Чёрный ангел

Селин Ренард

Чёрный ангел

Пантера

Его взгляд от решеток устал так,

Что их вовсе не видит. Ему кажется,

Что решеток тысяча, и за решеткой

Мира нет.

При шаге упругом и легком — бег

По крошечному кругу, и в этом круге

Воля замерла. Как танец силы

Вокруг центра, где спит великая тоска.

Лишь изредка приподнимет веки — и образ

Войдет в зрачки, пробежит вдоль напряженных мышц —

И в сердце угаснет.

(Райнер Мария Рильке, перевод Бориса Пастернака)

Глава 1

Сентябрь 1949 года выдался в Нормандии настолько промозглым, что даже старые сёстры, прослужившие в приюте святой Бригитты тридцать лет, впервые начали жаловаться на боль в костях. Дождь начался ещё в середине августа и с тех пор не прекращался ни на день, превратив и без того унылые окрестности Руана в бесконечное месиво из грязи, опавшей листвы и серого неба, которое опускалось так низко, что, казалось, давило на крышу. Вода сочилась сквозь дырявую черепицу, затекала в трещины каменных стен и собиралась в лужи на полу дортуаров, где тридцать девочек — немецких сирот, которых французское правительство отказалось признавать своими гражданами, спали на железных, до остова проржавевших койках, укрываясь ветхими, пропахшими плесенью и дешёвым мылом штопанными одеялами. Запах сырости, казённого супа и карболки въелся в эти стены так глубоко, что даже спустя годы Катарина Шмидт будет просыпаться в холодном поту, чувствуя его во сне.

Катарине было восемнадцать лет, и она считалась в приюте самой старшей, хотя, по правде говоря, старшей здесь была мадам Дюваль, сухая женщина с вечно красными руками и сиплым голосом, который она потеряла ещё в сорок четвёртом, когда американские бомбы упали на соседнюю деревню. Катарина попала сюда десять лет назад, после того как её отец, вермахтовский офицер, погиб под Сталинградом, а мать, молодая и красивая немка по имени Хайке, собрала чемодан и уехала с русским солдатом, который обещал ей лучшую жизнь. «Мне жаль, Катарина, но ты слишком похожа на отца», — сказала мать перед уходом, и Катарина запомнила эти слова в тысячу раз лучше, чем её лицо. С тех пор она ни разу не получила от матери ни письма, ни фотографии и давно перестала ждать, потому что в приюте святой Бригитты ожидание было самым жестоким наказанием — хуже, чем стояние на горохе и даже чем порка розгами по пятницам.

В углу дортуара, на единственной койке у окна сидела Ингрид Фогель, которую Катарина любила так, как можно любить только того, кто разделял с тобой голод, холод и унижения на протяжении целого детства. Ингрид было пятнадцать, у неё были тонкие руки, бледная кожа и огромные голубые глаза, которые делали её похожей на куклу, какую Катарина однажды видела в витрине руанского магазина. Эта кукольная хрупкость была одновременно и её главным сокровищем, и проклятием, потому что именно таких девочек — маленьких, беззащитных и с ангельскими лицами забирали первыми, и никто никогда не знал, куда их увозили. Ингрид бесконечно перечитывала потрёпанный томик Бальзака, который Катарина выменяла для неё за свою порцию хлеба три месяца назад у одной из девочек, водила пальцем по строкам книги и шевелила губами, словно боясь, что слова разбегутся, если она не будет удерживать их взглядом.

Катарина сидела на полу, поджав под себя босые ноги, и рисовала углём на стене — единственном холсте, который сёстры не могли у неё отнять, потому что стена принадлежала Богу, а Богу, как известно, плевать на рисунки сирот. Она рисовала зимородка, которого видела прошлым летом, когда их вывозили работать к озеру: маленькая птица с зелёной спинкой и оранжевой грудкой замерла на мгновение над мутной водой, а потом нырнула и исчезла, оставив после себя только круги на поверхности. Катарине нравилось думать, что эта птица была свободной, что она могла улететь куда угодно, и никто не мог запереть её в сиротском доме или заставить мыть полы в каменном коридоре, сдирая и без того огрубевшую кожу на пальцах до костей. Она рисовала медленно, старательно выводя каждое пёрышко, и не слышала, как за дверью послышались шаги мадам Дюваль — тяжёлые и осторожные, словно женщина боялась споткнуться.

— Девочки, освежите лица и оденьтесь прилично, — сказала мадам Дюваль, входя в комнату и тут же закрывая за собой дверь, чтобы холод не проник внутрь. — К нам едет господин Гросс. Он забирает вас всех.

Ингрид подняла голову от книги, и на её лице появилось то выражение, которое Катарина уже научилась распознавать за годы их дружбы: смесь страха и надежды, разбавленная полным непониманием того, что происходит. «Всех» означало не только их двоих, но и остальных двадцать восемь девочек, которые сейчас, услышав шаги мадам Дюваль, уже собирались у дверей, шепчась и толкаясь. Слухи о господине Гроссе ходили по приюту уже неделю — говорили, что он богатый ресторатор из Руана, что он платит щедро и не задаёт лишних вопросов, а ещё говорили, что девочки, которых он забирает, никогда не пишут писем и никогда не возвращаются.

— Забирает всех, — повторила Катарина, не оборачиваясь от стены. Она продолжала рисовать, потому что если бы она сейчас остановилась, то, возможно, начала бы дрожать, а дрожать перед мадам Дюваль было нельзя. — Куда?

— В его поместье. Он говорит, что там вы будете учиться хорошим манерам, работать в ресторане и готовиться ко взрослой жизни, — ответила мадам Дюваль, и её голос звучал так, словно она читала заученный текст. — Это большая удача для вас, девочки. После войны сирот никто не берёт на работу, а он даёт вам крышу над головой и пропитание.

Крыша над головой и пропитание звучало как рай после приюта святой Бригитты, где крыша протекала, а пропитание состояло из брюквенной похлёбки и чёрствого хлеба, но Катарина знала, что если что-то звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, то это, скорее всего, ложь. Этому её научила собственная мать, которая говорила очень много красивых слов перед тем, как уйти, и оставить маленькую девочку на попечение мадам Дюваль.

— Мы поедем все вместе? — спросила Ингрид, прижимая книгу к груди так сильно, что костяшки её пальцев побелели.

— Все вместе, — кивнула мадам Дюваль. — Господин Гросс сказал, что ему нужны девушки любого возраста, но особенно те, кто умеет читать и писать. Ты, Катарина, будешь помогать ему с бумагами, а ты, Ингрид, будешь переводить, ты у нас одна с каким-никаким образованием.

Катарина наконец повернулась и посмотрела на мадам Дюваль. В глазах старой женщины она увидела то, что та пыталась скрыть: не радость за девочек, а облегчение от того, что ей больше не придётся кормить тридцать ртов. Зимой, когда запасы подходили к концу, а правительство сократило дотации для приютов, мадам Дюваль спала по три часа в сутки и худела вместе со своими подопечными. Сейчас она выглядела почти счастливой, и это было для Катарины самым страшным открытием.

Машины приехали через час. «Ситроен Тraction Avant» и какой-то фургон, сплошь покрытые слоем дорожной грязи, остановились прямо у ворот, и из первой вышел мужчина в длинном тёмном пальто и кожаных перчатках, которые он не снял, даже когда начал говорить. Его звали Вольфганг Гросс, как поговаривали, ему было тридцать восемь лет, и Катарина сразу заметила в его облике ту особенную породу жестокости, которая не кричит о себе, а, напротив, рядится в элегантность и вежливость, как хищник одевается в шкуру жертвы. У него были русые волосы, зачёсанные назад, острые скулы, тонкие губы и глубоко посаженные глаза такого тёмно-синего оттенка, что они казались чёрными. На левой щеке, прямо под глазом, виднелась маленькая родинка, и эта родинка придавала его лицу что-то женственное и опасное одновременно, как будто красота и уродство спорили за право обладать этим человеком.

— Все здесь? — спросил он у мадам Дюваль, даже не взглянув на девочек, которые выстроились во дворе в три неровных ряда, дрожа от холода и страха.

— Все тридцать, господин Гросс, — ответила мадам Дюваль, и её голос прозвучал выше обычного. — Как и договаривались.

Он кивнул и наконец повернулся к девочкам. Его взгляд скользнул по их лицам медленно, без всякого выражения, как вода скользит по стеклу, не задерживаясь и не запоминая своего пути. Катарина стояла в первом ряду, держа Ингрид за руку, и чувствовала, как пальцы подруги дрожат. Она сама не дрожала, потому что за десять лет в приюте научилась контролировать своё тело лучше, чем большинство взрослых женщин, но внутри у неё всё сжалось в тугой холодный комок, который она не сумела назвать иначе, чем страх.

— Эта, — Гросс остановился напротив Ингрид и едва заметно улыбнулся, — кукольная внешность, хорошая шейка. Сколько лет?

— Пятнадцать, — ответила мадам Дюваль.

Он поднёс руку к подбородку Ингрид и повернул её голову сначала в одну сторону, потом в другую, как осматривают лошадь перед покупкой. Ингрид замерла, и Катарина увидела, как её глаза наполнились слезами, но она не заплакала — она была слишком испугана даже для слёз. Гросс отпустил её так же внезапно, как и взял, и перевёл взгляд на Катарину.

Он смотрел на неё долго — дольше, чем на других девочек, и Катарина не знала, что это означало для неё. Ей казалось, что он видит не её тощее лицо, не её золотистые волосы, которые она никогда не стригла, и не её карие глаза или веснушки на переносице, а что-то другое, спрятанное глубоко внутри, то, что она сама не умела разглядеть.

— Эта слишком старая, — бросил он наконец, обращаясь к мадам Дюваль, но не сводя глаз с Катарины. И добавил, помолчав: — И худая. Грудная клетка совсем как у мальчишки.

Мадам Дюваль открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Гросс уже пошёл дальше, осматривая остальных девочек с той же пугающей бесстрастностью. Катарина почувствовала, как Ингрид сильнее сжала её руку, и поняла, что подруга успокаивает не себя, а её, Катарину. Эта детская забота была настолько неожиданной и трогательной, что Катарина едва не заплакала, но сдержалась, потому что плакать во дворе перед незнакомым мужчиной было бы непозволительной роскошью.

Осмотр занял не более десяти минут. Гросс отобрал двенадцать девочек — самых младших и самых, по его словам, красивых и велел им готовиться к отъезду. Остальные, включая Катарину, должны были остаться в приюте, и мадам Дюваль уже начала было успокаивать их тихим голосом, когда Катарина шагнула вперёд.

— Моя подруга едет, — медленно проговорила она, и её голос прозвучал даже твёрже, чем она ожидала. — А я остаюсь. Почему?

Гросс обернулся, и Катарина впервые увидела его глаза вблизи: они были не просто тёмными, они были мёртвыми, как два колодца на заброшенном кладбище, и в них не отражалось ничего, кроме скуки и усталости от того, что ему приходится объяснять очевидные вещи глупым девчонкам.

— Потому что ты мне не подходишь, Tierchen, — сказал он, и каждое его слово падало как камень. — Я не беру в свой оборот бракованный товар.

В этот момент Ингрид, которая стояла в очереди на посадку, вдруг покачнулась, её лицо стало белым, как полотно, и она начала оседать на землю, не издав ни звука. Катарина подхватила её за секунду до того, как та упала, и опустилась на колени прямо в грязь, прижимая подругу к себе и чувствуя, как её тело сотрясается от мелкой дрожи. Обморок был неглубоким — Ингрид открыла глаза уже через несколько секунд, но взгляд у неё был пустым и стеклянным, как у человека, который находится где-то далеко от своего тела.

Гросс смотрел на эту сцену безо всякого выражения. Он не сделал ни шага, не спросил, что случилось, и не предложил помощи. Он просто стоял, засунув руки в карманы пальто, и терпеливо ждал, когда Катарина поднимет голову и посмотрит на него.

Она посмотрела. Несмотря на запрет, которого ещё не было, но который она уже чувствовала в его взгляде, она посмотрела прямо в его синие глаза и сказала:

— Пожалуйста, возьмите меня вместо неё.

Гросс наклонил голову, и в уголке его губ появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Это была хищная улыбка человека, который услышал чертовски хорошую шутку.

— Ты хочешь, чтобы я взял тебя вместо кукольной девчонки, которая только что упала в обморок от одного моего взгляда? — переспросил он. — Зачем мне менять отличный ходовой товар на старый брак?

— Потому что она умрёт у вас, — спокойно и рассудительно констатировала факт Катарина. — Она слабая, и она будет плакать, а вы не потерпите слёз. Я же не буду плакать, я буду делать то, что вы скажете, и не стану задавать вопросов.

Она не знала, откуда взяла эти слова. Возможно, они лежали где-то глубоко внутри неё все эти десять лет приюта, дожидаясь своего часа, а возможно, она просто сказала первое, что пришло в голову, потому что видеть Ингрид на грани обморока было невыносимо, а терять её — и подавно. Гросс смотрел на неё ещё несколько секунд, и Катарина видела, как его взгляд изменился: в нём появилось что-то новое, какой-то проблеск интереса, который она не сумела расшифровать.

— Verdammte … Ладно, — сказал он наконец. — Я беру тебя, но не питай ложных иллюзий, это не потому что ты хороша — ты слишком стара и худа, и для моих клиентов ты вряд ли подойдёшь, но ты, кажется, не боишься меня, а это определённо будет забавно. И ещё, запомни одну важную вещь, и остальных это тоже касается — никогда не смотрите мне в глаза, это выводит меня из себя, а когда я зол — всем вокруг плохо.

Он повернулся к мадам Дюваль и добавил, не глядя на Катарину:

— Запиши её. И эту, которая в обмороке, тоже, пусть едут обе. Если одна сломается, взамен всегда останется другая.

Мадам Дюваль кивнула и начала переписывать список, а Гросс уже направился к своей машине — чёрному «Ситроену Тraction Avant», за рулём которого сидел мужчина лет пятидесяти в чёрной кепке, не проронивший за всё время ни слова. В фургон, в кузове которого можно было разместить до пятнадцати человек, если не обращать внимания на тесноту и отсутствие сидений, погрузили большую часть девочек. В «Ситроен» сели сам Гросс на переднее пассажирское место, его шофёр и три девочки, которых Гросс выбрал лично: хорошенькая брюнетка лет шестнадцати по имени Лотта, её младшая сестра Грета и, как ни странно, Ингрид, которая всё ещё была бледна и держалась за дверцу, чтобы не упасть. Катарина вместе с остальными десятью девочками забралась в кузов фургона, где пахло бензином, старой соломой и чем-то, напоминающим прокисшее молоко.

Ингрид, оказавшись в машине Гросса, обернулась и посмотрела на Катарину через заднее стекло. Её глаза были полны слёз, и она беззвучно шевелила губами, но Катарина не могла разобрать, что именно та говорит. Она только покачала головой и улыбнулась той улыбкой, которую она приберегала для самых страшных моментов, когда нужно было убедить Ингрид в том, что всё будет хорошо, даже если сама Катарина в это не верила.

Фургон тронулся первым, потому что дизельный двигатель грелся дольше, и Катарина, сидя на грязном полу между двумя перепуганными девочками, смотрела в прорезь между деревянными бортами на удаляющиеся стены приюта святой Бригитты. Она не оборачивалась. Она знала, что если обернётся и увидит лицо мадам Дюваль, которая стояла у ворот с поднятой рукой, то, возможно, заплачет, а плакать перед другими девочками она не могла, потому что они и так были напуганы до смерти и нуждались в том, чтобы хотя бы кто-то оставался сильным.

В кузове было темно, холодно и тесно. Девочки сидели, прижавшись друг к другу, и никто не говорил ни слова. Катарина чувствовала, как вибрация мотора передаётся её позвоночнику, и считала удары, чтобы не думать о том, куда они едут. Она насчитала тысячу двести семь ударов, когда фургон остановился. Сквозь щели в бортах она увидела, что они находятся в лесу, перед железными воротами, за которыми угадывался большой дом с заколоченными окнами.

«Ситроен» подъехал следом через минуту, и Гросс вышел из него, потягиваясь и закуривая. Он не посмотрел в сторону фургона, не спросил, как девочки перенесли дорогу, и не сказал ни слова о том, что будет дальше. Он просто бросил шофёру:

— Выгружай их. И поживее.

Шофёр открыл задний борт фургона, и девочки начали выбираться наружу, слепые от внезапного света и дезориентированные после долгой тряски. Катарина выпрыгнула последней и сразу же увидела Ингрид, которая стояла у «Ситроена», всё ещё бледная, но уже твёрже державшаяся на ногах. Они встретились взглядами, и Катарина почувствовала, как страх, который она сдерживала всю дорогу, наконец-то нашёл выход в её груди, сжав её так сильно, что стало трудно дышать.

Она подошла к подруге, взяла Ингрид за руку и прошептала:

— Всё будет хорошо, Ингрид. Я здесь.

Ингрид ничего не ответила, только сильнее сжала её пальцы. А впереди, у железных ворот, стоял Вольфганг Гросс и курил, глядя на них сквозь дым, и на его лице не было ничего, кроме скуки и лёгкого поверхностного любопытства, с каким человек смотрит на муравьёв, случайно потревоженных палкой.

Глава 2

Поместье, в которое привезли девочек, оказалось старым нормандским фермерским домом, перестроенным под нужды человека, который явно ценил уединение больше, чем комфорт. Здание из серого камня, покрытого лишайником, стояло на отшибе, в полутора километрах от ближайшей деревни, и единственная дорога, ведущая к нему, упиралась в железные ворота, которые были новыми и запирались на массивный замок. За воротами начинался двор, вымощенный булыжником, который проваливался под ногами из-за дождей, и несколько хозяйственных построек, одна из которых, судя по запаху, служила курятником, а вторая, с зарешёченными окнами и навесным замком на двери, вызывала у девочек нехорошее предчувствие.

Гросс не стал проводить экскурсию, потому что, как Катарина уже успела заметить, этот человек не делал ничего без цели, а демонстрация его владений испуганным сиротам не приносила ему ни удовольствия, ни выгоды. Он выпустил дым из последней затяжки, раздавил окурок носком ботинка, даже не наклонившись, и бросил шофёру короткое приказание отвести девочек в дом и разместить их в большой комнате на втором этаже. Сам он скрылся за дверью, ведущей, вероятно, в его личные покои, и больше не появлялся до самого вечера.

Комната, куда привели девочек, находилась в конце длинного коридора с низким потолком и полом, который скрипел при каждом шаге. Это была бывшая спальня для прислуги, совмещённая с другой комнатой и переделанная под дортуар: в три ряда стояли пятнадцать железных кроватей с тонкими матрасами, набитыми соломой, в углу, у единственного окна, выходящего на лес, притулился деревянный стол с зажжённой керосиновой лампой, у стены скривился простенький, но вместительный платяной шкаф, а рядом с ним стоял облезлый комод на 5 ящиков. Лампу зажёг шофёр, которого звали Пьер, он, конечно, не представился, и Катарина узнала его имя только потому, что одна из девочек, самая младшая по имени Эльза, заплакала и попросила воды, а он, поколебавшись с минуту, принёс ей кружку тёплой воды из кухни и буркнул своё имя, когда та спросила.

— Не выходите из этой комнаты без разрешения, потому что если вы выйдете, то я не смогу гарантировать, что никто из вас не пострадает, — сказал Пьер, и в его голосе была только бесконечная усталость человека, который видел много такого, о чём предпочёл бы забыть. — Ужин принесут через час. Постарайтесь не шуметь, потому что господин Гросс не любит шума, а когда он не любит что-то, он делает так, чтобы это что-то навсегда исчезло из его дома.

Он вышел, и щёлкнувший за дверью замок подтвердил то, о чём девочки уже давно догадались: они были не гостями, а пленницами, и ключ, который повернулся в скважине, отделял их от мира так же надёжно, как стена отделяет живых от мёртвых. Кто-то заплакал в темноте, кто-то начал молиться, кто-то сразу принялся раскладывать свой нехитрый скарб в комод, кто-то просто сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку, ничего не видя перед собой. Ингрид прижалась к Катарине, положив голову ей на плечо, и её тихое дыхание было единственным, что удерживало Катарину от того, чтобы самой разрыдаться от отчаяния и страха.

— Мы выберемся, Ингрид, обязательно выберемся, только дай мне время понять, где мы и кто этот человек, — прошептала Катарина, хотя сама в это не верила, но ложь, произнесённая ласковым голосом, часто успокаивает лучше, чем правда, сказанная с жестокой откровенностью.

Она оглядела комнату, стараясь запомнить каждую деталь: расположение кроватей, трещину на потолке, запах сырости и старой краски, смешанный с запахом мышей и дешёвого мыла. На стене, прямо над столом, кто-то когда-то выцарапал ножом имя: «Мишель», и дату, такую затёртую, что Катарина с трудом разобрала цифры: 1933. Она провела пальцами по этим буквам, чувствуя подушечками шероховатость камня, и вдруг ощутила странную связь с женщиной, которая, возможно, когда-то стояла здесь, в этой же комнате, и тоже боялась, и тоже не знала, что будет завтра, и, возможно, тоже выжила, потому что имя её сохранилось.

Ужин принесли через час, как и обещал Пьер. Его принесла женщина лет шестидесяти в простом сером платье и видавшем виды переднике, с хромой ногой и лицом, изрезанным глубокими морщинами. Её звали Мишель, как ту, чьё имя было выцарапано на стене, и Катарина потом долго гадала, был ли это тот же человек или просто совпадение. Женщина поставила на стол большую миску с овощным супом, от которого пахло луком и чем-то ещё, что Катарина не смогла определить, и корзину с чёрствым хлебом, на который тут же набросились самые голодные девочки. Мишель дождалась, пока они начнут есть, села на табурет у двери и закурила деревянную трубку, выпуская густые клубы дыма в потолок, где они смешивались с тенями от лампы и расползались, как призраки.

— Вы из приюта святой Бригитты, я права? — спросила она, и голос у неё оказался низким и хриплым, как у человека, который много лет курит на сыром воздухе и уже давно не надеется дожить до следующей весны.

Катарина кивнула, не переставая жевать хлеб, потому что была слишком голодна, чтобы тратить время на разговоры, но при этом внимательно следила за каждым движением старухи, каждой складкой её фартука, каждым поворотом её головы. Мишель посмотрела на неё с каким-то странным выражением, в котором смешивались жалость, усталость и, возможно, лёгкое презрение к их наивности — презрение женщины, которая когда-то была такой же молодой и глупой и теперь расплачивалась за это каждый день своей хромой ногой.

— Дурочки, вы все до единой дурочки, если поверили в то, что он взял вас из доброты, — сказала она, выпуская дым и наблюдая, как он тает в воздухе. — Господин Гросс не делает добра, потому что добро не приносит денег, а деньги — это единственное, во что он верит, и то не до конца. Он торгует оружием, которое осталось после войны и которое до сих пор прячут по подвалам нормандские фермеры, не зная, что с ним делать, и он торгует людьми, потому что люди — это товар, который никогда не выходит из моды, в отличие от старых винтовок. Ресторан в Руане, который называется «Чёрный ангел», нужен ему только для того, чтобы отмывать деньги, и, если вы когда-нибудь попадёте в этот ресторан, то увидите, что там подают такое же дерьмо, как и здесь, только на тарелках с золотой каймой.

Ингрид поперхнулась супом, и Катарина похлопала её по спине, стараясь не показывать, как сильно её напугали слова старухи. Остальные девочки тоже перестали есть и уставились на Мишель широко раскрытыми глазами, в которых читался ужас, смешанный с неверием, потому что ни одна из них, даже самая старшая и опытная, не могла представить, что их жизнь, и без того не слишком сладкая, может стать ещё хуже. Эльза, та самая, что плакала и просила воды, начала тихонько всхлипывать, и старшие девочки, Лотта и Грета, сёстры из Кёльна, принялись её успокаивать, хотя сами были не в лучшем состоянии: их лица побелели, а руки дрожали так сильно, что они не могли удержать ложки.

— Вы работаете на него, мадам Мишель, и при этом говорите нам такие вещи, которые могут вас погубить, если он узнает, — сказала Катарина, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Почему вы рискуете своей жизнью ради того, чтобы рассказать правду группе каких-то незнакомых девочек?

— Потому что кто-то должен был вам это сказать, а других желающих не нашлось, — ответила Мишель, и её глаза, выцветшие и мутные от возраста, вдруг стали жёсткими и ясными, как у человека, который давно смирился со своей судьбой, но не перестал ненавидеть того, кто эту судьбу определил. — Я работаю здесь поварихой уже десять лет, и за эти десять лет я видела, как через этот дом проходили сотни девушек, и почти все они уходили отсюда в лучшем случае с билетом в один конец до Марселя, где их ждали портовые бордели, а в худшем случае — в мешке для мусора, который Пьер увозил в лес на рассвете, пока никто не видел. Я приехала из Лиона в тридцать девятом, думала, что буду готовить в ресторане для приличных людей, а оказалась в этой дыре, с зарешечёнными окнами и мужчиной, который ломает пальцы за лишнее слово и улыбается, когда кости хрустят. Он держит меня, потому что я стара и никуда не гожусь — кому нужна полуслепая повариха с больными ногами, но вас, молодых и красивых, он продаст, и вы даже не успеете понять, что произошло. Кому-то из вас достанется публичный дом в Касабланке, кому-то — личный гарем какого-нибудь бывшего эсэсовца, который живёт в Аргентине под чужим именем и коллекционирует детские воротнички. Некоторых господин оставляет себе, если они ему особенно нравятся, но те, кого он оставляет, редко живут дольше года, потому что его вкусы становятся всё изощрённее, а терпение — всё короче.