Чёрный ангел

Она замолчала, раскуривая потухшую трубку, и в тишине, наступившей после её слов, было слышно только, как за окном шуршит дождь по листьям и как плачет Эльза, уткнувшись лицом в колени Лотты. Катарина сидела неподвижно, чувствуя, как слова Мишель впиваются в неё, как мелкие осколки стекла, которые трудно вытащить, потому что они сидят слишком глубоко.

— А те, кто ему не нравится, или те, кто пытается бежать, куда они деются, мадам Мишель? — спросила Катарина, и её голос прозвучал удивительно спокойно даже для неё самой, потому что на самом деле внутри у неё всё кричало и металась от ужаса к какому-то странному, почти животному любопытству.

Мишель пожала плечами, и этот жест, такой равнодушный и одновременно страшный своей обыденностью, сказал больше, чем любые слова. Она пожала плечами так, как человек пожимает плечами, когда его спрашивают о погоде, а не о судьбе молодых женщин, которые исчезли навсегда.

— В лесу, который окружает это поместье, очень много оврагов, деточка, и нормандская земля здесь мягкая и влажная, так что копать легко, — ответила она, выбивая пепел из трубки прямо на пол. — Господин Гросс не любит оставлять следов, а лес — лучший друг того, кто хочет сохранить тайну. Деревья растут быстро, и через год уже никто не найдёт то место, если не знать, где именно искать.

В ту ночь никто не спал, кроме самых младших, которые заснули от истощения, не понимая до конца, какая опасность им угрожает, потому что детский организм защищается от ужаса так же, как защищается от боли — просто отключается, когда сил терпеть больше не остаётся. Катарина лежала на узкой кровати, прижавшись спиной к холодной стене, которая пахла известью и плесенью, и смотрела в потолок, на котором керосиновая лампа рисовала прыгающие тени, похожие на танцующих демонов. Рядом, на соседней койке, спала Ингрид, и её лицо во сне было безмятежным, как у ребёнка, который ещё не знает, что мир может быть жестоким, а её тонкие пальцы, сжимавшие край одеяла, казались такими хрупкими, что Катарине захотелось взять их в свои руки и никогда не отпускать. Она не могла сомкнуть глаз, потому что в голове у неё крутились слова Мишель, а перед глазами стояло лицо Гросса — его мёртвые глаза, тонкие губы и пугающая полуулыбка. Куда занесла их судьба? Смогут ли они выбраться отсюда живыми? Лучше бы им остаться в приюте святой Бригитты и до самой смерти питаться брюквой и работать в полях, чем попасть в бордель, или того хуже – сгинуть в здешнем лесу…

На следующий день началась та жизнь, которую Катарина потом будет вспоминать как долгий кошмар, перемежающийся минутами странного, почти болезненного просветления, когда она вдруг начинала понимать, что происходит в голове этого человека, и это понимание пугало её даже больше, чем его жестокость. Гросс не появлялся до самого обеда, девочки сидели в своей комнате, и, хотя их больше и не запирали, они не смели выходить, потому что коридоры казались им бесконечными и полными опасности, а каждый скрип половицы заставлял их вздрагивать и прижиматься друг к другу. Мишель принесла им завтрак — кашу из овсянки, сваренную на воде, и ведёрко цикория вместо кофе, который, по её словам, Гросс экономил для своих партнёров по бизнесу, и посоветовала не привлекать к себе лишнего внимания, потому что чем дольше Гросс о них не вспоминает, тем дольше они остаются в безопасности.

Но, к их большому несчастью, Гросс вспомнил о них уже к вечеру, и Катарина поняла, что он не из тех людей, которые могут долго игнорировать новую партию товара, потому что товар, лежащий без движения, — это упущенная прибыль, а Гросс, как она успела заметить, никогда не упускал прибыли.

Он вошёл в их комнату без стука, и этот факт показался Катарине символическим: человек, который владеет твоим телом и твоей свободой, не нуждается в разрешении, чтобы войти, потому что ты для него — всего лишь ещё одна комната в доме, которую он может открыть в любой момент. Он был в том же пальто, что и вчера, но без перчаток, и Катарина впервые увидела его руки при дневном свете. У него были длинные, тонкие пальцы с идеально ухоженными ногтями и белыми шрамами на костяшках — следами, которые могли оставить только удары о зубы или, возможно, о стену, если бить с достаточной силой и достаточное количество раз. Он медленно обвёл взглядом комнату, пересчитал девочек, как пересчитывают монеты перед тем, как положить их в кошелёк или отдать торговцу за новый товар, и остановился на мгновение на Катарине, но тут же перевёл взгляд на Ингрид, потом на Лотту, потом на маленькую Эльзу, которая спала, свернувшись клубочком на кровати в углу.

— Завтра вечером у меня будут гости, — сказал он, и его голос, низкий и чуть растянутый, прозвучал так, словно он сообщал о приходе почтальона, а не о событии, которое, как знала Катарина, изменит их жизнь навсегда. — Мне нужно, чтобы ваши лица были чистыми, а ваши языки — тихими. Если кто-то из вас заплачет или закричит, когда этого не требуется, я лично позабочусь о том, чтобы этот кто-то больше никогда не плакал и не кричал, потому что у того, у кого нет языка, нет и причин для крика. Вопросы есть?

Вопросов не было, потому что девочки сидели, вжав головы в плечи, и боялись даже дышать, не то что задавать вопросы человеку, который говорил о вырывании языков так же спокойно, как другие люди говорят о новостях в газете. Только Катарина подняла голову, но тут же опустила глаза и посмотрела на его ботинки — чёрные, до блеска начищенные, без единого пятнышка грязи, хотя во дворе была непролазная слякоть.

— А что мы должны делать на этой вечеринке, господин Гросс? — спросила она, и её голос прозвучал тихо, но отчётливо, как удар хлыста в тишине. — Просто стоять и молчать, или что-то ещё?

Он посмотрел на неё с тем же любопытством, что и вчера, но теперь в этом любопытстве появился новый оттенок — лёгкое раздражение человека, который не привык, чтобы ему задавали вопросы те, кто не имеет на это права.

— Ах, это ты, Tierchen из приюта, которая вызвалась ехать вместо подруги, — сказал он с усмешкой. — Ты всегда такая любопытная или только когда хочешь казаться храброй перед остальными, чтобы они думали, что ты их защитишь?

— Я просто хочу знать, что нас ждёт, господин Гросс, — ответила Катарина, не поднимая глаз. — Чем меньше мы знаем, тем сильнее боимся, а страх делает нас глупыми, глупые девушки ошибаются, а ошибки, как вы сказали, никто не прощает.

Он снова усмехнулся, и этот звук — сухой, короткий и похожий на треск ломающейся ветки, заставил девочек вздрогнуть всем телом.

— Ты рассуждаешь как солдат, который только что прибыл на фронт и ещё не понял, что не пули выбирают, кому умереть, а кому нет, — сказал он, доставая пачку «Голуаза» из внутреннего кармана пальто и закуривая прямо в комнате, не спрашивая разрешения у тех, кому и так дыхнуть было нечем. — Но раз тебе так хочется знать, я отвечу, хотя обычно я не трачу время на бессмысленные объяснения. Вы будете делать то, что скажут мои гости, и ничего больше. Если кто-то из гостей захочет посмотреть на вас, вы будете стоять и смотреть в ответ, но не слишком долго, потому что долгий взгляд иногда принимают за приглашение. Если кто-то захочет потрогать вас, вы позволите, но не будете улыбаться, потому что улыбка — это обещание, а вы ничего не обещаете, кроме того, что у вас есть тело и что это тело можно использовать. Если кто-то захочет большего, вы сделаете вид, что вам это приятно, даже если вам будет больно, потому что мужчины, которые приезжают ко мне, не любят, когда их партнёрши выглядят несчастными. Им нужны девочки, которые улыбаются, пока их трахают, понятно?

Катарина кивнула, чувствуя, как её щёки заливаются краской, а внутри всё сжимается в тугой узел леденящего ужаса. Рядом с ней Ингрид дрожала так сильно, что её зубы стучали, и Катарина взяла её за руку, чтобы хоть немного успокоить, хотя сама нуждалась в успокоении ничуть не меньше.

— Следуй за мной, — бросил он Катарине и вышел в коридор.

Она пошла за ним, чувствуя на себе взгляды девочек, которые провожали её до последнего поворота. Коридор был длинным и тёмным, с несколькими дверями по обе стороны, и каждая дверь, как казалось Катарине, скрывала за собой какую-то новую жестокость, о которой Мишель не успела рассказать. Гросс остановился перед последней дверью, достал из кармана ключ, отпер замок и жестом пригласил её войти.

Комната, в которую она попала, оказалась его личным кабинетом. Это было просторное помещение с высоким потолком, массивным письменным столом красного дерева и стенами, увешанными картами и схемами, которых Катарина не успела разглядеть. В углу стоял сейф, наполовину прикрытый плюшевой портьерой, а на полу лежал ковёр с таким длинным ворсом, что ноги утопали в нём почти по щиколотку. Гросс сел в кресло за столом, закинул ногу на ногу и указал на стул напротив.

— Садись, — сказал он. — Мне нужна от тебя кое-какая информация.

Катарина села, чувствуя, как её спина выпрямляется сама собой, помимо воли. Это была старая привычка из приюта: когда перед тобой сидит тот, кто может тебя наказать, лучше выглядеть так, будто ты ничего не боишься, потому что страх — это слабость, а слабость наказывают быстрее, чем дерзость.

— Что ты умеешь? — поинтересовался он, раскладывая перед собой какие-то бумаги и не глядя на неё. — Читать, писать, считать?

— Да, — ответила Катарина. — Я умею всё из того, что вы перечислили. Сначала нас обучала сестра Колетт, а потом я училась сама по книгам, которые находила в приюте. Читаю по-французски и по-немецки, умею вести учёт.

Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло то же любопытство, что и вчера, когда она вызвалась ехать вместо Ингрид. Это любопытство было похоже на интерес коллекционера, который нашёл среди хлама что-то, что, возможно, стоит сохранить, но ещё не решил, стоит ли.

— И рисовать, — добавила она, не дожидаясь следующего вопроса. — Я хорошо рисую. С детства.

Гросс молчал несколько секунд, и Катарина слышала, как в камине потрескивают дрова. Потом он встал, подошёл к сейфу, повернул ручку и достал оттуда старую, пожелтевшую, с карандашными пометками на полях карту. Он развернул её на столе и подвинул к ней.

— Нарисуй мне этот участок леса, — сказал он. — Все тропы, все овраги, все старые дороги, какие увидишь. Без ошибок.

Катарина посмотрела на карту и поняла, что он проверяет её не просто так. Этот участок леса, судя по пометкам, был тем местом, где Гросс, возможно, прятал свои секреты — оружие, деньги, а может быть, и что-то похуже. Она взглянула на него, потом снова опустила глаза.

— Мне нечем рисовать, — сказала она.

Он бросил на стол карандаш и лист чистой бумаги — хорошей, плотной, какой в приюте не было даже у мадам Дюваль. Катарина взяла карандаш, почувствовав его вес и гладкость дерева, и начала рисовать. Она рисовала быстро и точно, перенося на бумагу каждую извилину тропы, каждый ручей и каждый холм, которые видела на карте. Когда она закончила, Гросс взял лист и долго рассматривал его, не говоря ни слова.

— Ты не просто рисуешь, — сказал он наконец. — Ты видишь то, что рисуешь, а это настоящая редкость.

Он спрятал рисунок в стол, а карту положил обратно в сейф. Катарина сидела, не шевелясь, и ждала, что будет дальше. Она не знала, чего ожидать — удара, приказа раздеться или, может быть, того, что он просто скажет ей уйти, но Гросс не сделал ничего из этого. Он подошёл к ней вплотную, взял её за подбородок двумя пальцами и поднял её лицо так, что она вынуждена была посмотреть ему в глаза.

— Я же сказал тебе не смотреть на меня, — произнёс он тихо, почти ласково, и от этой ласковости у Катарины побежали мурашки по спине. — Ты забыла?

— Нет, — ответила она, и её голос не дрожал, хотя сердце колотилось так сильно, что она боялась, что он услышит этот стук. — Я просто хотела узнать, убьёте вы меня за это или нет.

Он улыбнулся той же пугающей улыбкой, что и вчера, и Катарина вдруг поняла, что эта улыбка не имеет никакого отношения к веселью. Это была улыбка человека, который нашёл игрушку, способную удивить его, а удивление в его жизни случалось так редко, что он был готов растянуть удовольствие от него насколько возможно.

— Ты дерзкая девчонка, — сказал он, отпустив её подбородок и отходя к окну. — Или глупая, ха-ха, я пока не решил, но ты мне определённо нравишься. Это плохо для тебя.

Он повернулся к ней спиной, и Катарина увидела, как его плечи напряжены под тканью пиджака. В этом напряжении было что-то странное, несоответствующее его холодному тону и безразличным глазам. Она не знала тогда, что Вольфганг Гросс никогда не поворачивается к людям спиной, если не проверяет их — не хочет ли кто-то ударить, не тянется ли рука к ножу.

Он отпустил её через час, не прикоснувшись больше ни разу. Катарина вернулась в комнату к девочкам и легла на кровать, чувствуя во всём теле странную дрожь, которую она не могла объяснить ни голодом, ни холодом, ни страхом. Это была дрожь человека, который только что увидел своё отражение в глазах мёртвого животного и не отшатнулся.

— Он тебя тронул? — шёпотом спросила Ингрид, присев на её кровать.

— Нет, — ответила Катарина. — Пока нет.

— Что с нами будет, Кэтти? — Ингрид тихонько всхлипнула, — мы совсем не будем заниматься переводами и письмами, как говорила мадам Дюваль, да? Он будет мучать нас?

— Не знаю, милая. Я точно знаю только одно — нужно делать так, как он говорит, и стараться привлекать меньше его внимания, ибо это чревато. Будем как призраки, Ингрид, бесплотные и прозрачные призраки, которых не заметить в солнечный день. А потом, когда он расслабится и перестанет так пристально следить за нами – убежим прочь. Мы сбежим, Ингрид, спасёмся, а там будь что будет.

Она закрыла глаза и попыталась заснуть, но перед её внутренним взором всё стояло лицо Вольфганга Гросса — его острые скулы, родинка под левым глазом и та странная, почти нежная улыбка, с которой он сказал: «Ты мне нравишься. Это плохо для тебя».

Глава 3

Весь следующий день девочек продержали в комнате, изредка позволяя им сходить в туалет и попить воды. Некоторые из сирот просто лежали в кроватях, смиренно ожидая своей участи, некоторые не переставали плакать, и их лица распухли от слёз, сёстры Лотта и Грета тихо переговаривались между собой, планируя побег, Катарина же в напряжении ждала, что будет дальше, и в тайне присматривала за Ингрид, которая была ни жива, ни мертва и отвлекалась чтением, как и всегда. Вечеринка, о которой говорил Гросс, началась ровно в восемь часов, и Катарина поняла, что он из тех людей, для которых точность является не просто привычкой, а оружием. Ровно в восемь она услышала, как внизу хлопнула входная дверь, потом ещё раз, и ещё, и ещё, и каждый хлопок отдавался в её груди глухим ударом, как будто кто-то считал секунды до конца света. Гости приехали на двух машинах — чёрном «Мерседесе» и тёмно-зелёном «Рено», который, судя по звуку мотора, был намного старше первого и наверняка возил своего хозяина ещё во время оккупации, и Катарина, стоя у окна на втором этаже, насчитала пятерых мужчин, которые вышли из автомобилей и скрылись за дверью.

Девочек начали готовить за час до приезда гостей, и эта подготовка напоминала Катарине чистку скота перед ярмаркой, хотя она никогда не была на ярмарке и видела скот только на картинках в старом журнале, который когда-то нашла на чердаке приюта. Мишель принесла в их комнату таз с горячей водой, кусок серого мыла, пахнущего щёлоком, и несколько полотенец, таких старых и жёстких, что они царапали кожу, как наждачная бумага. Девочки мылись по очереди, стоя на коленях перед тазом и стараясь не расплескать воду на пол, потому что Пьер, который пришёл проверить, как идёт подготовка, предупредил, что Гросс не терпит грязи и что мокрый пол может стоить кому-нибудь из них нескольких зубов.

Катарина мылась последней, потому что уступала очередь младшим, и когда её золотистые волосы, намокнув, потемнели и прилипли к спине, она вдруг увидела себя в маленьком осколке зеркала, который висел на стене над тазом. Это зеркало было разбито, и в нём отражались только её глаза — карие, широко раскрытые, с крошечными золотистыми крапинками вокруг зрачка, которые появлялись только когда она сильно волновалась или боялась. Сейчас она боялась так, как не боялась никогда в жизни, даже в тот момент, когда мать уходила из дома, оставляя её одну посреди разбросанных вещей и запаха чужих духов.

Мишель расчесала её волосы деревянным гребнем, который хранила в кармане фартука, и Катарина почувствовала, как старухины пальцы, шершавые и тёплые, осторожно распутывают колтуны и укладывают пряди так, чтобы они падали на плечи мягкими волнами. Никто не трогал её волосы с тех пор, как она покинула приют, и это прикосновение, такое неожиданно нежное и чужое одновременно, вызвало у неё комок в горле, который она проглотила с большим трудом, потому что плакать сейчас было нельзя.

— Ты красивая девчонка, когда умытая, — сказала Мишель негромко, чтобы другие не слышали. — Только очень худая. Ешь больше, деточка, если не хочешь, чтобы тебя отдали первому, кто предложит самую низкую цену.

Катарина не ответила. Она смотрела в разбитое зеркало на себя — восемнадцатилетнюю девушку с золотистыми волосами, карими глазами и россыпью веснушек на носу, которые в приюте казались ей уродством, а сейчас вдруг стали выглядеть почти красивыми, и думала о том, сколько ещё раз ей придётся смотреться в это зеркало перед тем, как она совсем перестанет узнавать своё отражение.

Одежду им выдали прямо перед выходом: простые чёрные платья без рукавов, слишком короткие для такого холодного ноября, и грубые кожаные туфли на низком каблуке, которые натирали ноги, но были единственной обувью, кроме той, в которой они приехали. Платья пахли нафталином и чем-то сладковатым, как духи старой женщины, и Катарина подумала, что эти платья уже надевали до них другие девочки — те, кто, возможно, уже никогда не наденет никакой одежды, потому что лежит в мягкой нормандской земле, в одном из тех оврагов, о которых говорила Мишель.

Гросс пришёл за ними сам, и это было необычно, потому что, как успела заметить Катарина за два дня, он предпочитал посылать других для выполнения неприятных поручений. Сегодня, однако, он был в хорошем настроении, по крайней мере, в том смысле, который он сам вкладывал в это понятие. Он надел серый костюм, от которого пахло дорогим табаком и ещё чем-то древесным, возможно сандалом или кедром, и его русые волосы были аккуратно зачёсаны назад и смочены бриолином, отчего ярко блестели при свете лампы. Он прошёлся по комнате, оглядывая девочек тем же бесстрастным взглядом, который Катарина уже начинала узнавать, и ни на ком из них его взгляд не задержался дольше, чем на секунду.

— Вы будете стоять в гостиной вдоль стены и не двигаться, пока вас не позовут, — сказал он, и его голос звучал спокойно и ровно, как будто он давал указания о сервировке стола, а не о судьбе пятнадцати молодых женщин. — Мои гости — люди занятые, и они платят за своё время хорошие деньги, поэтому постарайтесь не заставлять их ждать и не разочаровывать их своим поведением. Если кто-то из них обратится к вам, вы ответите вежливо, но коротко, и ни в коем случае не начинайте разговоров первыми. Никаких жалоб, никаких слёз, никаких просьб о помощи — запомните это раз и навсегда. Любой, кто нарушит это правило, пожалеет о том, что родился на свет, потому что я не знаю сострадания, а мои способы наказания очень изобретательны.

Девочки закивали, и Катарина увидела, что Ингрид, стоящая рядом с ней, дрожит всем телом, как осиновый лист на ветру. Она взяла подругу за руку и сжала её пальцы, надеясь передать хотя бы часть своего спокойствия, хотя сама она вовсе не была спокойна — она была просто оцепеневшей от страха, как человек, который знает, что его сейчас ударят, и уже не может ни убежать, ни защититься.

Гостиная, куда их привели, оказалась большой комнатой с высокими потолками, паркетным полом и стенами, обитыми тёмно-зелёным бархатом, который на ощупь был мягким и прохладным, как шкура рептилии. В центре комнаты стоял длинный стол, накрытый белой скатертью, с хрустальными бокалами и серебряными приборами, и Катарина, которая никогда не видела такого богатства даже на картинках, невольно задержала взгляд на этих бокалах, вспомнив, что в приюте они пили из жестяных кружек, из которых даже чистая вода пахла ржавчиной. Гости уже сидели за столом — пятеро мужчин разного возраста и внешности, и все они были одеты так же хорошо, как сам Гросс, а один из них, самый молодой, с рыжеватыми волосами и веснушками, которые делали его похожим на большого мальчика, даже носил галстук-бабочку, что в сорок девятом году было такой же редкостью, как американские колготки на нормандском базаре.

— А вот и наше пополнение, — сказал Гросс, входя в комнату следом за девочками и жестом указывая им на стену, у которой они должны были встать. — Тринадцать свежих штук, прямо из приюта святой Бригитты. Немецкие, все до единой, потому что немецкие девушки, как мне сказали, сейчас в большой моде, ведь они не умеют жаловаться и делают всё, что им прикажут без лишних вопросов. Война, знаете ли, приучила их к дисциплине и послушанию. Как вам такое, господа? Лично я в полном восторге.

Мужчины за столом засмеялись, и этот смех, сытый и непринуждённый, как смех людей, которые никогда не знали голода и холода, показался Катарине самым страшным звуком, который она слышала в своей жизни. Он был страшнее, чем слова Мишель об оврагах, страшнее, чем взгляд Гросса, потому что он означал, что эти люди не просто знают, что происходит — они ещё и находят в этом повод для веселья, как будто торговля людьми была шуткой, а не преступлением, за которое в другое время и в другой стране могли бы расстрелять.

Вечеринка длилась несколько часов, и Катарина потом не могла вспомнить их все целиком, потому что время в тот вечер текло странно — то сжималось до нескольких секунд, то растягивалось до бесконечности, как жевательная резинка, которую она однажды нашла на улице и пыталась жевать, пока та не стала безвкусной и серой. Мужчины пили шампанское, которое Пьер разливал в хрустальные бокалы, потом перешли на коньяк, и их разговоры стали громче, а жесты — развязнее. Кто-то из гостей, тот, что постарше, с седыми висками и красным лицом, подозвал к себе Лотту и велел ей сесть к нему на колени, и Лотта села, не проронив ни звука, хотя Катарина видела, как дрожат её руки, когда она поправляла юбку, чтобы не задралась слишком высоко. Другой гость, худой и бледный, с глазами, бегающими и влажными, как у рыбы, выбрал себе Грету, младшую сестру Лотты, и увёл её в соседнюю комнату, и оттуда через несколько минут послышался звук, который Катарина не сразу смогла идентифицировать, а когда смогла — её затошнило. Это был плач, тихий, сдавленный, как будто человек плачет в подушку или в свои собственные сложенные ладони, чтобы никто не услышал.

Ингрид стояла рядом с Катариной, вжавшись в неё плечом, и её лицо было белым, как самая дорогая в Руане бумага. Она не плакала, она уже прошла через эту стадию, теперь она просто смотрела на происходящее широко открытыми глазами, в которых была только пустота, которая наступает, когда человек перестаёт верить в то, что может что-то изменить, и принимает свою судьбу с тем же отчаянием, с каким умирающий принимает смерть.

Гросс выбрал себе девочку только ближе к полуночи, когда большинство гостей уже разошлись по комнатам с теми, кого они выбрали, и в гостиной остались только он, трое мужчин, которые ещё допивали коньяк, и пять девочек, включая Катарину и Ингрид. Он медленно прошёлся вдоль стены, осматривая оставшихся, и остановился напротив Ингрид, взяв её за подбородок и повернув её лицо сначала в одну сторону, потом в другую, как он уже делал это в приюте.

— Это кукольная девочка, которая падает в обморок, когда на неё смотрят, — сказал он, обращаясь к одному из гостей, тому самому, с рыжеватыми волосами и галстуком-бабочкой. — Тебе нравятся такие, Антуан? Нежные, хрупкие, с большими глазами, которые смотрят на тебя, как умирающая лань, когда ты подходишь к ней с ножом? Я знаю твои вкусы, Антуан, и эта девочка — именно то, что ты любишь.

Антуан, которому было на вид не больше двадцати пяти, покраснел и отвернулся, но Катарина заметила, как его взгляд скользнул по Ингрид и задержался на её шее — тонкой, белой, с голубой жилкой, которая билась под кожей, как испуганная птица в клетке.

— Я не знаю, Вольфганг, — ответил смущённо Антуан, и его голос дрожал, хотя он явно старался этого не показывать. — Может быть, она слишком молода для меня или, может быть, я просто не в том настроении сегодня, чтобы выбирать.

— Слишком молода для того, чтобы трахать, но не слишком молода для того, чтобы купить, — усмехнулся Гросс, и в этой усмешке было столько цинизма, что Катарина почувствовала, как у неё свело живот от отвращения. — Не притворяйся святым, Антуан, потому что я знаю, какие рисунки ты хранишь в своём сейфе, и поверь мне, эти рисунки не имеют никакого отношения к святости. Эта девочка — твой тип, и ты это знаешь не хуже меня. Скажи спасибо, что я вообще предлагаю, а не продаю с аукциона, потому что на аукционе за неё дали бы в три раза больше… Ну ладно, не хочешь – как хочешь, тогда сегодня я буду её кавалером.