Консильерита

Тэ-хён сам до конца не верил в происходящее. Всё казалось сюрреалистичной сказкой: ещё недавно он был никем, а сегодня стоял здесь, в «святая святых» — родовом поместье семьи Чжин, куда вход обычным смертным (даже топ-менеджерам корпорации) заказан. И чувствовал себя Золушкой, которая внезапно оказалась на балу, вот только вместо хрустальных туфелек на нём была тяжёлая ответственность и форма, которую ещё предстояло научиться носить.

Вот только форма на нём… Безупречная, дорогая, статусная... но в его глазах это была ливрея. Как бы Пан-сок ни называл это «командой», Тэ-хён понимал: теперь он — элитный лакей в золоченой клетке. И эта тяжёлая ответственность, о которой все твердили, на деле была обязанностью вовремя открывать двери и молча следовать по пятам.

Гордость, проснувшаяся в кабинете Председателя, снова болезненно сжалась. Чтобы не дать этому чувству поглотить себя, Тэ-хён нацепил на лицо самую дерзкую из своих ухмылок. Если уж ему суждено носить ливрею, он будет носить её так, будто это мантия короля — или, по крайней мере, костюм супершпиона из голливудского боевика.

Его новыми «объектами» станут не боевые товарищи и не государственная граница, а люди-бренды. Те, чьи фамилии печатают в «Форбс», а лица скрывают за тонированным стеклом лимузинов. Сказочно богатые, безмерно влиятельные и оттого — патологически уязвимые.

Охранять их покой казалось Тэ-хёну сомнительной честью, почти деградацией. Он чувствовал, как его офицерская гордость корчится от осознания: теперь его жизнь — лишь разменная монета, которую бросят на кон при малейшей угрозе интересам семьи. И на этих весах его судьба весила не больше пушинки по сравнению с тяжестью золотого кошелька Чжинов.

Горько было признавать, что весь его многолетний опыт теперь служит лишь одной цели: стать дешёвой заплаткой на броне тех, кто считает себя полубогами.

Но выбора не оставалось.

Гордость — дорогая роскошь для того, кто уже однажды коснулся дна.

* * *

Как в кошмарном сне, вспоминал он тот миг, когда лопнул трос лебёдки, на котором была подвешена его люлька. В голове мелькнуло: «Всё кончено».

Он уже прощался с жизнью, представляя себе картину, как падает с семнадцатого этажа, но люлька все ещё держалась на оставшихся тросах, опасно накренившись над землей и раскачиваясь на холодном осеннем ветру. Вниз с шумом полетели вёдра и моющие средства, а он, ухватившись за уцелевший трос, повис в пустоте, не ожидая помощи.

И вдруг в рации, прикреплённой к его рабочему комбинезону, раздался голос:

— Эй, парень, держишься? Не дрейфь! Сейчас вытащим.

Голос и манера выражаться показались смутно знакомыми, но он был не в том положении, чтобы копаться в памяти. Это был не тот менеджер, что дал ему это поручение. Паниковать он не собирался, просто подумал, что это вполне закономерный конец свалившимся на него последнее время злоключениям. Жить ему давно расхотелось.

Звук второго оборвавшегося троса был словно грозный окрик со стороны Небес в ответ на его унылые размышления. Словно кто-то пригрозил ему пальцем: «Еще одна такая мысль, и я оборву все нити, связывающие тебя с жизнью!»

И тут Тэ-хён понял, что жить ему все же хочется, несмотря ни на что. Он вцепился в трос с такой силой, что даже перчатки затрещали.

Он провисел так минут десять, хотя по его внутренним часам прошла целая вечность. Где-то вдалеке завывали сирены, пробираясь сквозь все пробки загруженного под вечер города. И тут с неба — будто ангелы — спустились двое мужчин в чёрном камуфляже и экипировке для высотных работ. Быстро и чётко зацепили страховку, подтянули его вверх, на смотровую площадку, где ветер бил с ещё большей силой.

Не успел он отдышаться, как кто-то в строгом костюме хлопнул его по плечу и сказал:

— А ты в своём репертуаре, Хён.

Тэ-хён поднял глаза, узнал человека, и в этот момент ноги отказались служить ему. Он рухнул на пол, будто его подкосило.

Его оглушили смутные эмоции. Радость от спасения? Удивление от внезапной встречи с человеком из далёкого прошлого? Или стыд от того, в каком жалком положении он оказался? Он не мог разобрать, чего было больше.

Много позже они сидели под ветхим тентом уличной забегаловки, пронизанной осенним сквозняком, пили соджу с пивом и говорили о прошлом. Пан-сок не хвастался, но Тэ-хён и сам видел: у него всё хорошо. Дорогой костюм, тёплое пальто, начищенные до блеска ботинки, уверенная манера командовать — таким он не был в армии, служа офицером при штабе.

А Тэ-хёну даже нечем было заплатить за дружескую выпивку. И он напился до беспамятства за чужой счёт — то ли желая забыть пережитый ужас, то ли чтобы скрыться от самого себя.

На следующее утро он проснулся в своей квартирке на крыше дома госпожи Чой, среди облупившихся стен и затхлого воздуха. Не помнил ничего после того момента, как вызвался на подработку и очутился на семнадцатом этаже здания «Синджин Групп». Остальное казалось дурным сном.

И всё бы ничего — он привык к мутным дурным снам, — вот только прямо над ним стоял тот самый Квон Пан-сок и, словно насмехаясь, поливал его водой из чайника.

— Очнулся, наконец? Ну и вонь здесь. Не могу больше дышать. Пошли отсюда. Есть хочу.

Голова раскалывалась, руки тряслись, яркий свет резал глаза. Но голод оказался сильнее гордости. Он безвольно поплёлся за Пан-соком в ресторан дядюшки Ко.

Там оказалось, что ещё вчера, в пьяном угаре, он выложил Квон Пан-соку всю свою жизнь — всё, что наболело и не давало ему распрямиться и жить свободно. Как же было стыдно!

— Так как ты узнал, где я живу? — с настороженностью в голосе спросил Тэ-хён, с наслаждением втягивая в себя лапшу.

— Тоже мне, тайна, — усмехнулся Пан-сок, осторожно пробуя незнакомую пищу. К заведению дядюшки Ко он отнёсся с большим сомнением. Но лапша ему понравилась и через пару минут он уже заглатывал её с таким же аппетитом, как и его приятель.

— Для службы безопасности «Синджин Групп»… ничего невозможного нет… хоть человека найти… хоть информацию, — говорил он, втягивая лапшу и обжигаясь.

Потом заметил реакцию приятеля, оторвался от еды и объяснил:

— Что, только теперь понял, где ты окна мыл и в какой организации я работаю? Я тебе вчера пол вечера об этом твердил, а ты все от меня отмахивался и повторял, что работать на толстосумов никогда не будешь.

Тэ-хён переварил ответ, как будто пропустил его сквозь себя, словно фильтр, через который проходят не только слова, но и намерения.

— Сказал, значит так оно и есть, — буркнул он себе под нос. — Я лакеем никогда не был и не буду.

— Можно подумать в армии тебе прислуживать не приходилось.

— Так то в армии…

— И здесь ничем не хуже. И платят больше.

Достаточно было одного взгляда, чтобы понять — Пан-сок знает всё. То, что Тэ-хёну нечем гордиться, больше не было тайной. И это знание висело между ними, как тяжёлый комок сажи.

— Пожалел, значит, — пробормотал Тэ-хён, отворачиваясь с отвращением. — Вот не надо этого. Я тебя о жалости не просил. Спас, и на том спасибо.

Он знал, о чём думает сейчас его бывший сослуживец. Не такого Кан Тэ-хёна помнил Пан-сок по армии. Тогда тот был человеком с огнём в глазах — целеустремлённым, амбициозным, с той самой внутренней сталью, от которой даже окружение начинало верить в себя. Рядом с ним и сам Пан-сок чувствовал себя боевым офицером, а не просто штабной крысой.

Пан-сок поправил очки в дорогой чёрной оправе и снял пиджак. От горячей лапши в душном помещении стало жарко.

Тэ-хён оглянулся. В заведении дядюшки Ко его все знали. Сюда на завтрак или ужин обычно приходили только местные — сплошь трудяги и работяги в поношенных куртках и стоптанных кроссовках. Идеально отглаженная рубашка Пан-сока и его шёлковый галстук резко контрастировали с одеждой остальных, резали глаза своей чуждостью.

В очках и дорогом костюме он выглядел как офисный работник, никогда не видевший ничего грязнее исписанного листа. Но когда Пан-сок, игнорируя косые взгляды, закатал рукава белоснежной рубашки, Тэ-хён невольно отметил его жилистые руки. Да и весь он был подтянутым, спортивным — как настоящий боец.

Да, многое изменилось за эти годы. Тэ-хён оброс щетиной, потерял мышечный тонус и ясность взгляда, а Пан-сок, наоборот, стал воплощением боевого офицера — только не в форме, а в безупречном костюме. И это смущало ещё больше.

Неужели за последние годы так подкачался?!

— Жалость тут ни при чём, — спокойно ответил Пан-сок. — Ты выручишь меня, а я дам тебе возможность начать жизнь с чистого листа. Мне нужны люди. Не мальчишки с улицы, а настоящие специалисты. Тебя и учить ничему не надо — просто вернуть в форму.

— Не по адресу обратился. Я уже не тот.

Уже давно Тэ-хён жил без всяких перспектив. После того как его с позором выгнали из армии, его жизнь рухнула, как карточный домик. Он потерял любимое дело, ради которого жил. Расстался с женщиной, которую любил. Даже на время лишился свободы — по сфабрикованному делу. Он боролся, отстаивал честь и достоинство, но в итоге получил волчий билет. Армия закрыла перед ним двери, а больше он ничего не умел.

— Давай так, — предложил Пан-сок. — Ты принимаешь моё предложение. Я даю тебе месяц. За это время ты завязываешь с выпивкой, начинаешь тренировки, восстанавливаешь форму. Если через месяц не сдашь экзамен и не получишь лицензию — я сам выплачу твой долг и отпущу. Ни гроша не возьму. Но если сейчас откажешься — мы расстанемся прямо здесь навсегда. Как будто этой встречи и не было.

Тэ-хён промолчал. Возникло желание послать приятеля ко всем чертям, чтобы оставил его в покое там, где он есть — в уютном тумане беспамятства от алкоголя. Но тоска засосала под ложечкой. Неужели его жизнь вот так и закончится — оборванным тросом где-то на дешёвых подработках или в пьяном угаре.

В итоге понадобился не месяц, а целых два на восстановление.

Тэ-хён втянулся и начал получать удовольствие от того, что его тело вновь зазвенело, стало сильным и послушным. Так интенсивно он не занимался, даже готовясь к поступлению в отряд специального назначения.

Пан-сок вцепился в него, как бульдог. Он настоял на увольнении из магазина, сам погасил часть долга в счёт будущего заработка, стал регулярно навещать Тэ-хёна, требовал строго следовать графику тренировок, не позволял напиваться по выходным, поддерживал, когда у Тэ-хёна опускались руки и он не верил в то, что у него что-то получится. За это время они по-настоящему сдружились и сблизились гораздо больше, чем в армии.

И когда Тэ-хён наконец получил заветный сертификат, подтвердив свои умения и навыки, Пан-сок объявил, что настал момент посетить имение Санбалам. Оказалось, что резюме и заявление Тэ-хёна на соискание должности, уже некоторое время лежали на столе у Председателя. Оставалось только пройти собеседование.

Тэ-хён хорошо запомнил свой первый визит в дом Председателя. Его не столько впечатлили размеры усадьбы и дом, выполненный в стиле позднего Чосона, сколько тишина и порядок, царившие в доме. Было такое ощущение, что все здесь ходили на цыпочках.

— Председатель не любит, когда шумно, — пояснил Пан-сок.

В тот день он выглядел особенно торжественно — строгий костюм, безупречно подогнанный, осанка выверена до мелочей, движения сдержанные, почти ритуальные. Ни жеста лишнего, ни дрожи в голосе — только холодная официальность, как печать на государственном указе.

Тэ-хён почувствовал, как по спине пробежал озноб. Кажется, ему предстояла встреча на самом высшем уровне.

Впечатлений и предощущений было так много, что он не мог сфокусироваться на деталях. Хорошо запомнил только холл возле парадного входа.

Огромное пространство, будто сотканное из воздуха и света, раскинулось перед ним во всю высоту двух этажей. От пола до потолка, словно древние стражи, возвышались два ряда колонн — цельные стволы сибирского кедра.

Яркий утренний свет из окон под самым потолком высветил на потемневшей древесине сеть естественных трещин, будто время само высекло на них свои иероглифы. Дерево дышало возрастом, и Тэ-хён на мгновение засомневался: действительно ли это новодел или же и правда, настоящий исторический памятник, переживший поздний Чосон, времена смуты и войну.

Неужели он попал не в частное поместье, а во дворец, где каждый камень шепчет преданиями?

У входа, вытянувшись по струнке, стояли двое охранников в строгой униформе. В холле слуги и горничные выстроились вдоль красной дорожки — молчаливые, неподвижные, с опущенными глазами, будто караульные у святыни. Вокруг царила атмосфера храма.

Под потолком медленно покачивались гирлянды цветов и разноцветные фонарики, словно облака праздника. По углам горели свечи, в курительницах тлел сандал, наполняя воздух терпковатым благоуханием, а тихий перезвон колокольчиков будто призывал к молчанию и медитации.

Соллаль давно закончился, но праздник ещё не ушёл из этого места — он остался здесь, как воспоминание о свете среди зимних сумерек.

— Это… всё ради меня? — прошептал Тэ-хён, оглядываясь по сторонам с растерянностью человека, случайно попавшего на церемонию, к которой не был готов.

Пан-сок обернулся. В его взгляде мелькнуло удивление — будто он только сейчас заметил, что вокруг происходит нечто большее, чем просто рабочий день.

— А? Нет, конечно, — сказал он строго, почти беззвучно. — Ты не настолько важен. — Он сделал паузу, ещё понизив голос: — Сегодня провожают дочь Председателя. Она приезжала на праздники, а теперь возвращается в Европу. Все ждут, когда она выйдет.

Тэ-хён почувствовал, как напряжение в груди чуть ослабло — и тут же сменилось новым чувством: острым, непрошенным любопытством. Кто она, та, ради кого весь этот ритуал: строй слуг, благовония, фонарики? Ему представилась принцесса из старинного романа, уезжающая за море, оставляя после себя лишь отзвук шагов и шелест шёлка.

Он невольно всматривался в проёмы между колонн, надеясь застать тот момент, когда появится она. Но ничего так и не произошло. Вокруг царила тишина, только изредка нарушаемая звоном колокольчиков да скрипом паркета под ногами слуг. Пан-сок уже нетерпеливо кивал ему, торопя — задерживаться было нельзя. Ни секунды.

Но больше всего Тэ-хён запомнил в тот день не помпезный холл, не почтительные поклоны прислуги, не ожидание дочери Председателя, — а дерево.

Оно стояло посреди небольшого внутреннего дворика, некогда открытого небу, теперь превращённого в светлый, огороженный со всех сторон зал. Когда-то это был центр дома, его сердце, где встречались семьи, где дети бегали под дождём, а старшие рассказывали истории в прохладе под кроной. Теперь его окружали стены с проёмами дверей, ведущих в разные крылья особняка, а сверху защищал прозрачный стеклянный купол, собиравший солнечный свет, как чаша собирает воду.

Древний исполин крепко стоял на том же месте, где его сотню лет назад посадил заботливый хозяин — гигантское, корявое, словно вырезанное временем из камня растение. Его ствол, почерневший от лет, покрылся глубокими трещинами, словно кожа старца. Ветви раскинулись во все стороны, принимая под свою защиту всех обитателей этого дома, касались самого купола. И, казалось бы, оно давно должно было умереть — но по его коре ползли вьющиеся лианы, обвивая ствол, как зелёные жилы, а на изломанных сучьях, точно драгоценности, цвели орхидеи — белые, пурпурные, с лепестками, словно из фарфора.

Живо ли оно? Сложно было сказать. Но оно присутствовало.

Не просто стояло — наблюдало. Молчаливый свидетель истории. Хранитель рода. Оно пережило несколько поколений владельцев этого дома, видело их радости и скорби, предательства и возрождение. Под его сенью принимались решения, менялись судьбы, заключались сделки, что сотрясали рынки. И если бы оно могло говорить — каждая трещина в коре рассказала бы историю, достойную эпоса.

Тэ-хён замер. Впервые за долгое время он почувствовал не тревогу, не стыд, а благоговение. Перед возрастом и временем. Перед тем, что остаётся, когда люди уходят. Должно быть это дерево много значило для семьи, раз его постарались сохранить.

Но Тэ-хён сейчас думал не о семействе Чжин, о котором мало что знал. Это дерево стояло, словно живой укор ему самому — напоминание о том, что он, сильный и молодой, позволил себе сдаться.

— Пойдём, — раздался голос Пан-сока, резкий, как щелчок кнута. — Председатель не терпит, когда его заставляют ждать.

Тот уже стоял у двери в правое крыло, одна рука на ручке, взгляд был требовательный. Он ждал только Тэ-хёна.

Но тот ещё секунду не мог отвести глаз от дерева. Ему показалось, что оно чуть шевельнулось — или это лишь тень от облака, скользнувшего по куполу?

Он шагнул следом, чувствуя, как внутри что-то шевельнулось в ответ — что-то давнее, давно забытое. Долгое время он сам себе казался мёртвым. Но это было не так, и случай с оборвавшимся тросом на люльке только подтвердил это: он хотел жить.

Не просто дышать, не влачить жалкое существование, а жить — дышать полной грудью, до боли в мышцах, до дрожи в руках, до слёз от усталости и радости. Хотел снова стать кем-то. Нужным. Тем, кто смотрит в зеркало и не отводит глаз.

Хотел снова поверить в себя.

Эта работа — не просто шанс выплатить долг. Это возможность воскреснуть. Не ради славы. Не ради денег. А ради того, чтобы однажды сказать себе: Я — тот же самый. Только сильнее.

И он почувствовал, что готов попробовать.

Дверь закрылась за ними с мягким щелчком, будто отгораживая прошлое от настоящего. Коридор, в который они вошли, был узким, выстланным тёмным деревом, полированным до зеркального блеска. Свет падал неяркий — из редких светильников в виде фонариков ханок — рассеянный, тёплый, почти ласковый. По стенам — ни картин, ни украшений. Только тень, скользящая впереди, да шаги, гаснущие в глубине пола.

— Здесь, — прошептал Пан-сок, останавливаясь у двери в конце коридора.

Она была простой — из тёмного чому, без ручки, с едва заметным углублением для отпечатка пальца. Ни таблички, ни знаков. Лишь на уровне глаз — вырезан один иероглиф: 静 (джон — «тишина»).

Пан-сок одёрнул на себе пиджак и вытянулся в струнку.

— Соискатель на место телохранителя Кан Тэ-хён прибыл, господин…

Тэ-хён замер. Сердце ударило сильнее. Он вдруг понял: это не просто собеседование. Это испытание. И Председатель Чжин, возможно, уже знает о нём больше, чем он сам о себе.

Пан-сок коснулся углубления. Дверь бесшумно отъехала в сторону.

Комната оказалась просторной, но не парадной. Скорее — медитативной. Рабочий кабинет и место для уединения и размышлений одновременно.

Большие окна справа, завешенные полупрозрачными занавесями, сквозь которые лился мягкий утренний свет, выходили в сад, по-зимнему тихий и сонный. Изящные перегородки слева отгораживали вторую часть кабинета, предназначенную для приватного общения. Маленький чайный столик с сервизом на две персоны и несколько шёлковых подушек на полу — всё, что Тэ-хён успел заметить.

Взор его устремился вперёд, где у массивного письменного стола их ожидал высокий, сухопарый человек с резкими чертами лица. В нём чувствовалась упругая сила, как у старого меча, давно заточенного для боя.

Едва дверь открылась, Пан-сок вошёл в кабинет и по-военному чётким шагом направился к центру комнаты. Ковёр глушил его шаги, а взгляд начальника личной охраны был опущен. Пока Тэ-хён следовал за ним и озирался по сторонам, Пан-сок приступил к представлению.

— Господин… — начал было он, но поднял взгляд, и голос его осёкся.

Мужчина у стола резко вскинул руку — короткий, почти воинский жест, останавливающий Пан-сока на полуслове. Рукав дорогого костюма отъехал, обнажив запястье, и на мгновение вспыхнули часы: не просто аксессуар, а коллекционный экземпляр, тихо говорящий о вкусе, власти и времени, которое этот человек умеет измерять не минутами, а судьбами.

— Довольно, — произнёс он. Голос его — холодный, как лезвие ножа, резал так же жёстко, не оставляя сомнений. — Обойдёмся без представлений. Пусть говорит сам.

Пан-сок замер. Глотнул воздух, как будто проглатывая слова, и отступил — на шаг, потом ещё на полшага в сторону. В центре комнаты остался только Тэ-хён — один на один с человеком, чей взгляд чувствовался физически, словно давление на плечи.

Тэ-хён не стал вытягиваться. Только чуть поднял подбородок. Из чистого упрямства. И взглянул прямо на высокого господина. Отметив за его спиной над рабочим столом портрет в полный рост — старик с резкими чертами лица в форме высокопоставленного чиновника времён японского протектората.

В его чертах не было ничего общего с тем человеком, которого он сейчас перед собой видел.

«Не знал, что у Председателя есть японские корни,— подумал он. — Этот портрет явно не просто так висит в его кабинете».

Высокий, жилистый, с кожей, натянутой на скулы, будто он всю жизнь жил на голодном пайке, но при этом — с глазами, в которых читалась сытость власти. Он не смотрел на Тэ-хёна. Он оценивал, как оценивают старое оружие — годно ли оно к употреблению.

Тэ-хёну этот человек сразу не понравился. Было в нём что-то… криминальное. Словно перед ним стоял не патриарх рода, а пёс войны, отвоевавший своё место зубами и кровью. От таких людей пахло не только властью, но и застарелым холодом тюремных камер или пороховой гарью. Этим никого не жалко — ни своих, ни чужих. И этому человеку Пан-сок подчиняется? И ему предлагает служить?

Тэ-хён подавил волну раздражения. Перед внутренним взором встало дерево под стеклянным куполом — древнее, побелевшее, но покрытое цветами. Оно выжило. Выстояло даже под пожарами, даже избежало топора дровосека. Он тоже сможет.

— Представьтесь, — произнёс господин, будто бы мягко. Но в каждом звуке его голоса чувствовалась насмешка — над формальностью, над ним самим.

— Кан Тэ-хён, — ответил он коротко. — Бывший капитан спецназа. Уволен по статье. Теперь — охранник на складе в магазине. Но вам это и так известно.

Он давно заметил приготовленную заранее папку на столе — его личное дело. Она была не тоненькой. Значит его уже проверяли.

Господин чуть приподнял бровь, но остался бесстрастен. Он взял папку со стола и демонстративно покрутил её в руках, как будто взвешивал не бумаги, а судьбу.

— Почти всё, — сказал он. — И про вашу судимость, и про ваши «подвиги» за последнее время. И про то, как вы «задержали» вора. Полка с коньяком так «удачно» упала. Удачно для вас, но неудачно для хозяина. Знаю и про долг. Как вы занимали денег у бандитов…

Тэ-хён усмехнулся. Взгляд его стал холодным, как сталь на морозе.

— Ну, если это все «подвиги», о которых удалось узнать вашим ищейкам, — перебил он, — то грош цена вашему отделу безопасности. Мой путь был куда длиннее, чем прогулка от ворот колонии до склада. А что до полки... Я не просто предупреждал, я завалил хозяина рапортами. Но в вашем мире проще списать человека, чем признать неисправность креплений. Вы ведь тоже так делаете, когда нужно найти козла отпущения?

Тишина повисла, как занавес перед казнью. Пан-сок побледнел, не понимая, что происходит. Он переводил взгляд с одного на другого, не понимая, что Тэ-хён делает? Почему губит себя с ходу? Он дерзил, намеренно бросая вызов, словно уже распрощался с возможностью получить это место.

Господин у стола даже не дрогнул. Только медленно положил папку обратно.

— Вы резки. Горды. Непокорны. Это плохо для телохранителя. Но… интересно. Почему вы выбрали эту работу? Только чтобы выплатить долг?

— Чтобы не быть ничьим рабом, — сказал Тэ-хён. — Если уж быть у кого-то в услужении, пусть это будет человек, способный хоть на каплю чести.

Мужчина у стола медленно поднял взгляд. На мгновение в его глазах вспыхнул холодный, колючий огонёк — так смотрят люди, которым только что наступили на старую мозоль.

Честь? В этом доме само слово казалось антиквариатом, таким же пыльным, как мебель в холле. Его пальцы, лежавшие на папке, едва заметно напряглись, но лицо осталось неподвижным, словно вырезанным из дерева.

— Честь — дорогой товар, Кан Тэ-хён, — произнёс он, и в его голосе проскользнула едва уловимая, сухая усмешка. — Особенно для того, у кого в карманах ветер, а в биографии — тюремное клеймо. Благородство — миф. Его невозможно измерить деньгами. Вы либо продаёте свои умения и навыки, либо сидите в подвале со своей честью.

Тэ-хён посмотрел на него сверху вниз, хотя они были одного роста. В его взгляде не было злости — только спокойное, почти брезгливое понимание.

— Вы ошибаетесь, — произнёс он негромко, но так, что голос заполнил всё пространство кабинета. — Честь и благородство не продаются. Их нельзя выставить на аукцион или обменять на сытую жизнь, потому что это не товар. Это то, что либо течёт у тебя в крови, либо чего в тебе нет вовсе. Можно купить преданность, можно купить молчание, можно купить даже чью-то жизнь... Но благородство не купишь. Если человек внутри пуст, никакие миллионы вон не заполнят эту дыру.