. Вернулся через четверть минуты. В руках — небольшой свёрток, казённая бумага, печати в трёх местах: Карантинная служба Королевского флота, Дувр, дата вчерашняя. Бечёвка крест-накрест. Эллиот свёрток развязал, бумагу снял.

Под бумагой — кожаный том. Чёрный переплёт, тиснение немецкое, готическим шрифтом: Библия. По Мартину Лютеру. Лютеровская Библия, обычная, не редкая, такие в немецком флоте лежали в каждой каюте по штату — Шеер по штату на флагмане «Friedrich der Große» имел такую при себе. Этот том был в кожаном чехле. Чехол — тёмно-зелёный, замша. От замши шёл резкий запах формалина и уксуса — карантинная обработка Дувра. Внутри, в тиснёном гнезде, том лежал плотно. На корешке — тонкая чернильная полоса, по верхнему краю, по правилу карантина: значит, прошёл и санитарный, и службу Холла.

— От адмирала фон Шеера, сэр Джон. Шестая. Через карантин.

— В правый ящик.

Эллиот положил том в правый ящик стола. Ящик закрыл. Тонкая чернильная полоса исчезла. Слой, который Джеллико не разбирал.

— Сэр Джон.

— Эллиот.

— Капитан Холл просил передать: новый том не надо открывать. Он сам разберёт, когда вы будете готовы.

— Хорошо.

Эллиот вышел.

Джеллико остался один. Кабинет был тёмен по углам и светел только у окна, как в восемь утра, как и в полдень, как в любой час этого года. Свет февраля шёл серый, бесцветный — тот же, что в декабре, тот же, что в январе.

Джеллико на правый ящик не смотрел.

Смотрел в камин.

Уголь шипел. Каминная решётка была старая, с заводской меткой 1894 года, латунь стертая по углам. Огонь по умолчанию шёл слабый, не разгорался — уголь сегодняшний был не лучше того, что в премьерском камине. На углу полки слева — перо, чернильница, пресс-папье. Справа — сейф, маленький, штатный, в нём лежал ключ от правого ящика, который Джеллико не открывал шестьдесят дней.