Монструм

Иллион заключил, бежать нужно левее, тогда он попадёт к месту падения животноподобного существа. Войдя в ряды каменных деревьев потолще, служитель уверенно продвигался вперёд, уворачиваясь от острых веток, становившихся толще и выше деревьев. Каменные монстры, которые будто бы только притворяются деревьями, поистине сторожили солёное озеро. Никто из тариканцев не смел входить в каменную чащу, но Иллион знал, в самом кольце деревьев нет ничего страшного, если не считать жары, исходившей от плотно расставленного горячего камня и сернистого запаха. Опасность здесь таилась только в неосторожности движений - неудачный поворот и ты труп или инвалид. Это удачный пример тонкости жизни на Пепельной Пустоши - здесь ничто неодушевлённое не пыталось никого убить, погибшие в этом краю не от рук пустынных дикарей умирали только из-за глупости, неосторожности или самоуверенности. Вот только с небесными гостями дело обстояло по-иному, два загадочных существа летели на пики каменных деревьев, кому-то из них могла улыбнутся удача, и тогда незнакомец отделается переломами или ампутацией изувеченных конечностей, но Иллион ясно понимал насколько это было маловероятно. Но если вдруг, благодаря высшему промыслу, кто-то пережил бы падение, служитель был готов оказать помощь, а в полевой медицине он кое-что да понимал. Любовь к чтению и собственный опыт позволили сыну Гиарата поднабраться знаний по врачеванию, причём не только людей. Но главное, почему Иллион был готов пойти на всё, чтобы спасти сразу двух пришельцев, заключалось в наставлении из второй строчки незаконченного восьмого стиха Предвестия.

Не будь слеп в наивности:Не все существа - чудовища,Не все двуногие - человечны,Не всё нев…

Иллион вдруг услышал нарастающий над головой звук, похожий на треск костра. Не успел поднять головы, как в метрах десяти от него прогремел удар, принёсший за собой жуткий диковинный вопль и чавкающие звуки. Тогда на землю упали три крупных части туши существа, окропив окружавшие деревья кровью и ошмётками внутренностей. Служителя обуял шок, настолько безжалостно неизвестное создание было разорвано каменными ветками на куски. Полумрак, обитавший здесь из-за разросшихся плотных скопищ веток, не позволил Иллиону рассмотреть, что свалилась за зверина, но она оказалась больше коня раза так в два. Мужчине нестерпимо хотелось рассмотреть погибшего поближе, но увидев, что стало со зверем, решил не тратить время на умершего и устремился к озеру.

Служитель надеялся, что гуманоид влетит в солёную воду, так были хоть какие-то шансы на спасение. Переломов и солевых ожогов, как думал Иллион, небесному гостю было не избежать, но лучше уж это, чем быть разорванным непоколебимым многовековым камнем. Чаща скоро должна была смениться берегом, но тут Иллион остановился и разразился дерущим кашлем - прибыл ядовитый запах сернистой соли.

В секунды борьбы за дыхание путник услышал громкий всплеск воды. Прокашлявшись, Иллион, медленнее прежнего, побежал вперёд и наконец выбрался к берегу. Ему, да и пришельцу, несказанно повезло, летящий упал в воду рядом с берегом, водяные кольца и витавшая в воздухе фиолетовая дымка послужили ориентиром. Но хорошей новости сразу же воспротивилась другая. Здесь воздух был пропитан удушливой вонью, поэтому надо было поторапливаться, пока солёная вода окончательно не вытянула из тела гуманоида нужные для выживания силы, а воздух не придушил сразу двух нежданных гостей.

Иллиону удалось уловить удачу за хвост. Озеро большое, упади гуманоид ближе к противоположному берегу спасателю пришлось бы долго огибать берег и тогда вытаскивать из воды пришлось бы солонину. Другим же везеньем оказался свет, монструозные тучи окончательно рассосались, а озеро освещало на удивление не жаркое солнце.

Служитель на бегу скинул с себя мешок, а затем рубаху с головы и стянул через неё вторую. Иллион ещё не прикоснулся к воде, но уже чувствовал, будто во рту оказался комок соли. Невзирая на предстоящее жжение служитель с разбега прыгнул в остатки фиолетовой дымки, ощутил солевое жжение, обхватил качающегося на поверхности воды небесного гостя и загрёб к берегу. Вскоре спасатель встал на острое минеральное дно и, подхватив бессознательную жертву падения, вытащил её из воды и понёс подальше, где солёный грунт переходил в пепельную землю. Иллион уже знал, что в руках у него оказался не просто голый человек, а мальчишка, от десяти до двенадцати лет на вид.

Положив ребёнка на землю, Иллион первым делом протёр собственные глаза и откашлялся, а затем проверил дыхание и пульс мальчишки. Он был жив. На вид у ребёнка не было ярко-выраженной деформации конечностей, грудная клетка вздымалась равномерно, без звуков хрипотцы в дыхании. Это показалось Иллиону невообразимым везением; мало того, что небесный гость выглядел целёхоньким, так он ещё упал в воду спиной, а когда соль вытолкнула ребёнка на поверхность, то пришелец не успел наглотаться солёной воды. Спасатель догадывался, почему так произошло, мальчишку спасло непонятное фиолетовое облако, которое приняло на себя основной удар о плотную гладь воды. Но почему такое же облако не подхватило погибшего зверя, служитель не понимал, да и размышлять над этим у него не было времени, ведь расслабляться было ещё рано, это Иллион знал наверняка.

Спасатель метнулся за пожитками и первым делом достал из сумки бутыль, откупорил и осторожно залил немного воды ребёнку в рот. Иллион просунул туда же палец и стёр солёную корку. Ещё раз залил в рот воды, чуть приподнял мальчика вбок и стукнул ему между лопаток. Ребёнок закашлялся, изо рта вытекла вода с белыми минералами соли. Путника это обрадовало, он всё сделал как надо и заполучил лучший исход событий.

Служитель достал из мешка тряпку, которой натирал голову Вермила, обильно смочил водой и протёр ею тело небесного гостя. Затем одел мальчика в свою рубаху безрукавку, пришлось конечно повозиться, потому как малец хоть и был стройно сложен, но оказался тяжёлым, голода его тело точно не знавало. Другое отличие от обитателей Пустоши заключалось в коже, небесный человечек был бледен, и если на такой коже не останется следов от соленых ожогов, то жгучее солнце Пустоши определённо выжжет на ней клеймо.

Смочив тряпку, Иллион протёр от солёного налёта свои тело и лицо, а затем выжал кусок ткани и вернул обратно в мешок, после чего надел головную рубаху с целыми рукавами. Служитель нехотя выпил воды, потому что представлял насколько трудным предстоит путь, после закупорил бутылку и вернул в мешок, не позабыв ещё раз пересчитать её содержимое. Всё на месте. Служитель сразу же перекинул верёвку мешка через плечо, взял ребёнка за руки, приподнял, выставил ногу в упор коленям мальчика и ловким движением оторвал его от земли и закинул себе на плечо.

- Думаешь о том же, о чём и я? А, Вермил?

- Откуда он взялся?

- Это конечно, да… но я не про это.

- Значит зверь.

- Значит зверь.

Тяжело вздохнув Иллион решил отложить торговую вылазку, ведь грянули серьёзные перемены. Служитель вознамерился вернуться в Тарик, а оттуда в Гиарат, потому что только в стенах твердыни Иллион смог бы спокойно выходить небесного гостя и узнать, откуда он «свалился», а главное - зачем?

Глава 2

В разгар знойного дня сухощавая лошадь в упряжке цокала по серой земле и устало тащила тяжёлую кибитку в сторону Турреса - южнейшей деревни земель Дун-Эдана. Широкоплечий гигант, каким казался кучер даже несмотря на исхудалость, гневно вглядывался сверху вниз в измученного голодом спутника. Разгоряченный спор братьев по службе, но никак не по взглядам на жизнь, был громким, полным недовольства и раздражения. Напряжение в словесной рубке нарастало, пока повозка не угодила в выбоину. Груз из железной мелочи и наваленных сверху старых книг звонко перемешался, и часть нахлынула на борт, наклонив кибитку в сторону. Кучеру пришлось поумерить разговорный пыл и потянуть вожжи к левому плечу, чтобы выровнять ход лошади, а затем скомандовать лёгким натяжением вправо, не дав повозке накрениться и потерять колесо.

- Вот жопа катаружья. Ух чуть не убились. Я из-за тебя зад ушиб, - раздраженно выкрикнул кучер. Натянув вожжи, он застопорил старичка Вирку, чтобы дать коню отдохнуть и успокоиться после неожиданного для всех испуга.

- Ты свой зад мне не приписывай и зубы не заговаривай, Гус. Ещё раз повторяю, Мекхен всё расскажет Иллу. На кой ляд мы вообще заехали в Тарик? Ты же мяса и сам приготовить мог, я видел, у тебя ещё целый кусок есть.

- Мясо видел, говоришь? Ну да, это так, повод подвернулся. Понимаешь Дави, мне очень хотелось попрощаться с этими несчастными. Пусть и дальше гниют в этом своём Тарике, а Мекхен да хрен с этим пастушком, пусть рассказывает. Когда этот двухголовый вернётся мы будем уже далеко.

- Мы поступаем неправильно. Ладно, ты Мека ради лишнего куска вырезки обманул, но зачем же так поступать с Иллионом? Получается мы теперь воры?

- Никакие мы не воры, - раздражённо рявнкнул Густав. Мы взяли только своё, понимаешь? Сво-ё! Только то, что наше по праву, а нам положена награда за все годы этой «службы». Напоминаю тебе, брат мой, я прожил в Гиарате девятнадцать лет и за это это время не жрал ничего кроме помоев и не видел ничего акромя бессмысленной работы и в хрен мне не упёршейся учёбы. Я заслужил всё, что положил в кибитку, потому что если бы не я, то всего этого уже давно бы не было. Какой же я вор, если беру то, что сохранилось благодаря мне и моим впустую растраченным годам? Разве ты так не думаешь? Дави, ты конечно славный малый, хоть и ростом не вышел, но у тебя точно в последнее время с башкой не в порядке. Ты же сам всегда соглашался, или ты уже забыл почему решился уйти вместе со мной, а?

- Я согласился «просто уйти», ты не говорил, что повозку мы с собой заберём, - виновато ответил Дави.

- Ну так, ты уже четыре дня как в курсе, но всё равно сидишь рядом и продолжаешь грызть мою печёнку. Что-ж ты об этом не заговорил, когда мы из Гиарата выезжали? Думал мы повозку тариканцам оставим? Да ещё гружёную? А в Тарике? Что-ж ты молчал, когда мы оттуда на повозке уезжали? Уже третий день едем по Пустоши, а тебя типа совесть проела только сегодня? Глаза не отводи, брат мой. Всё ты прекрасно понимал, но дурачком прикидывался. Хотел чистиньким остаться? Совесть сохранить? Не, ну если ты такой дохера честный, то может пойдешь один? Я тогда сам всё продам и оставлю деньги себе, а ты будешь как бы ни при чём, и никто не сможет тебя обвинить в воровстве. Согласен? – ехидно спросил Гус. - Молчишь? Я так и думал. Знаешь, Дави, не надо из меня делать идиота и свою мораль мне подсовывать, мне на неё насрать.

- Есть ли хоть что-нибудь, на что тебе не всё равно?

- Конечно! На себя мне не насрать, – гордо ответил Гус. – Ну и немножко на деньги. У меня своих денег хоть и отродясь не было, но скоро, - кучер звучно постучал пальцами по борту кибитки, - очень скоро они у меня будут Точнее у нас, бра-тец, - иронично закончил Густав. - Давай уже кляча, быстрей!

- Оставь Вирку в покое, он итак уже еле копытами двигает. Тебе даже его не жалко?

- С чего бы это? Это же просто старая лошадь.

- Эта старая лошадь сделала для нас больше, чем многие люди.

- Лошадям по природе положено делать для нас многое, и что? Давай теперь ботинкам кланяться начнём, они тоже делают для нас больше, чем многие люди.

- Ты разве не видел, Илл ему могильный камень выточил? Он нам Вирку не простит.

- Слушай, жалостливый ты мой, давай так, ты затыкаешься до самого Турреса, а я тебе обещаю, что как только приедем, так сразу продам его какому-нибудь селянину. Договорились?

- Кому нужен конь, который вот-вот умрёт от старости?

- Это уже моя забота. Ну так что, договорились?

- Делай что хочешь, но если с Виркой что случится, то это будет на твоей совести.

- Э-э-э нет бра-тец. Раз ты сам заговорил о краже и всё равно остался, то знай, Вирка, «если что случится», будет на нашей совести, понял? На на-шей.

Повисло затяжное молчание, заставившее Густава вновь занервничать. Впервые беспокойство кучер ощутил четыре дня назад, когда проводил Иллиона в торговую вылазку и сразу после принялся грузить кибитку. Пока Дави собирал пожитки Густав в спешке перенёс ценный груз и наспех накрыл его всем, что попадалось под руку. Он не хотел идти на риск, так как знал - если компаньон по бегству узнает, что спрятано на дне кибитки, то ему это не понравится. Оттого нервозность заставляла Густава приглядывать за спутником и настороженность оказалась оправданной. Дави ни с того ни с сего принялся притворно оглядываться, якобы что-то высматривая в пустынной округе. Кучер подумал, что так спутник пытался невзначай разглядеть всю паклажу. Густав предполагал, что узнай побратим правду, он не рискнёт пойти напролом, а будет лишь занудствовать из-за кражи, вот только нутро сухощавого гиганта не давало покоя. Оно не знало, на что был способен тот зачаток патриота, который теплился в теле этого девятнадцатилетнего сопляка.

Дабы не испытывать удачу и сохранить воровскую тайну Густав решил любым способом отвлекать соседа, по крайней мере до прибытия в Туррес.

- Дави?

Сосед, как показалось Густаву, напрягся, затем сел прямо, устремив взгляд на дорогу.

- Что?

Густаву такое поведение не нравилось. Дави неестественно отозвался, даже не повернул к нему головы, а в его движениях прослеживалась скованность, свойственная людям, не умеющим отыгрывать ложь. Что-то беспокоило Дави, а это уже нервировало Густава. Кучер заподозрил, что младший товарищ решил во чтобы-то ни стало вернуть груз в Гиарат, но этого нельзя было допустить, ибо сокровище на дне повозки – это единственный ключ в безбедное и достойное будущее, за которое стоило даже убить. С каждым оборотом колёс кибитки паранойя Густава набирала силу и подводила к циничной мысли: если побратим осмелится на предательство, то он лишит Дави жизни.

- Ты есть хочешь? У меня ещё пол вырезки осталось, - спокойно спросил Густав, стараясь подмечать другие странности в поведении попутчика.

- А? Нет-нет, я до вечера потерплю, спасибо!

Широкоплечий заметил, что Дави похоже расслабился, но не было ли это «отвлекающим манёвром»?

- Тогда я поем. Твою - не закончив фразу, здоровяк звучно шлёпнул себя по шее. – А я всё думал, когда же вы объявитесь? Долбаные кровососы. Пора доставать мазь.

- Ну нет, - недовольно отреагировал Дави. - Мазь же от ожогов, сейчас-то она зачем? Я и так еле терплю мясную вонь, так ты ещё хочешь, чтобы меня точно вывернуло?

«Отлично», - мысленно провозгласил Гус. Ему, пусть и ненароком, удалось отвлечь Дави от попыток разгадать тайну одинокой повозки.

- Пф а ты думаешь почему она так смердит? Потому что сделана по моему уникальному рецепту.

- Ты же говорил по рецепту матушки.

- Да, но я улучшил состав. Теперь это непростая мазь, да при желании этим сокровищем можно заменить известь. Могу хатку здесь сварганить, хочешь?

- Обойдусь, в выгребной яме я уже пожил.

- А, да помню-помню. Что ты там разбил?

- Ты там вроде есть хотел?

- Да, хотел, погоди. Вот жопа катаружья мази немного осталось, оставлю её лучше до вечера. Тебе повезло бра-тец. Ну раз так, значит настала пора трапезничать, - с растянувшейся лыбой сказал кучер.

Гус, не сводя взгляда с дороги, просунул руку за седушку. Нащупав мокрый от жира сверток, он краем глаза уловил, как Дави потянулся к вожжам. Густав тут же отдернул руку и гневно уставился на спутника.

- Ты чего это удумал? – Кучер напрягся, приготовившись придушить побратима на месте.

- В смысле «удумал»? Я веду, ты ешь. Что не так? – удивлённо спросил Дави.

«В самом деле, что не так? Мы всегда так делали,» - подумал Густав, но даже эта мысль не вернула и крохотной частички доверия к Дави.

- В этот раз сам поведу, мне не трудно, – ответил Густав, стараясь расслабиться.

- Как скажешь.

Кучер достал пропитанный жиром свёрток и положил на колени. Подготовку к трапезе нарушил нестерпимый зуд, и Густав смачно шлёпнул себя по шее.

- Да как же вы меня достали, выродки сосущие. – Гигант остервенело зачесался и воинствующе продолжил. – Я вами скоро суп приправлять буду.

- Что-то их тут много, - подметил Дави, которого, к удивлению Гуса, укусы не беспокоили.

- Значит первая лесополоса близко. Смотри туда, прямо за холмом мы пересечём границу и скоро увидим первые деревья. Вот оттуда эти твари и прут.

- Ты прям знаток комаров, холмов и лесополос.

- Ты рот-то прикрой, а то комар залетит. И да, в отличии от некоторых я здесь бывал, а ты бы лучше приготовился, а не то шею свернёшь от удивления. Эх, Дави-Дави, ты даже не представляешь в каких красивых местах живут люди, так что, внимай моим рассказам повнимательней, а не то забредёшь куда-нибудь разглядеть чего покрасивше и поминай как звали, а искать тебя я не буду. Ты-ж не забывай, мне не насрать только на себя, бра-тец, - иронично закончил Густав, разворачивая свёрток с вырезкой.

Резкий прогорклый запах, который сдерживал свёрток, мигом охватил воздух и грубо залетел в носы двух путешественников. Густав украдкой глянул на скривившееся от вони лицо Дави и усмехнулся, открывшийся вид доставил кучеру непередаваемое удовольствие.

- Каждый раз поражаюсь, как ты можешь хотеть это есть? Столько лет пихаю в себя катагурятину и то привыкнуть не могу.

- Как и всегда, дружище, с удовольствием. «Как и всегда,» - раздосадовано повторил кучер уже в мыслях.

Густав обмотал вожжами руку и начал есть. Он взял мозолистыми пальцами кусок зажаренной катагурятины и отправил в рот. В этот раз мясо оказалось сильно горьким, но даже отвратительный маленький кусочек на раз-два сметал чувство голода с пути. За перекусами Гус частенько вспоминал о родной тариканской хибарке, в которой сейчас жили другие тариканцы, и о матушке, давным-давно баловавшей единственного сына жареной или тушёной катагурятиной приправленной местными или привезенными из Турреса специями и травами. Кориандр, паприка, куркума, флета, тимьян, перец, тмин, розмарин и долгое множество других пряностей. Густав до сих пор смаковал в памяти их вкус, по крайней мере тех, которые пробовал чаще других. Для него приправы были не «заменителями горечи», а восхитительными деликатесными мелочами, с которыми жир и мясо катаругов становились порой не просто сносными, а вкусными. Но все эти аппетитные воспоминания, как и некоторые другие события из детства, ныне казались кучеру иллюзиями. В них продолжал верить лишь живущий где-то глубоко внутри Густава счастливый мальчишка, каким он навсегда остался на окраине любопытного полотна прошлого.

Густав родился в Пепельной Пустоши, как и Дави, однако в отличии от последнего кучер считал это событие отвратительным родимым пятном. Но насколько бы сильно коренной житель не ненавидел родной дом, пустыня была, есть и будет его малой родиной, где он прожил с матерью первые одиннадцать поистине счастливых лет жизни. Как бы Густав не открещивался от корней, он вместе с Дави был частью главенствующего в Пустоши народа тариканцев. Сегодня он представлял из себя людскую общину, чьи предки – отчасти в правду бывшие ссыльными преступниками или предателями - четыре века назад основали крохотное поселение Тарик в полукилометре от западного подножия Ардегантов, куда изредка заглядывали только необыкновенно рьяные искатели приключений, художники или путешественники.

На пути к Тарику их не поджидали хищники или ядовитые растения, только двоих гостей Пустоши настигли каннибалы (служители-предки нашли путевые заметки съеденных в людоедских пещерах и поместили в первый корпус гиаратовской библиотеки), здесь исследователям мертвенной земли приходилось испытать на прочность самих себя. Жара давила на людей столь сильно, что постоянная усталость была здесь привычным самочувствием. Слабых здоровьем суровость края забирала в первые пару дней с помощью теплового удара и обезвоживания. Большую часть странников – другими методами. Тяжелее всего приходилось бледнокожим. Горстка загорелых тариканцев, к невезенью заполучивших шрамы от лучей жестокого светила, и думать не хотели, какие жгучие мучения переживали вышедшие из запустынья светлолицые. В нередкий из нестерпимо жарких дней Густав сам получил ожог предплечий и с неделю чувствовал вонь палёных волос, оттого не сомневался, что гулявшая по Тарику байка о бледном художнике была чистейшей правдой. Старики рассказывали, что много лет назад до хижин чудом добрался бледный, как ледник, человек в белых одеяниях, он хотел увековечить на полотне ардеганские горы. «Странный был мужик, самоуверенный. Это его и сгубило», говорил один из дедов Тарика. Этот художник от радости, что сумел добраться до гор, напился взятым с собой самогоном и под рассвет отправился голым в пустыню искать подходящий для пейзажа вид. Два дня художника никто не видел и только на третьи сутки группа тариканцев обнаружила его тело в часе ходьбы от поселения. Печальным оказалось то, что не все тогда устояли перед запахом поджаренной солнцем человечины. Лишь те, кто оказался готов духом преодолевать испытания, снаряжался к этому основательно и внимал предупреждениям опытных путешественников, благополучно добирался до Тарика.

К разочарованию странников, в бедной деревушке поживиться можно было лишь видом прискорбного существования, жалобами местного люда на тяжёлую жизнь и поведанными историями - единственным духовным богатством тариканцев. Коренные жители пустыни не подозревали насколько их предания обогатили фольклор Антала и отдалённых от материка земель. Некоторые рассказы путники охотно уносили из Тарика на большую землю, и нередко вместе с нестерпимым чувством голода и волдырями на обожжённой коже. Среди тариканского вымысла всех без исключения путешественников увлекало сказание о сгинувших в горах нелюдях, «издревле населявших эту когда-то пышущую жизнью плодородную равнину». История гласила, что с началом Второй Межматериковой войны (мир между материками заключили пятьсот семьдесят лет назад), когда кровь проливали даже за куски бесполезной каменистой земли, обитавшие здесь нелюди решили покинуть утопленный в крови край материка и перебраться вглубь Ардегантов, наслав в проклятье захватчикам вечную засуху. Порча заставила солнце направить жгучее око на горы и равнину, и до сих пор оно ни разу не отводило взгляда. В первые сутки истлели деревья и трава, на вторую неделю пересохли источники воды (кроме одного), а через год – земля потрескалась, покрылась тонким слоем пепельного песка и окончательно умерла. Так, со слов тариканцев, появилась «никому, кроме нас не нужная Пепельная Пустошь».

Но не все уходившие из Тарика, а только выбиравшиеся из пустыни, путешественники – таких везунчиков за всю историю Пустоши набралось десять - смогли перекроить сказание на свой лад и разнести по родным землям. На севере Антала оно прижилось как страшная детская сказка; на юге обратилось в легенду о живущих в восточных горах могущественных существах. В одних местах обитателей гор знавали, как Чёрных Всадников, забиравших у непослушных детей родителей, а в других, как Горных Бестий, насылавших на материк болезни и неурожай. На северо-западных заснеженных островах вовсе уверовали, что в древности мира Пепельную Пустошь населяли пустынные Гули, которые после десятков нестерпимо жарких веков перебрались в горы, где и вымерли среди острых клыков природы. Эти сказки прочно вгрызлись в память и культуру народов и по сей день гуляют они по тысячам домов - от родителей к детям; от бабушек и дедушек к внукам; от сказителей, поэтов и певцов, к слушателям и читателям; но одного не подозревали свой век сейчас живущие – в эти вымыслы затесалась частичка правды. Связана она оказалась с теми, кто не были ни гулями, ни бестиями, а обычными людьми с непростыми судьбами. Со служителями ордена Гиарата.

Густав ещё в детстве вдоволь наслушался сказок о вымерших нелюдях, они ему никогда не нравились, но вот рассказы о прошлом Тарика вызывали в нём интерес. На самом деле мало кто из коренных тариканцев до конца понимал в каком месте жил, среди историй стариков Густав находил много расхождений, поэтому каждый тариканец был волен сам решать, что из слов о Тарике было правдой, а что вымыслом.

Бывший сын Гиарата имел собственное понимание в причинах возведения Тарика, и оно появились благодаря манускриптам из гиаратовской библиотеки от живших в разное время авторов. Густав предполагал, что некоторые из них провели немало времени в поселении, либо часто в нём бывали, а кто-то из них вовсе мог оказаться служителем-предком.

Сопоставив хронологию описанных в манускриптах событий, Густав узнал самую приближённую к правде историю Тарика. Что-то из этого члены пустынного народа узнавали из поколения в поколения, вот только историческую картину в целом никто из них не представлял. Если бы хоть кто-то из тариканцев попросил Густава рассказать о прошлом их дома, то услышал бы познавательный и немного приукрашенный рассказ.