Консильерита

Он сделал паузу, и его усмешка стала почти сочувственной.

— Я лучше буду сидеть в подвале, зная, кто я такой, чем стану чьей-то тенью, забывшей собственное имя.

Пан-сок за его спиной, казалось, перестал дышать. Он понимал: Тэ-хён сейчас не просто хамит — он бьёт наотмашь по самому больному, по самой сути этого дома.

Человек напротив Тэ-хёна помрачнел и сжал челюсть. чуть наклонив голову, словно прислушиваясь к внутреннему голосу, призывавшему его немедленно выгнать этого зазнавшегося пройдоху, и продолжил, уже жестче:

— Сдается мне, вы гордитесь тем, что настояли на своем? Пойди вы на мировую с хозяином магазина, и штраф был бы меньше. Но вы предпочли гордость... и дно. Это ваш выбор? Боюсь, что человек, окончательно пропивший свои навыки на складе нам не подходит. Ступайте туда, где полки сами падают на вора, чтобы вы могли считаться умелым охранником.

Тэ-хён не шелохнулся под этим ледяным душем издевательств. Слова о «пропитых навыках» должны были обжечь, но они лишь окончательно успокоили его. Когда тебя списывают со счетов, ты становишься по-настоящему опасным — ведь тебе больше нечего терять.

— Ступайте, — повторил Чо, уже не скрывая брезгливости. — Нам нужны те, кто умеет предотвращать проблемы, а не оправдывать их своей высокой моралью.

Тэ-хён чётко, по-военному щёлкнул каблуками.

— О навыках не беспокойтесь, — бросил напоследок. — Спецназ — это не езда на велосипеде. Это инстинкты. И мой инстинкт сейчас говорит мне, что вы ищете не охранника. Вам нужен манекен, который будет красиво молчать, пока вы ведете свои игры.

Босс резко вскинул голову, и в этом движении проскользнула мощь хищника.

— Раз так... Раз вы так уверены в своих инстинктах, — голос его стал вкрадчивым, — ответьте мне на один вопрос. Прежде чем я вышвырну вас вон. Основная задача телохранителя?

— Обеспечение безопасности жизни и здоровья объекта, — отчеканил Тэ-хён.

— Методы?

— Как вы этого собираетесь добиваться? — мужчина смотрел на него в упор, не давая времени на раздумья.

— Захватом инициативы, — без колебаний выдал Тэ-хён. — Подавлением воли потенциального противника и полным контролем над «красной зоной». Телохранитель не ждёт нападения, он диктует свои условия пространству. Если нужно — путём создания эшелонированной обороны или превентивного удара.

Интервьюер скривился, будто раскусил лимон.

— «Превентивный удар»? «Подавление воли»? Кан Тэ-хён, вы не в рейде по тылам врага. Ваша задача — быть невидимым. Раствориться в воздухе, а не превращать светский раут в зону антитеррористической операции. Телохранитель — это тишина. А вы предлагаете грохот сапог. Здесь нет «поля боя», здесь есть иерархия. Телохранитель — это функция. Беспрекословное исполнение алгоритма, заложенного службой безопасности. Самодеятельность здесь — кратчайший путь к увольнению... или к похоронам.

Он сделал паузу, переходя на ядовитый шепот:

— А что, если ваш «автономный» порыв не понравится клиенту? Если он вдруг развернётся и побежит в толпу, ломая все ваши схемы? Сможете заставить его подчиниться вашей «боевой единице»? Или просто побежите следом, как собачонка на поводке?

Тэ-хён не отвел взгляда. Каждое слово он ронял, будто гильзу на бетонный пол.

— Если собака на поводке просто бежит следом, она — балласт. Если щит ждёт приказа, чтобы прикрыть брешь, — он уже пробит. Я не продаю послушание. Если объекту нужен тот, кто будет молча подавать зонт и кивать на каждый каприз, — ищите лакея. Моё решение в зоне риска — закон. Иначе в моей работе нет смысла.

В кабинете воцарилась тишина. На этот раз — абсолютная, густая, как в барокамере перед пуском. Тот, кто стоял у стола, медленно прищурился. В этом взгляде уже не было брезгливости — скорее, любопытство хирурга, обнаружившего, что опухоль умеет огрызаться. Уголок его губ дрогнул в едва уловимой ухмылке.

— Похоже, вы не очень хотите эту работу, Кан Тэ-хён.

— Напротив, — Тэ-хён взглянул прямо в глаза, без вызова, но и без тени смирения. — Именно потому, что хочу, я говорю это сейчас. Я не обещаю угождать. Я обещаю выживание. И если клиент не готов платить за него дисциплиной — пусть ищет клоуна в дорогом костюме.

Он выдержал секундную паузу, давая словам осесть.

— Если вопросов больше нет, могу идти?

Он уже предчувствовал как выйдет за дверь, как коснётся ручки, готовый шагнуть в коридор и навсегда оставить этот «аквариум» позади. И Пан-сок, побледневший и потерянный, молча склонил голову, подчиняясь негласному приказу босса — выпроводить наглеца вон, — уже молча склонил голову. Он почувствовал.

Запах.

Дорогие сигары. Кубинские. С древесным, пряным ароматом, с тем благородным оттенком табачного дыма, который не забывается. И ещё что-то. Неуловимое.

И тут же — молниеносный анализ: человек у стола не курит сигары. Тэ-хён видел его пальцы с характерной желтизной от крепкого никотина. Дешёвые сигареты без фильтра, по пачке в день — вот была его настоящая натура, которую не мог скрыть даже безупречный крой костюма. Привычка — предательская штука, она всегда выдает происхождение.

Тот, кто только что вершил его судьбу, не был и не мог быть главой конгломерата. Это был лишь заслон. В комнате находился кто-то ещё.

И, прежде чем Тэ-хён чётко развернулся через левое плечо и резким щелчком каблуков поставил точку в этом фарсе, из-за перегородки раздался тихий стук.

Два удара. Как приказ.

Человек у стола замер. Посмотрел на Тэ-хёна — и впервые за время встречи в его глазах мелькнуло нечто, похожее на признание. В следующее мгновение он опустил взгляд и смиренно шагнул в сторону.

— Закрой дверь, — голос — тихий, но такой плотный, что вибрировал в воздухе, как струна каягыма.

Пан-сок повиновался и тихо прикрыл дверь, оставшись стоять возле неё, в ожидании нового приказа.

На сцену вышел невысокий, плотного телосложения старик. Чуть подволакивая правую ногу, опираясь на трость, он неспешно вышел из-за перегородки. И хотя тело его выглядело измождённым годами, в нём чувствовалась неоспоримая сила. Как у древнего дуба, чьи корни уходят в скалу.

— Не спеши, Чо Тэ-сан, — проговорил он дружелюбно, но с покровительственной интонацией, похлопав помощника по плечу. Чо склонился перед ним.

Председатель (теперь Тэ-хён не сомневался, что перед ним это именно он) без суеты прошёл к своему месту и разместился за столом. И только теперь Тэ-хён увидел его лицо.

Не старое. Прожитое. Морщины у глаз, седые виски, взгляд спокойный, но проникающий, как зимний свет.

— Так это вы, Кан Тэ-хён? — произнёс он раздельно. И окинул соискателя взглядом.

— Хм, мне много про вас говорили. Пан-сок и… — он не договорил, предпочтя умолчать все детали. — Кое-кто отговаривал меня принимать вашу кандидатуру. Так скажите мне, почему я должен взять вас на эту работу? Что в вас такого, что делает вас лучше других?

Тэ-хён склонил голову. Выдержал паузу.

— Вы верно подметили, господин Председатель, — голос Тэ-хёна звучал ровно, без попытки понравиться. — Я не лучше других. Возможно, я даже хуже — у меня за спиной тюрьма и два года на дне. На любую силу найдется большая, так что торговать мышцами я не стану.

Он поднял взгляд, прямо и жестко:

— Но у меня есть то, чего нет у «чистых» кандидатов. Мне некуда отступать. Для меня эта работа — не карьерная ступень, а единственный мост над пропастью. И я не дам ему рухнуть. Не ради престижа или денег — а потому, что за меня поручился Пан-сок. Единственный человек, который поставил на кон свою репутацию ради меня.

Тэ-хён сделал короткую паузу, чеканя слова:

— Вы ищете надежность? Надежнее всего тот, кому нечего терять, кроме чести своего друга. Если Пан-сок сказал, что я справлюсь — значит, я сверну горы, чтобы его слова не оказались ложью. Я предлагаю вам не просто навыки. Я предлагаю абсолютную лояльность, замешанную на яростном желании выжить.

Чжин До-джун долго смотрел на него сквозь толстые стёкла очков. Бесстрастно. Как будто взвешивал на ладони не слова, а саму сталь, из которой был отлит этот человек.

Потом медленно произнёс:

— Ты видел дерево?

Это был не вопрос.

— Да, — ответил Тэ-хён, чувствуя, как пересыхает горло.

— Оно стоит здесь сто семьдесят три года, — продолжил Председатель. — В 1950 его почти уничтожили — во время войны дом горел, и дерево тоже вспыхнуло. Все думали — конец. Но через год оно дало побег. Один-единственный. Из обугленного ствола.

Он сделал паузу, глядя в сад.

— Оно не стало таким, как прежде. Но выжило. Пламя выжгло слабое. Однако в его корнях ещё теплилась жизнь. Она и дала силы для нового роста.

Тэ-хён слушал, не дыша.

— Люди думают, что сила — в том, чтобы никогда не падать, — тихо сказал Председатель Чжин. — Но настоящая сила — в том, чтобы подниматься снова и снова. Даже если ты больше не тот, кем был. Даже если ты треснул. Главное — чтобы внутри ещё теплилась жизнь.

Тэ-хён понял, что Председатель знает всё. Не только обычные строки, что пишут во всех резюме. Он знал всё, через что Тэ-хён прошёл, и не судит его, а проверяет, чтобы дать шанс.

Председатель перевёл на него взгляд.

— Ты чувствуешь её? Жизнь?

Тэ-хён опустил глаза. Перед внутренним взором снова встало дерево — тёмное, израненное, но покрытое цветами. Орхидеи на мёртвых ветвях. Жизнь, цепляющаяся за разрушение.

— Да, — прошептал он.

И впервые за долгое время это слово прозвучало не как ложь.

Господин Чжин кивнул. Едва заметно. Как будто принял решение.

— Тогда работай. Не для меня. Не для Пан-сока. Для себя. Чтобы однажды ты смог стоять под своим куполом, и знать, что ты жив.

— Но, господин Председатель… — осмелился возразить господин Чо Тэ-сан. — Этот человек…

— Ты же мне сам сказал, что проверил его. Так какие ещё у тебя есть возражения? Ты выделил его среди всех других соискателей и сам поставил в вершину списка, значит этот человек чем-то привлёк твое внимание. Так почему ты изменил свое мнение?

Чо Тэ-сан растеряно обернулся. Кажется, что-то в словах Председателя вызвало его недоумение.

— Я не… — Он осёкся и посмотрел на начальника охраны Квон Пан-сока, который с застывшим лицом ждал у двери. Потом выдохнул и отказался от претензий. Сказал, уже совсем другим тоном, — Этот человек слишком дерзок. Он не годится для такой работы.

— Дерзость! Кто из нас не был слишком дерзок в молодости? Разве и ты, и я достигли бы того, чего достигли, если бы не обладали такой же дерзостью? Бойся того, кто льстит тебе в глаза, пряча своё мнение. Этот парень говорит, что думает. Это хороший знак. Пусть попробует. А теперь идите. Мне пора проводить дочь.

Господин Чо Тэ-сан склонил голову. Аудиенция была окончена. Пан-сок потянул приятеля к выходу. Тэ-хён ещё раз низко поклонился и последовал за ним.

По пути он думал: о ком говорил Председатель, когда сказал, что его отговаривали принять нового телохранителя? Не похоже, что он имел в виду Чо Тэ-сана. С кем ещё он обсуждал его кандидатуру?

За терпким дымом сигары, которую курил господин Чжин, в кабинете он уловил шлейф, который никак не мог принадлежать мужчине. Это был густой, смолянистый аромат — тяжёлый и плотный, он не летал в воздухе, а словно оседал на коже. Тэ-хён не знал названий этих масел, но его мозг моментально зафиксировал это сочетание: странный, почти лекарственный холод камфоры, пробивающийся сквозь запах тлеющего старого дерева.

Ему вспомнился старый буддийский храм в горах, где он бывал в детстве: там так же пахло древней древесиной и горькими травами.

Этот запах… благовония? Или… женщина?

Он был слишком величественным и пугающе чужим для обычных духов. Но на столе стояли две чашки с чаем, и вряд ли Председатель делил этот момент со своим помощником — начальником службы безопасности.

Как будто кто-то ещё был там, за ширмой. Незримый, но внимательный.

Запах интриговал и тревожил его одновременно — так пахнет не просто женщина, а сама власть, спрятанная за чужой спиной.

Тэ-хён припомнил — тогда он был словно опьянён открывшейся возможностью. Эйфория била через край: он прошёл испытание. Остался на плаву. Его не прогнали. Более того — ему поверили. Даже ворчливые замечания Пан-сока скользили мимо, как капли по стеклу.

— Выпить хочу, — выдохнул он тогда, забыв, где находится. В голове шумело, сердце колотилось, как будто он только что переплыл реку под обстрелом.

— С ума сошёл? — Пан-сок покачал головой, но в глазах блеснуло понимание. — Ты же мне обещал ни капли. Хотя… если честно, я бы сам сейчас не отказался. — Он взглянул на приятеля, и уголки губ дрогнули. — Ну и заставил же ты меня понервничать, приятель…

Но пока у Пан-сока было много рутинной работы, он не мог вырваться со службы.

Договорились отметить назначение Тэ-хёна, когда все формальности будут выполнены. Встретиться где-нибудь за стаканом… нет, не соджу… Такое событие требовало более основательной подготовки и чего-то большего, чем соджу. Чего-то благородного. Виски. Коньяк. Что-то, что пьют люди, которые знают разницу между работой и призванием.

Пан-сок пообещал отвезти его в такое место, где тот точно никогда не бывал — тихое, без вывесок, за чертой города, куда попадают только по доверенному слову.

А пока — дело. Тэ-хёну ещё предстояло пройти окончательную проверку и оформление.

Пан-сок повёл его куда-то вглубь дома, но Тэ-хёна всё ещё манил центральный холл. Ему было интересно, кто же она — дочь Председателя. И не её ли духи он так отчётливо ощутил в кабинете сквозь запах сигар?

Мысль промелькнула и исчезла, но ощущение осталось: в том кабинете за ширмой Председатель был не один. Кто-то ещё слушал каждое его слово. И он готов был руку отдать на отсечение — там была женщина.

И сейчас он хотел хоть одним глазком увидеть её. Но Пан-сок неумолимо тянул его на служебную часть дома.

За неделю была проведена соответствующая проверка Тэ-хёна. За это время оформили договор найма — короткий, юридически безупречный; сделали для нового работника пропуск с чипом и фотографией, где Тэ-хён выглядел сурово, почти чуждо. А также сняли с него мерки и сшили специально для него новую форму, которая теперь должна была стать его официальной одеждой.

— Теперь ты в команде, — сказал Пан-сок, вручая ему пропуск. — Смотри, не подведи.

Тэ-хён кивнул. Он понимал ответственность. Конечно. Сам же говорил Председателю, ради чего идёт на эту работу — ради долга перед другом, ради шанса начать снова. Но теперь, в этой новой форме, с этим пропуском на груди, все слова будто растворились. Голова была занята другим.

Он представлял, как расскажет родителям. Как их глаза загорятся — не жалостью, а гордостью. Как мать заплачет, а отец, сдерживая улыбку, скажет: «Ну, слава богу, сын вернулся». Он видел себя в строгом костюме, как у Пан-сока, в затемнённых очках, с наушником в ухе, со сжатым подбородком. Видел, как выходит из машины сопровождения Председателя, как его взгляд скользит по толпе, высматривая угрозу, как он делает шаг вперёд — закрывая собой человека, который теперь стал его задачей.

«Это будет круто», — подумал он, но как-то без особого энтузиазма, и напомнил Пан-соку про его обещание. Именно тогда Пан-сок отвел его в бар в порту, который и стал причиной задержки Тэ-хёна и его не очень «свежего» вида поутру.

* * *

Эта неделя тянулась мучительно долго — в ожидании окончательного звонка, в примерках, в оформлении бумаг. Но вчера всё решилось. В офисе «Синджин» был подписан контракт.

Официально он вступал в силу первого марта. Что само по себе было символично. Это было начало весны, начало новой главы его жизни. Но Пан-сок, по своей вечной привычке перестраховываться, настоял, чтобы Тэ-хён вступил в должность на день раньше и прибыл в усадьбу накануне вечером.

«Приедешь, осмотришься, обживешься», — ворчал он.

Это был идеальный план: заселиться вечером в комнату для охраны, чтобы с утра начать осваиваться. Тихий вечер для ознакомления с инструкциями, которые подготовил для него дотошный Пан-сок, и спокойный день на освоение территории, прежде чем приступить к исполнению непосредственных обязанностей.

Но Тэ-хён не был бы собой, если бы не превратил эту фору в возможность для последнего демарша. Вместо того чтобы обживаться в Санбаламе, он накануне застрял в баре. В итоге прибыл в поместье на рассвете, едва не опоздав к началу смены. И осваиваться пришлось на бегу, а обживаться — за те полчаса, что он провёл под ледяным душем, пытаясь изгнать из головы шум вчерашнего хмеля.

Тут было не до инструкций. Папка Пан-сока так и осталась лежать нетронутой — ярким зелёным пятном на покрывале.

Он обещал прочесть файлы до начала смены. Но, как это обычно бывает, «до» так и не наступило. Тэ-хён только скользнул взглядом по пухлой папке с материалами. Фотографии, досье, схемы передвижения... Слишком много букв для человека, который ещё вчера планировал пропить остатки жизни. И забросил папку в пустой ящик прикроватной тумбочки.

— Прости, Пан-сок, почитаю на досуге. Если этот досуг наступит раньше, чем меня уволят, — легкомысленно бросил он в пустоту комнаты.

И теперь эта папка лежала там одна — пока что единственная вещь, которой он разжился в новой жизни.

Пан-сок всегда был занудой: штабная закалка превратила его в ходячую инструкцию. А Тэ-хён? Тэ-хён верил в импровизацию. Зачем зазубривать лица хозяев, если можно просто улыбаться всем, кто выглядит достаточно дорого?

К тому же он не доверял чужим характеристикам, предпочитая самостоятельно составлять мнение о человеке. И ощущение «чистого листа» его не пугало. Наоборот, оно пьянило похлеще макколи. Как будто его снова забросили в стан врага, где он должен освоиться на месте и сразу начать действовать.

Импровизация всегда была его коньком в спецназе. А главное он уже знал — как выглядит хозяин всего этого места, господин Чжин До-джун. Остальное казалось ему не столь важным.

Тэ-хён оглянулся. Предоставленная ему комната, как и комнаты других рядовых охранников находилась под самой крышей и была рассчитана на двоих.

С соседом по комнате он был пока не знаком. Видимо, тот воспользовался выходным и уехал в город. Его кровать стояла у противоположной стены — аккуратно застеленная, как в армии. Это понравилось Тэ-хёну. Значит, человек ответственный. Хорошо. Он всегда ценил опрятность — не важно, была ли она от характера или от привычки.

Помещение было скромных размеров, каждый метр был распределён с расчётом на функциональность. Две кровати, узкий гардероб, стол под окном, пара стульев и зеркало.

Обстановка почти казённая — строгая, без излишеств. Но даже здесь богатство просачивалось через трещины. Стены были выкрашены в тёмно-синий цвет — благородный, немаркий, почти аристократический. Белые оконные рамы и мебель смотрелись на их фоне свежо, почти празднично. А бронзовые ручки на дверях… Ох, эти ручки! Такие же потёртые, как будто их специально состарили, чтобы создать ощущение старины.

Тэ-хён невольно усмехнулся над этим пафосом. Богачи остаются богачами: им важно казаться исключительными даже там, где их никто не видит.

А ему не привыкать. Полжизни проведено в казармах, где личное пространство измерялось в сантиметрах, а ещё часть — в местах, где личного ничего не было вообще. Уют для него — это воспоминание о родительском доме, который он покинул слишком рано. Общий с Ын-ми дом напоминал скорее театральную гримёрку, где царили артистический беспорядок, рассчитанный на эффект, постоянная суматоха, и ни одного предмета, который бы говорил о настоящем доме.

Эта комната — идеально подходила его образу жизни. Ничего лишнего. Только необходимое. Пришёл, переоделся, отдохнул — и снова в бой.

Вот только вчерашняя попойка всё ещё давала о себе знать. Маленькое зеркало напомнило ему: ты здесь либо надолго, либо до первого серьёзного косяка. Тэ-хён надеялся на второе — так было бы проще.

Он потёр виски. В голове мелькнула мысль: а чувствует ли Пан-сок то же самое? Надеялся, что да. Хоть в этом они были бы равны. Оба — с болью в голове, но с надеждой в груди. Было бы обидно страдать одному в такой день.

А ещё обидно было, что приятель свалил раньше. Бросил его одного. И какая муха его укусила?

Как провёл остаток вечера Пан-сок, Тэ-хён не знал. Они расстались на самом интересном месте, и ему пришлось развлекаться до конца ночи… в компании одной симпатичной девушки, которая почему-то решила, что он романтический герой, а не бывший военный с пятном в прошлом.

И сейчас, красуясь перед зеркалом, он пытался поймать тот настрой, который поможет ему провести первый день на работе безупречно.

Но взгляд его всё ещё таил тревогу. Сколько бы он ни старался держаться уверенно, ни напускал на себя вид человека, нашедшего своё призвание, — внутри затаилась глухая неуверенность. Он чувствовал себя чужим — будто ступил на чужую землю, где не знаешь ни дорог, ни языка. И это ощущение не покидало его — ни во время тренировок, ни в холле перед деревом, ни сейчас перед зеркалом, где отражался не тот человек, которым он когда-то был.

Не было в нём того огня, что обычно играет в глазах у тех, кому открывается шанс начать заново. Не было даже слабого намёка на воодушевление. Просто необходимость. Он согласился на эту работу потому, что выбора у него больше не было. Его положение стало безнадёжным, а гордость уже давно истёрлась до невесомой оболочки.

За его спиной, в том же зеркале, отражалась кровать — узкая, аккуратно застеленная. По слухам, до него она принадлежала парню, который недавно погиб при исполнении. Тэ-хён не знал его, но каждый раз, подходя к этой койке, чувствовал, как холодок скользит по затылку.

Профессия у него теперь была не такая уж безобидная, как он думал раньше. Но, может, и к лучшему. Лучше рисковать жизнью в стенах особняка, чем получить нож под рёбра от какого-нибудь недоумка, охраняя товар за гроши на задворках забытого богом склада.

После предшественника остался кое-какой мелкий хлам, который уборщица не заметила или просто не сочла нужным убрать. Обёртки от конфет в тумбочке, старый билет на футбол, выпавший из кармана на дно гардероба… Такие вот следы жизни, которые остаются после человека, даже если он больше не вернётся.

Интересно, какие следы останутся после него?

Тэ-хён часто задавался этим вопросом в армии, когда помогал собирать вещи погибших товарищей перед отправкой их родственникам. Что говорит о человеке то, что он оставил за собой? Были ли это молчаливые свидетели присутствия в его жизни интереса? Отражали ли они надежды и мечты человека? Или просто означали привычку не выбрасывать мусор?

Он взглянул на зеркало и щёлкнул пальцем по вкладышу от жевательной резинки — «Love is…». Листок был спрятан под рамой, будто специально оставленный кем-то на память. На нём было написано:

«Любовь — это когда преодолеваешь различия».

Губы Тэ-хёна скривились в лёгкой усмешке. Как наивно. Но как больно правдиво.

С Ын-ми они казались идеальной парой. Оба высокие, красивые, полные света и надежд. Гастролеры, пусть и разного жанра. Но жизнь показала, что внешняя гармония — обманчивая штука. Когда настоящий удар пришёл, их отношения не выдержали.

Не было ни ссор, ни криков. Ын-ми просто от него ушла, как будто и не было восьми лет совместной жизни. И любовь, какой бы красивой она ни была, не смогла заполнить пропасть, образовавшуюся между двумя жизнями. И это стало последним ударом, от которого, как он думал, что уже не оправится.

Рука сама потянулась к вкладышу — хотелось убрать его. Удалить чужую наивность. Но он остановился. Возможно, кто-то оставил его здесь неспроста — как память или предостережение. Может быть, как напоминание о том, что желания людей редко сбываются. А иногда и вовсе оборачиваются тенью прошлого.

Ему было не просто это сделать, но он отпустил Ын-ми. Прошлое больше не связывало их. У каждого теперь свой путь.

И Тэ-хён оставил всё как есть.

Пора было начинать новую главу.

Но где-то внутри ещё шевелился ехидный голосок: Кому ты врёшь? Надолго ли тебя хватит?

Он пообещал Пан-соку стараться, и он будет — ровно до тех пор, пока эта роскошная декорация под названием «Синджин Групп» не вышвырнет его обратно на помойку.

А если вышвырнет? Что ж, дно стакана с макколи всегда на месте, и оно гораздо уютнее этого пафосного особняка.

Он стряхнул грустные мысли, как пыль с пиджака, и подмигнул своему отражению. Затем примерил солнцезащитные очки — модные, с тонкой оправой. Они скрывали уставшие глаза и немного опухшие веки.

Сложив пальцы «пистолетом», он прицелился в воображаемого врага, дважды «выстрелил» и театрально дунул на дуло.

— Меня зовут Бонд, — прошептал он. — Джеймс Бонд.