Монструм

574 года назад, когда Пепельная Пустошь, как и сегодня, была суровейшим местом Антала, государи материка во время Второй Межматериковой войны на одном из советов порешили спроваживать отъявленных преступников и беспринципных предателей в пустыню, чтобы там они погибали от жары, жажды и голода. Правители тратили на это много ресурсов, крупную долю на поддержание непрерывных караулов, убивавших всех, кто решался вырваться из плена Пустоши. Гонения быстро принесли плоды - изгнанники «сгорали» в первые недели борьбы за жизнь под раскалёнными лучами солнца, но со временем такая политика сняла маски с истинных лиц влиятельных господ. Через четыре года войны вместе с человеческой нечистью в ссылку начали попадать достойные люди. У неугодных богачей забрали власть и деньги, излишне говорливых любимцев толпы подставили или очернили, а слабых духом несогласных с политикой государей простолюдин выгоняли на погибель ради пресловутой забавы.

Много невинных тогда съела мертвенная земля, но люди не сдавались. Густав не смог доподлинно узнать, чем в первые годы питались изгнанники, вороятно вываренной в моче вартой, тараканами или вшами, потому что большего на Пепельной Пустоши было не найти, если конечно не считать человечины. С водой дела обстояли не лучше. По сей день единственным источником пресной воды в пустыне оставалась гора Ганимер – высочайший хребет Ардегантов, чьё остриё уходило далеко за редкие облака, туда где солнце уступало в силе морозу. В манускрипте, который показался Густаву сильно старым, он обнаружил такую строчку:

«Поросший на острие горы ледник днём таял под гнётом небесного светила, ночью высотная стужа укрывала его слоями снега и обращала их в лёд. Таково равновесие природы.»

Густав не имел понятия насколько эти слова приближены к правде, но в пользе ледника, который по сей день виднелся на вершине Ганимера, не сомневался. Если бы не лёд, то никто не смог бы и месяца протянуть на мертвенной земле.

С горы брал начало исток Ардении, по крайней мере такое название Густав видел на картах Брезана. Согласно им тысячу лет назад река тянулась от Ганимера и пересекала Пепельную Пустошь от востока до севера, где впадала в Тафилу. Теперь же памятником ей служило пересохшее и присыпанное пепельным песком русло. Всё, что осталось от вод Ардении – это неиспарившиеся и стекавшие в западные скальные карманы худые с волосок ручейки. Такие источники встречались только на двух километрах западаного основания горы. Воды в них набиралось мало, жалкие лужи неустанно испарял горячий камень. Оттого никто из авторов манускриптов не удивился, почему у западного основания Ганимера часто обнаруживали останки десятков разорванных на куски бедолаг.

Жестокий край не щадил никого, но не забрал сильнейших. Приспособившиеся начали объединяться в миролюбивые или канибальские коммуны. Одну из нелюдоедских возглавил «предатель», посмевший не исполнить «неоправданно жестокий приказ генерала» - ветеран Второй Межматериковой по имени Тарикан. Ему удалось сплотить несколько коммун в общину, но важнее оказалось то, что опытный полководец заручился поддержкой горных обитателей, верных детей Гиарата, которые и сами были не в восторге от сновавших по округе безумных дикарей-каннибалов. Служители заключили союз с коммуной Тарикана и вместе разбили костяки одичалых собраний Пепельной Пустоши.

С годами обитатели загорья помогли отстроить общине поселение из восьми хижин, кое прозвали Тарик. Новый дом возвели в половине дня пути от источников арденийской воды и нескольких часах ходьбы к жутким пещерам другой горы, за которой жили дети ордена Гиарата. Решение о месте постройки на открытой местности приняли из-за соображений защиты. Тарикан знал, что если расставить хижины близко к подножиям гор, то каннибалы могли подступиться к ним незаметно под покровом ночи и под прикрытием валунов, а открытый обзор позволял заметить противника издалека. Подспорьем в обороне стали служители, которые часто обитали у входа в пещеры и могли быстро прийти на выручку тариканцам, как случилось в помощи с водой и едой. Горные жители делились запасами, со стороны их дома северо-восточные рукава Ганимера тоже располагали водой, хоть и оставались труднодоступными. Из еды у служителей оказались овощи, их выращивали из семян прошлогодних урожаев.

Рождение Тарика, как высчитал Густав, случилось 569 лет назад. Новых жителей принимали осторожно, опасность каннибализма никуда не исчезла. Случаи людоедства в Тарике были не в диковинку, но благодаря строгим правилам негласный староста общины вышиб дух каннибализма из хилых стен поселения.

Через 3 года к 20 хижинам пристроили кладбище, в центре которого лежал вытянутый валун. Если авторы манускриптов не ошибались, то под ним упокоился доблестный воин и защитник угнетённых - Тарикан. Потомки до сих пор с почтением относились к валуну, когда жители деревушки навещали мёртвых, то всегда прикасались к камню в знак благодарности основателю общины. На похоронах Тарикана служители в знак соболезнования преподнесли тариканцам два дара. Первым стала бронзовая свинья в полную величину. Она служила данью уважения основателю поселения, потому что в его родных краях это животное считали символом изобилия, процветания и счастья. Другим даром оказался массивный дубовый рог, символизировавший источник голоса защитника угнетённых, которым тариканцы пользовались для призыва помощи. Как показала история, голосом Тарикана народ Пустоши поначалу пользовался часто, пока ряды коммун-каннибалов не начали рядеть.

После смерти негласного старосты поселения тариканцы не утратили дружбы со служителями Гиарата. Первые часто помогали вторым в вылазках за водой к западным скальным карманам и к границе Пустоши, для выкупа у подкупленных караульных еды и материалов. Чаще походы заканчивались благополучно, реже не возвращался никто. Охранники пустынного предела нередко сменялись навсегда и каждый мог попросить в разы больше предыдущего или обмануть, дабы ограбить и умертвить служителей с изгнанниками на месте. Жителям Пустоши приходилось уживаться с опасностью, но если подкуп удавался, то служители никогда не отказывали тариканцам в делёжке привезённых припасов.

Чтобы снизить смертность от походов сыны Гиарата обучили тариканцев выращить урожай овощей из семян. На обустройство теплиц ушло много времени, потому что достать плодородную почву с земель Дун-Эдана, да теперь в больших количествах оказалось делом сложным и дорогим. Густав до сих пор не верил, что тогда у служителей имелось золото, не идалы или бронза, а самое настоящее золото, которым предки расплачивались несколько веков к ряду. Драгоценный металл перестал упоминаться в манускриптах, написанных за 120 лет до сегодняшних дней.

Помимо еды, служители достали из запустынья повозки, набитые пустыми бочками, а также пустынных коней. С их помощью удалось организовать бесперерывные большие поставки свежей воды от Ганимера. Раньше их приходилось набирать вёдрами и нести пешком до Тарика. Тогда жители Пустоши обрели постоянное питьё и воду для других нужд, полива или мытья тела.

Жизнь начинала пробиваться через прочный щит нечеловеческих условий, прочнее сплотив Тариканцев с сынами горной твердыни. Единственное, что в этом союзе скрывалось одной стороной от другой - это путь к Гиарату. Тариканцы и нынче не ведали где обитали служители, как выглядел их дом, и что они там делали.

Густав понимал, что тариканцам ничего бы не дало знание о Гиарате, но если бы они захотели увидеть твердыню собственными глазами, то поиск оказался бы делом невыполнимым. Чтобы выйти к Гиарату, требовалось в течение почти целого дня, и это при том, что путник знал дорогу, пробираться через: жуткий гул удушливого ветра, густую темноту и петляющие лабиринты построенных эваримами горных штолен, вырезанных мастерами своего дела. В тех пещерах за столетия сгинуло множество людей, в том числе и тариканцев, которым не терпелось узнать тайну горных жителей. Густав мог бы насчитать с десяток смертельных поворотов лабиринта, потому что, когда он хотел побыть наедине со звучащими в голове мыслями, то принимался гулять по лабиринту. В этих тёмных странствиях ему не раз доводилось находить древние, и в паре случаев свежие останки жертв лабиринта и любопытства.

Несмотря на тайну и связанные с ней потери, союз тариканцев и служителей креп и перерос в искреннюю дружбу. Был даже случай, когда служитель взял в жёны тариканку и навсегда увёл избранницу в Гиарат, что из этого вышло, Густаву узнать не удалось. С тех пор в Тарике начали постоянно нести сторожевой пост один или два служителя, Иллион рассказывал, что по упоминаниям имён и описаний из манускриптов он насчитал около семидесяти живших тогда предков-служителей. Но с веками их численность снижалась, и дозоры прекратились примерно 150 лет назад, когда сынов Гиарата осталось около двенадцати человек. Однако нужда в дозорах иссякла не из-за нехватки людей, а с резким сокращением набегов горных дикарей - они объявлялись не чаще раза в несколько месяцев. Но нельзя было сказать, что жизнь союза от этого стала легче, она всё ещё оставалась непомерно тяжела, и существенное облегчение пришло 116 лет назад, когда служители-разведчики заметили исчезновение караулов на границе Пепельной Пустоши.

Никто не понимал, почему это произошло, но догадки звучали. Окончание войны, обеднение господ, предательство караульного начальства, заключения о полном вымирании пустынных жителей, в общем, всё, что только приходило на ум тариканцам. Союз увидел в этом возможности к построению нового бытия Пустоши, граница же похоронила надежды на корню. Жители запустынья боялись изгнанников, поэтому кидались в первых выходцев из мертвенной земли камнями, кололи вилами, забивали до смерти или хватали и казнили незваных гостей на рубеже пепельного пустыря в назидание остальным изгоям.

Когда слухи о расправах добрались до Тарика поселенцев обуял страх, они не рисковали приближаться к запустынью, но служители не унимались. В то время они уже вели расчёты бронзой и сплав оказался необходимым материалом для жителей соседних с Пустошью земель. Сыны Гиарата потратили около трёх лет на поиск и построения отношений с теми, кто мог бы обеспечевать жителей пустыни благами внешнего мира, и первая торговая вылозка в Торговую Бухту состоялась 113 лет назад. В ней удалось узнать, что на материке не нашлось ни единого месторождения меди, поэтому бронза заменила служителям золото, хоть и оценивали её ощутимо дешевле жёлтого благородного металла. Но это не помешало служителям разменять сплав на кучу идалов и закупиться «вдоволь».

Через год произошло грандиозное, по меркам мертвенной пустыни, событие, прозванное авторами манускриптов «началом Катаругового переворота». 112 лет назад Пепельная Пустошь впервые приняла на свои земли обитателей другой, не столь жаркой, забугорной пустыни - смышлёных катаругов. Стадо из тридцати голов служители закупили у фермера на окраине Торговой Бухты и на перегон потратили несколько дней, чтобы стражники порядка не заметили преступной связи местных жителей с пустынными изгнанниками.

Катаруги шокировали своим видом коренных жителей пустыни, им и до этого не приходилось видеть вживую какую-либо скотину, а тут перед глазами предстали игривые и забавные существа, на которых к слову не было «насрать» Густаву, тщательно скрывавшего от посторонних глаз дружелюбность к этим животным. Благодаря книгам, кои теперь покоились под неподъёмными обломками второго корпуса гиаратовской библиотеки, Густав узнал, что этих созданий вывели путём скрещивания курдючных овец с обитателями песчаных и снежных пустынь. Экспериментальная селекция произвела на свет необычных зверят, коих нарекли катаругами. Чаще всего они вырастали метр в высоту и полтора в длину, нося на лапах от шестидесяти до ста двадцати килограммов. Их шерсть мало чем напоминала овечью и оказалась в разы грубее и медленнее в росте, но приятным достоинством получилось то, что в подшёрстке не приживались паразиты. Также у нового вида в следствии мутагенных процессов отросла третья пара лап, а жир сошёл с курдюка и стал нарастать, в независимости от пола, по всему брюху, что позволило им сохранять в туловище большие запасы воды и обходиться без водопоя до десяти месяцев. Морды катаругов сложились совершенно непохожими на те, что были у основоположников вида, вместо вытянутых особенностей они заимели приплюснутые рыла. Ровные зубы выдавали в них травоядных, и к удаче тариканцев кусты варты непривередливым зверушкам полюбились. Кожа катаругов отличилась прочностью, оттого ценилась бронниками и кожевниками, потому что при малых вложениях ремесленники получали крепкую шкуру и грубую шерсть, подходящие не только для военного дела, но и для шитья одежды или других предметов обихода, что существенно обогатило быт тариканцев и служителей Гиарата. Но примечательнейшей же частью тел катаругов оказались уши, они отрастали настолько длинными, что кончики почти касались земли, а ширина вкупе с прочностью кожи позволяла животным защищать себя и потомство от хищников с острыми клыками или когтями, оберегать новорожденных детёнышей от перегрева на солнце и приукрашивать размашистыми движениями танцы в брачный период.

Катаруги воистину получились полезными созданиям, но, как часто бывало в селекции, не без недостатков. Их мясо считалось съедобным, но люди предпочитали его не есть. Тому виной ядовитое молоко, которым самки вскармливали детёнышей, наделяя их кровь губительными свойствами. Если тушу катаруга неправильно обескровливали, то готовое мясо убивало человека в течение двух суток. Противоядия жители Пустоши не имели, но, к своему благу, ещё век назад научились разделывать катаругов без рисков для жизни. Однако, благодаря материнскому молоку, мясо и жир катаругов приобретал отталкивающий коричневый цвет и горький вкус, но пустынному народу оно вынуждено пришлось по вкусу.

Густава вдруг отвлекло от дум грызущее чувство опасности. Оно заставило кучера украдкой взглянуть на Дави, вновь принявшегося вертеться по сторонам.

«Да что-ж ты не уймёшься?»

Кучеру пришлось отложить трапезу, и способ отвлечь Дави подвернулся сам собой. Густав сбавил ход лошади, ведь началось восхождение на первый холм, затем он привстал и прикрыл глаза рукой, чтобы солнце не мешало притворно рассматривать дорогу впереди. Гигант прекрасно знал, что за пригорком он увидит лишь большой холм.

- Деревьев ещё не видно. Слышь, не верти башкой, а то всё самое интересное пропустишь.

- Я не верчу, просто смотрю.

- Да? И на что же ты смотришь?

- Сам не знаю. Мне как-то не по себе.

- Чавой это?

- Не знаю. Забудь, наверное, просто нервничаю.

- Ну это бывает. Все боятся перемен, бра-тец. Ты лучше возьми себя в руки, скоро кое-что увидишь.

Поёрзав, Дави уселся спокойно и уставился вперёд. Густав, ясно понимая о каком нервозном чувстве говорил сосед, прихлопнул комара на лбу и вернулся к трапезе, а там и к путешествию по воспоминаниям, которое утянуло широкоплечего в горестный закоулок памяти.

Густава отбросило на 20 лет назад: жизнерадостному мальчишке только исполнилось 12. Он с нетерпением ждал подарков - в Пепельной Пустоши таковыми считали редкую еду и новую одежду без заплаток - и юного Густава поздравляли всем поселением, даже судьба не осталась безучастной, подкинув мальчишке неожиданный дар – рок осиротевшего.

Отца он совсем не знал, а матушка Анна единожды обронила о нём несколько сухих слов: «он тебя заделал и пропал, вот и весь отец». Густав не печалился по этому поводу, ему было «насрать», потому что мальчишке с лихвой хватало материнской заботы, такой тёплой и нежной, что ни один ребёнок в Тарике не чувствовал себя настолько счастливым, как юный Густав.

Община уважала Анну, в особенности Иогастос, бывший главный смотритель Гиарата - он почил своей смертью 5 лет назад, когда Густаву было 27. Женщина трудилась вторым пастухом, за что получила в дар от Иогастаса целых десять голов катаругов - в Тарике вледание собственным стадом было сродни обладанием небольшого состояния. Но не само владение скотом сделало добродушную Анну почитаемой в поселении женщиной, тому подспорьем стали задатки предприимчивого купца и даровитой травницы. Природные способности подвели Анну к сотворению из единственого вида куста Пепельной Пустоши товара, позволившего матери-одиночке жить благополучнее любого другого тариканца.

Из луба варты Анна высушивала флету - специю, способную приглушать кислые и горькие привкусы, а из кустовой заболони и жира катаругов она варила мазь от ожогов, которой её сын будет кичиться и вонять перед Дави много лет спустя.

Купеческие же задатки Анны проявились в странствующем быту, когда пастушка сменяла Мекхена на выгуле катаругов. Вид далёкого заграничья пустыни не давал ей покоя, караулы давно исчезли, и женщина видела в этом шанс сделать жизнь тариканцев хоть сколь-нибудь уютнее. Она потратила год на уговоры Иогастоса помочь ей добраться до ближайшей деревни и выстроить новый тороговый путь, потому что в Торговой Бухте можно было только покупать необходимое для выживания, но никак не торговать. В конце концов главный смотритель поддался и потратил 10 с небольших килограммов бронзы на подкупы стражников и частые путешествия Анны на запад до Турреса – деревни, о которой рассказывали приходившие с той стороны путешественники.

Но выкуп подступа к Турресу стал лишь началом. Анна опасалась жестокой расправы, так как думала, что её могли казнить за любое неосторожное слово. Некоторых тариканцев, со слов деревенских, в прошлом казнили вместе с теми, кто соглашался хотя бы заговорить с ними. Но благо это было так давно, что воинтсвующий настрой успел смениться не столь опасным ворчанием, в чём женщина вновь увидела возможность сделать жизнь Тарика лучше. Анне пришлось потратить полтора месяца на поиски выхода к понимавшим ценность бронзы старшим стражникам и заключения с ними уговора - она им часть прибыли, а они ей разрешение хоть немного поторговать на окраине рынка в крестьянской одежде. Когда тороговый путь был налажен, Анна одна, без защиты и поддержки, если конечно не считать любивших лишние деньги деревенских стражников, собрала волю в кулак и, рискуя всем, отправилась на туресский рынок в заранее купленной у местной пряхи одежде.

К удаче Анны, она не только выжила, но и преуспела. Специя стала настолько востребована, что торговке, якобы с восточных земель, выдали именную торговую грамоту, но только как кочующему торговцу. Она наделяла торговку правом торговать на рынке 4 раза в месяц и обязывала отдавать десятую часть товаров, в качестве пошлины, правящему в сельскохозяйственных южных землях графу Финниари. Налоги не шибко тревожили женщину, в конечном счёте у неё начали водиться деньги, которые можно было тратить, как душа пожелает. Однако в жадности или скупости Анну никто из тариканцев упрекнуть не смел. Одежда, экзотичная еда, лекарства, всё, что могло понадобиться, захотеться или не хватало пустынному народу она покупала при первом же случае. Вскоре ей пришлось дважды в месяц брать в помощь кибитку служителей и Густава, настолько много мешков флеты торговка увозила из дома или доставляла купленного в Тарик. В каждую поездку мальчик настойчиво просил мать взять его с собой, но кому-то нужно было следить и ухаживать за скотом, и эта порука ложилась на плечи верного сына. Густав, к удивлению Мекхена, оказался умелым скотоводом, поначалу мальчик конечно побаивался питомцев, но вскоре ни единый весёлый денёк мальчишки не обходился без ушастых созданий, а как часто он ради забавы шлёпал их по жирному пузу было вовсе не сосчитать. В то время Густав чувствовал себя счастливейшим ребёнком Пустоши и это ощущение было неразделимо с, казавшейся мальчишке бессмертной, возможностью помогать с хозяйством любимой маме.

К сожалению, счастье это не продлилось и двух лет. В одну из ночей группа из трёх престарелых пустынных дикарей застала тариканцев врасплох. Анну серьёзно ранили вилами, а бродивший по округе Иогастас не успел подоспеть вовремя. Обезумевших недругов забили насмерть, а катаругов удалось спасти от съедения заживо, и только мать Густава не пережила налёта. Всё, что успела сделать женщина, так это коротко поговорить с Иогастосом, попросив его позаботиться о Густаве и вырастить из него достойного мужчину.

В день смерти матушки мальчик пребывал в столь сильном шоке, что осознать потерю и выпустить разрывающее сердце горе смог только на утро следующего дня. Тогда Иогастос посмотрел юному Густаву в глаза, и мальчишка впервые разглядел в служителе черты сурового человека. На вид ему было около пятидесяти годков. Покрытое глубокими морщинами и шрамами лицо выделялось пронзающими тяжёлым взглядом серыми глазами. Волосы спадали до плеч и местами блестели сединой, а длиннющая борода уже давно посеребрилась окончательно. К изумлению Густава, грубая внешность шла вразрез с сочувствующим поведением и словами главного служителя. Они склонили сироту к мысли, что перед ним на одном колене стоял сострадательный и потому добрый человек. Густав ещё не подозревал насколько сильно ошибался.

К ночи следующего дня, тариканцы собрались у кладбища, дабы проводить Анну в последний путь. В мгновение, когда последний язык погребального огня потух, Густав прочувствовал, что такое перейти из рук заботливой матери в цепкие и хладнокровные лапы Иогастоса.

Служитель не дал мальчику дождаться погребения останков и увёл в хижину. Единственные слова, что в ту ночь вышли из его рта, стали приказом, произнесённым строгим и напугавшим мальчишку голосом:

- Ложись спать. Завтра много работы.

С раннего утра Густав по полной вкусил «заботу» Иогастоса и жизнь «достойного мужчины». Служитель заставил воспитанника собрать у входа в хижину семейные вещи, чтобы раздать их тариканцам. Одежда, игрушки, мебель, специи, даже скот с деньгами Анны ушли общине, а Густаву, за слезливую попытку остановить отсечение пуповины прошлой жизни, досталась жгучая зад порка.

Через два дня ребёнок, спрятавший в рукаве пестик от материской ступки, смиренно переехал в Гиарат и поразился виду твердыни, и тому, кем на самом деле оказались служители, но впечатляющий эффект оказался недолог. Кроме Иогастоса и Густава подопечных ордена больше не осталось, и осознание этого давило на мальчика, как и другое откровение. Юный служитель часто думал о том, как порой истории местного люда о героях и сами герои разительно отличались друг от друга. Иогастас хоть и производил впечатление величественной фигуры в сообществе Пепельной Пустоши, но всё же за пределами Тарика Густав разглядел в словах и действиях главного служителя нечто схожее с призрением к тариканцам. Старик вынуждено носил маску негласного лидера жителей деревни, и делал это только потому, что без них служителю было попросту не обойтись. С того времени Густав не сомневался, герой Тарика всегда был лицемером, каких ещё надо было поискать, и такого Иогастоса никто из тариканцев не имел чести узнать.

Но Густаву деваться было некуда, ему пришлось обживаться в Гиарате и мириться со строгими правилами этого места и его двуличным смотрителем. В других обстоятельствах жители Тарика позаботились бы о нём, но никто не посмел пойти против предсмертного желания Анны и решения Иогастоса выполнить просьбу почившей. Строгость же уклада служителей юный ученик ощущал в полной красе, телом и умом. Первые два года бесконечные тренировки и учёба скрашивали обедневший быт Густава, но в дальнейшем больше злили и приводили к недопонимаю – ради чего всё это было нужно? Если умениям махать кулаками и обращаться с режущим оружием можно было найти хоть какое-то обоснование, то нужду в заучивании стихов Ксерната, а также нескончаемые штудировки текстов из гиаратовской библиотеки, он никак не мог понять. Даже сам Иогастос не мог этого внятно объяснить:

- Это нужно для великого дела. Когда придёт время, нас будут вспоминать с почестями.

Вот только Густаву не нужны были восхваления, однако попытки добиться разъяснений всегда приводили только к одному, к побоям. Любой промах кулаком, любое слово против, любой настырный вопрос всегда заканчивался поркой, и нередко, столь сильной, что Густав из-за синяков мог заснуть только в положении сидя на кровати в окружении нескольких подушек.

Единственной отдушиной для Густава стала творческая работа с пестиком ступки. Ему удалось найти кусок точильного камня и с чего помощью начать вытачивать из пестика образ любимой матери. Часто работа проходила с разговорами с образом Анны, и Густав был готов поклясться, что статуэтка иногда ему отвечала. В глубине души он понимал, что это было невозможно, но выгонять оживавшие в голове воспоминания о матери Густав не намеревался.

Образ матери он выточил за два месяца. Получилось неумело, но по мерке «ваятеля», в самый раз. В одном из походов в Тарик Густав обзавёлся мотком катаружьей шерсти и сплёл верёвку, которую продел через фигурку. С тех пор каменный образ всегда свисал с шеи Густава и хранил частичку матери у самого сердца, и нередко, как думал сын, живший в ней дух Анны, не раз помогал ему переживать тягостные времена.