Чёрный ангел

Катарина молчала, потому что не знала, что ответить. Она действительно ни разу не была в курятнике и не чистила конюшню, ведь Гросс освободил её от этих работ, потому что она была нужна ему в кабинете, и она не задавала вопросов, принимая это как данность.

— Хельга, прекрати, — сказала Ингрид, и в её голосе появилась та же твёрдость, которая была в ней, когда она отказывалась есть, чтобы отдать свою порцию младшим. — Катарина не виновата, что он её выбрал. Она не просила! Она просто рисовала карту, как он велел. Если бы ты умела рисовать, он, может быть, взял бы тебя.

— Я не умею рисовать, — выпалила Хельга с отчаянием. — Я умею только доить коров и собирать яйца! Меня этому научили в деревне, до того, как привезли в приют, а здесь это никому не нужно, кроме Пьера, который орёт на меня, если я разобью хотя бы одно яйцо. Ненавижу этого ублюдка!

Она замолчала, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только треском керосиновой лампы и далёким лаем собаки где-то в лесу. Катарина смотрела на Хельгу и видела в её лице не злость, а страх, который она сама носила в себе с первого дня, когда переступила порог этого дома.

— Ты права, — устало сказала Катарина. — Мне повезло, что я умею рисовать, но это не значит, что я счастливей тебя. Я тоже боюсь! Я тоже не знаю, что будет завтра… Я тоже сплю в этой комнате и не могу уснуть по ночам, потому что слышу, как кто-то плачет в подушку, чтобы никто не услышал.

— Ты хотя бы знаешь, что будешь делать завтра, — ответила Хельга. — Сидеть в кабинете и рисовать свои карты. А я пойду на кухню, потом может в курятник, а может в конюшню, потом может на кухню, а может меня продадут, как брюкву с лотка. И так каждый день! И никто не скажет мне, сколько это будет продолжаться и чем закончится.

— Никто из нас не знает, чем это закончится, — сказала Катарина. — Но я точно знаю, что если мы не будем держаться вместе, то проиграем. Он только этого и ждёт, чтобы мы перессорились, начали ненавидеть друг друга, ведь тогда нас легче будет продать, потому что тех, кто не ладит между собой, совсем не жалко.

Хельга ничего не ответила, но Катарина заметила, как её плечи опустились, и напряжение, которое сковывало её всё это время, начало понемногу отпускать.

— Ты права, — пробормотала Хельга наконец. — Мы должны держаться вместе. Но это не значит, что я не злюсь. Я злюсь! На него, на себя, на то, что мы здесь. На то, что никто не придёт нас спасать. Это несправедливо. За что нам всё это, о, святая Бригитта...

— Никто не придёт, — повторила Катарина, и это была самая страшная правда, которую она знала. — Мы можем спасти себя сами, и для этого мы должны быть умными, осторожными и не ссориться из-за того, кто моет полы, а кто рисует карты, потому что тот, кто моет полы, видит больше, чем тот, кто сидит в кабинете. Он слышит разговоры, видит, кто приходит, кто уходит. А тот, кто рисует карты, знает тропы и дороги. Если мы объединим то, что знаем, у нас будет шанс!

Хельга посмотрела на неё задумчивым взглядом и в её глазах появилось что-то похожее на уважение.

— Что ты предлагаешь? — спросила она, и её голос стал тише.

— Пока ничего, — ответила Катарина. — Но, когда я что-то придумаю, ты узнаешь первой. Обещаю.

Хельга кивнула, и на этом разговор закончился. Ингрид молчала всю ночь, и Катарина чувствовала, как её тело напряжено, как струна, которая вот-вот лопнет. Когда они легли спать, и керосиновая лампа погасла, Ингрид прошептала в темноте:

— Ты правда веришь, что мы можем спастись?

— Я верю, что мы должны попытаться, — сказала Катарина, закрывая глаза и чувствуя, как сон накрывает её, как тёплая вода.

— А если не получится?

— Тогда мы умрём, — по-простому ответила Катарина. — Но умрём не трусами, а это уже победа.

Ингрид не ответила, и Катарина услышала, как её дыхание становится ровнее, а сердце бьётся медленнее, и знала, что подруга засыпает, убаюканная её словами, которые были ложью, но ложью, без которой нельзя было жить.