Полковник из комы

Наташа раствором капнула безнадежному в глаз, поставила капельницу и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Новоиспеченный полковник Роман Соколов сел на стул возле окна и насладился стихией. Он сломал носик ампулы, втянул содержимое в шприц и выпустил в вену. В его организме происходили неведомые химические процессы. В ожидании гостя он любовался буйством природы: ветер гнул деревья, гремел железом и налегал на окна. Дождь хозяйничал в городе. Поток воды несся вдоль улиц навстречу неизвестности. Вместе с потоком из другого конца города к зданию госпиталя спешил представитель поколения «пепси», человек новой генерации – адъютант генерала Соколова подполковник Антон Серенький. Спешил с заданием умертвить беспомощного человека ради благого дела – чтоб не мучился.

Глава 4. Мечта президента

Президент России с тоской наблюдал за отважной мухой, которая непонятно каким образом тайно проникла в его кабинет. Муха резвилась с люстрой: ныряла с одной стороны, выныривала с другой, перепрыгивала с плафона на плафон и везде оставляла тонкие следы помета. Свет был чист и ярок, оттого желтые полосы на подвесках от проделок насекомого бросались в глаза и портили настроение. За относительно короткое время наблюдений муха успела изгадить уже дюжину стекляшек. Такое поведение было недопустимо. Президент снял трубку связи с приемной.

– Геннадий Федорович, что за муха у меня тут поселилась? Кто ее пустил? Зайдите, разберитесь!

В кабинет вошел пожилой секретарь с мухобойкой в руке, доставшийся главе государства от предыдущего руководителя страны.

– Ума не приложу, – ворчал секретарь, – кто ее пустил. Может, это дрон какой? Сейчас полно разных шпионских приспособлений для наблюдений за великими людьми. Наверное, охрана прошляпила. Сейчас я ее прогоню.

Он оставил дверь кабинета открытой, встал под люстру и энергично замахал руками, создав у висячих элементов иллюзию волны. Чуть не дотянувшись до граненых кристаллов, он пытался отогнать муху по направлению к двери. И даже прикрикнул на нее, надеясь напугать до смерти. Но муха не послушалась и включилась в игру, продолжая пачкать хрусталь своим калом.

Президент разочарованно смотрел на эту картину: на грузное тело секретаря, на противные желтые пятна, на балетные мухины прыжки с лампы на лампу. Ему стало еще тоскливее. Подвески на люстре качались, несколько элементов отцепились и упали на пол. Наконец он не выдержал, предчувствуя окончательную разруху:

– Достаточно! Чтобы завтра никаких насекомых в кабинете я больше не видел!

– Есть! – секретарь быстро собрал упавшие звенья и удалился.

Глава великой России снова остался один. Он сравнил свое зависимое от политических проблем положение со свободным полетом насекомого. Ему вдруг захотелось превратиться, может быть, не в муху, но хотя бы в шмеля. В расстроенных чувствах он просматривал докладные и никак не мог сосредоточиться. Изумрудная вертикрылка с независимым нравом жужжала и напоминала о себе, самоуверенно распоряжалась всем пространством кабинета. Наконец, наигравшись с люстрой, она уселась на книжный шкаф, где в спрессованном забвении застыли тома Маркса и Ленина. Точнее – на «Справочник по частотам и диапазонам», зажатым с двух сторон двумя сомнительными учениями. Тут только президент, наконец, смог отвлечься. О частотах он думал весь вчерашний вечер.

Месяц назад его любимый журналист, будущий зять и соавтор первой книги «Исподволь на заданную тему» Валентин Хренов притащил статью из газеты «Комсомольская правда», где рассказывалось о частотных программах, могущих изменить сознание масс. В свете противодействия Верховного Совета и особенно угрозы наметившегося импичмента интерес у президента к частотам пробудился основательный. Вывод статьи поразил четкостью формулировки.

«Всякое движение свободной мысли человека образует волны с частотой 10 герц, как и волны морей и океанов. В этом смысле шторм и революция являлись синонимами. И, как бури беспокоили корабли на морях, так и "свобода слова" проверяла на прочность основы государства».

В числе прочего в статье говорилось о разработках психотронного оружия для контроля за населением и о программе «чистых мозгов» из проекта ПИОН. С помощью портативных генераторов контроль за сознанием обеспечивал специальный инфразвук, позволявший за счет активной дефекации подчинять волю человека целям государства. В результате экспериментов облегчились все заинтересованные лица.

Работа в этом направлении проводилась бы и дальше, но с началом перестройки кончились деньги. Бартер не прижился – проект закрыли. И вот, спустя годы, тема поразила президента своей актуальной перспективой.

Морская аналогия раззадорила фантазиями президентский ум. Он представил себя великим гуру, которому в голову залетел булыжник мудрости. Вот он жмет кнопку частотного устройства, и народ аплодирует, бежит в магазины скупать его книгу. Еще раз жмет, и бескорыстные банкиры несут в коробках деньги на выборы, а кто противится выбирать сердцем – того тошнит и поносит. А при поносе, как известно, дурных мыслей не бывает. Все мысли направлены на облегчение, а значит – на согласие с политикой президента.

В свете тревожных новостей из Верховного Совета статья, что называется, легла на благодатную почву. И сегодня, как раз в это самое время, соавтор Валентин ждал приглашения в приемной, чтобы передать очередной гонорар от продаж книги.

Президент взглянул на тикающие часы и снял трубку.

– Валентин пришел? Впускайте!

Дверь отворилась, и в кабинет вошел с виду неопрятный молодой человек с потрепанным портфелем. Он подошел к столу, выложил три пачки долларов и протянул руку для приветствия.

– Ну, здравствуй, кормилец, – президент снисходительно потрепал руку журналиста. – Отчего рука потная – нервничаешь?

Валентин вытер ладонь о свитер и разлепил голосовые связки:

– Жарко! Спешил вас порадовать доходом.

– Я смотрю, гонорар мой с каждым разом уменьшается.

– Продажи немного упали, народ на «Марию» переключился.

– Вот как?!

– И на бестселлер «Море-океан», отражающий дух эпохи.

Президент поднял бровь.

– Значит, моя исповедь не в духе эпохи?

– Ну, что вы! Ваши слова уже вписаны золотом в историю. Издательство старается. В этом месяце ожидают хорошие продажи.

Президент улыбнулся.

– Кстати, мне тут мысль пришла по поводу твоей статьи. Помнишь? Эти частотные генераторы, о которых там говорилось. Они ведь реально существовали. Кто-то их эксплуатировал. Результаты были. Не могли же они исчезнуть бесследно – такая большая работа проведена, и вдруг пустота. Возможно, остались люди: конструкторы, специалисты-частотники. Вдруг кто-то эти установки прячет. Хочу, понимаешь, реанимировать это направление. Познакомиться с кем-нибудь из авторитетной науки – с теми, кто занимался этими исследованиями. Время, сам видишь, с Верховным Советом, тревожное. Оппозиция и все такое. Понимаешь, о чем толкую? Чтобы управлять электоратом, мне нужны не только войска, но и научная поддержка с частотой десять герц. Чтобы никто не сомневался в шоковой терапии и приватизации. Тебе, как своему доверенному человеку и соавтору, поручаю найти мне нужного человека. Если потребуется помощь – действуй через приемную от моего имени. Я предупрежу секретаря. Если будет трудно – звони. И не болтай никому.

На этом встреча завершилась

Глава 5. Пропажа

Генералу Соколову снился сон.

Падал снег и стоял лютый мороз. Его везли на лафете 120-мм орудия на кладбище, забыв проверить давление в шинах, отчего те спустились, и лафет подпрыгивал, гремел дисками, корябая булыжник. За лафетом, склонив головы и ехидно улыбаясь исподлобья, шли недруги из министерства обороны. Семен Иваныч пытался крикнуть офицеру, ведущему лошадь под уздцы, чтобы тот повернул процессию домой, но звука почему-то не было. Генерал беззвучно двигал синими губами. К своему ужасу, он увидел, что руки его были связаны импортным скотчем с трафаретным оттиском Джорджа Вашингтона. На ногах красовались любимые домашние красные тапочки с серпом, молотом и надписью «СССР».

Скорбные звуки траурного марша с киксами, хрипами и плевками вонзались в душу. «Неужели это происходит со мной?» – думал он. Одна лошадь впереди, почуяв пробудившееся тело, вдруг задергалась и нервно затрясла головой. По округе разнесся звон колокольчика, прикрепленного к узде.

Генерал открыл глаза. Домашний телефон натужно надрывался. Звонил взволнованный главврач Коновалов. Дрожащим голосом он доложил, что его приемный сын полковник Роман Соколов, находящийся на сохранении в госпитале после тяжелейшего ранения, пропал. Семен Иванович нервно сглотнул слюну, сел на кровати, еле соображая, и свесил ноги. Звуки траурного марша все еще гремели в голове. Трубку он держал у уха и слышал на том конце все пространственные вздохи и покашливания главврача.

– Ну! – выдавил он, не до конца понимая, что же произошло.

Коновалов был краток. Утром, в воскресенье, пришли санитары забрать тело и обмундирование умершего, как им было велено ранее, а тела не оказалось. Медсестра Наталья Пташкина рассказала историю, как она билась и не могла ни до кого дозвониться – отделение бросить тоже не могла. С ее слов, где-то за полночь в палату к безнадежному проник неизвестный в балаклаве. Между ним и безнадежным полковником Романом Соколовым завязалась драка. Сначала они дрались в палате, громя мебель и опрокидывая капельницы, потом переместились в коридор – и разбежались. Еще раньше, по утверждению взволнованной медсестры, она разговаривала с Романом Соколовым: тот ее успокаивал, предлагал воды и делал зарядку.

Коновалов доложил, что прибыл в отделение сразу, как только ему сообщили о происшествии. В палате он обнаружил полное отсутствие безнадежного, поломанные аппараты, разбросанные инструменты, битое стекло и капли крови на полу. Из всего сказанного в память генерала особо врезались слова «отсутствие безнадежного».

Генерал долго молчал, собираясь с мыслями, потом выругался.

– Ты вчера пил?

– Никак нет!

– Ты же говорил, что он живой труп?

– Виноват, товарищ генерал! – дрогнул голосом Коновалов. – Не предполагал, что оживление возможно. Сам в это не могу поверить.

– Жаль, послушал я тебя, не оставил ему пистолет. Сейчас, наверное, ходит где-нибудь, бедолага, суицид ищет.

– Мы следователя вызвали.

– Зачем? – рявкнул генерал в гневе.

– Так драка же была, приборы побили, человек пропал.

– Ты что, дурак? Ты что панику наводишь?

– Виноват!

– Я тебе что сказал, операция секретная. Жди меня. Следователя выпроводи немедля, чтоб не мешал. Санитаров оставь. И медсестру тоже. Я с ними сам поговорю. И не болтай там лишнего.

– Есть!

Соколов накинул халат и прошел на кухню. Налил и выпил рюмку коньяка, закурил и позвонил адъютанту.

– Почему молчишь?

– Виноват, товарищ генерал, не хотел будить вас раньше времени. Похороны отменяются. Операция сорвалась. Ваш сын оказал активное сопротивление к «обнулению». Он вовсе не безнадежный, как оказалось, а наоборот. Не знаю, чем его лечили, но кулак у него чугунный. Так меня отделал, никакая присыпка не берет. Готов выдвинуться и доложить детали.

– Выдвигайся! А то там переполох. Следователь приехал, дело завели зачем-то.

– Есть!

Адъютант Серенький встретил командира возле машины. Лицо у него было в кровоподтеках и ссадинах, с синяком под глазом, не считая ушибов на теле. Глаз дергался и раздражал, поэтому Семен Иванович разрешил ему находиться в темных очках. В машине Серенький рассказал о ночном приключении: как Роман схватил его своим железным хватом. Сила у генеральского сына оказалась даже по меркам натренированного адъютанта невероятной. Завязалась борьба, потом драка. Роман гнул его в бараний рог со всех сторон, мял и ломал. По всему чувствовалось – намерение у него было замочить противника. Адъютант чудом извернулся и еле ноги унес. Где сейчас находится Роман, ему неизвестно. Для отчетности он обзвонил все морги – безрезультатно.

– Твое лицо кто-нибудь видел? – Соколов заметил, как Серенький скрывал боль в теле.

– Не уверен

Генерал не любил таких слов и нахмурился. Адъютант тут же поправился:

– Виноват! Никак нет! Я в чулке был. И перчатках.

Оба немного подумали.

– Давай обождем, – сказал генерал. – Время есть. Завтра, если что, я в МУР позвоню.

На том и порешили. Генерал Соколов скомандовал, и машина понеслась в госпиталь.

К этому времени в палате все уже убрали и вымыли полы. Семен Иванович выслушал доклады. Медсестра Пташкина после смены, многочисленных расспросов главврача и следователя серьезно устала. Она уже ничего не соображала, говорила сбивчиво и путала факты. Ее отправили домой. Санитары тоже не сказали ничего нового – их тоже отпустили. Главврач Коновалов выпроводил наследивший сапогами наряд милиции, сославшись на стерильность. Но дотошный следователь Степан Козлов проявил озабоченность и составил протокол. Он сказал, что посоветуется с руководством, как оформить вызов. Возможно, завтра придет за деталями, так как исчезло тело Героя России, а не простого человека. И вообще, в этом деле много неясного. На этом утренняя суматоха в госпитале закончилась.

Остаток дня Семен Иванович чувствовал себя неважно. Гудела голова – то ли от погоды, то ли от сигарет, то ли от траурного марша, не покидавшего ее. Сам он не разобрал. Коньяк не помог, водка тоже. Он выпил две таблетки нурофена, и голову вроде немного отпустило, но тут же зажгло во рту – начала донимать изжога. В животе урчало, появилась чертова одышка. В течение дня он не отвечал на звонки и был раздражен. Несколько раз адъютант Серенький докладывал о звонившей жене, но генерал отмахивался: «Скажи, что на совещании».

Потом действительно пришлось ехать на секретное совещание в Кремль. Вопрос не праздный – близился час «Х», штурм Белого дома. Необходимо было согласовать взаимодействие всех служб. Об обстановке вокруг Верховного Совета докладывал его кореш по академии министр внутренних дел генерал-полковник Виктор Федорович Еремкин. Следующим шел министр обороны Павел Сергеевич Грач, с народным погонялом «Паша Мерседес». Потом командир группы «Альфа». Все поклялись разогнать смутьянов, засевших в Белом доме. В процессе клятв от общей духоты и усталости Семен Иванович задремал и чуть было не испортил свою репутацию. В последний момент ему удалось удержаться на стуле.

Ближе к вечеру освободился и вернулся домой на Берсеневскую набережную. Увесистый сталинский лифт с художественной ковкой поднял его на этаж, а в дверях встретила улыбчивая жена Елизавета Андреевна, вся в духах и платке, и – жизнерадостный, совершенно живой, в смысле здоровый и сильный, в новом похоронном мундире со звездой Героя на груди – его приемный сын полковник Роман Соколов.

Семен Иванович замер в дверях, разинув рот от удивления. Изжога испарилась, траурный марш тоже – он не верил собственным глазам.

– Батя! – Роман радостно обнял ошарашенного отца, приподнял и с легкостью перенес через порог. Вес генерала его не смутил и неудобств не доставил. Елизавета Андреевна тут же засуетилась на кухне, накрыв на стол и причитая от наступившего счастья:

– Видишь, Семушка, вылечили нашего ребеночка. Радость-то какая! Говорила я тебе – есть все-таки Бог на Земле.

Генерал Соколов медленно приходил в чувство от внезапного онейроидного состояния. Живой сын, которого он совсем недавно видел в безнадежном состоянии, стоял перед ним и вызывал противоречивые чувства. Ему надо было все осмыслить и принять внезапный факт неотвратимой реальности. Находясь под когнитивной анестезией, он безучастно позволил себя раздеть, сунул ноги в подставленные тапки и, шатаясь от тумана в голове, в сопровождении сына проследовал на кухню. Елизавета Андреевна наготовила от души. Кухня пахла закуской, соленьями и пестрела всеми цветами съестного счастья. В центре стола красовался коньяк.

Веселый энергичный сын сидел напротив отца и рассказывал о своих злоключениях и целительном воскрешении. Генерала Соколова окутывал незаметный магический эфир, недоступный земному обществу. Он менял структуру восприятия и доверия генерала.

Так уж получилось – родных детей у Соколовых не было. Тридцать пять лет назад они взяли веселого малыша из детского дома и довели его до звания. Радость стариков протянулась на всю жизнь. Об остальном они даже не задумывались.

Через пару часов Семен Иванович знал про сына все! Он обнаружил в Романе удивительную философию, поразительную эрудицию и убедительную манеру изложения. Война отразилась на нем самым что ни на есть кандидатским минимумом. Живым словом Роман описал конфликт с адъютантом, который оказался вовсе и не конфликтом, а просто силовым недопониманием двух офицеров, отстаивающих добро с помощью благородного насилия. Подумаешь, повздорили два мужика, не разобравшись в обстановке! Оба, кстати, делали по всем меркам доброе дело: один спасал человека от прозябания на овощной грядке, другой сохранял собственную жизнь.

Роман рассказал, как он, уже выздоровевший к тому времени, отдыхал на кровати. И вдруг в палату проник незнакомец в криминально натянутом на голову чулке и с сумой. Его намерение по всему выглядело некрасиво. Произошел конфликт не по злому умыслу, а по незнанию сложившихся обстоятельств. Немного намусорили – но не навсегда же. Теперь, когда все праздничным образом выяснилось, он ни в коем разе не держит на адъютанта Серенького зла. И давно его простил, даже готов пожать ему руку от всей выздоровевшей души.

Далеко за полночь, красный и хмельной от водки, в подтяжках на голое тело, гвардейский генерал Семен Иванович Соколов в обнимку с приемным сыном тянули любимую Чапаевым песню про черного ворона, ищущего в тревожной степи, кем бы поживиться. Елизавета Андреевна давно ушла спать. А Роман, по настоянию отца, возвращался к чудеснейшему исцелению во славу русского оружия.

Он поведал, какое волшебное действие оказало на него слово Божие священника, молившегося над ним, и иглотерапия китайцев, два месяца безрезультатно коловших его – и выдворенных за это. И вот теперь оказалось, что молитвы и иглотерапия волшебным образом проявили свой оздоровительный эффект, хоть и с запозданием. Выходит, зря отругали китайцев – сработала восточная медицина.

При этих словах Роман, уже в который раз за этот вечер, показал осоловелому от сумасшедшего дня отцу самый сложный элемент задорной моисеевской присядки – когда ноги попеременно отрываются от пола. После литра коньяка этот элемент практически не удавалось выполнить ни одному танцору. Но Роман справлялся с улыбкой, приседал и скакал вокруг стола, не испытывая при этом никаких затруднений.

«Вот что значит боевой офицер! – любовался им отец. – Есть кому оставить дело».

Тут он вспомнил о топляке для дачи. К нему приклеился президент России, а дальше Серпуховской полк и антитеррористические ученья. И сразу родилось решение, беспокоившее его все эти дни: кому доверить командование вверенными войсками? Кто мог бы по-родственному организовать финансовую схему?

«Молодец, сынок, – подумал улетающий в беспамятство генерал, – порадовал отца – выздоровел кстати».

Глава 6. Реконвалесценция

Утром генералу Соколову стало плохо. Сказалась ночная попойка, жирная закуска и бесшабашное курение – дернулась кардиограмма. Пришлось вызывать скорую и снова ехать в госпиталь к нерешительному полковнику Коновалову.

Бледного, но довольного Семена Ивановича определили в ту самую палату, где недавно лежал его сын. Воткнули катетер, поставили капельницу, прилепили датчики. Он хоть и был нездоров сердцем, зато душа его пела. Роман все время был рядом и своей энергией заряжал окружающих. Все, кто ранее его видел неподвижным, поначалу шарахались от него в испуге, затем таращились во все глаза. Раненые безрукие молились, безногие крестились.

Растерянному главврачу Коновалову, в благодарность за организованную для отца палату, Роман Соколов от души пожал руку. От каменной десницы «безнадежного» Коновалов ахнул, привстал на цыпочки – и у него тут же началось головокружение. Хватка у Романа Соколова оказалась нечеловеческой. Охваченный недобрым предчувствием, он запаниковал, активно тер руку и восстанавливал кровоток. Роман в это время вежливо и настоятельно доносил ему слова благодарности: все же главврач, а не санитар какой-нибудь.

Незаурядными способностями, покладистым характером и вихревым организационным нравом Роман навел порядок в умах всех знакомых в госпитале – особенно тех, кто знал его или по каким-то причинам мог быть причастен к его недомоганию. Он тактично помирился с побитым адъютантом Сереньким, поздоровался и пошутил с сестрами милосердия и оценил обстановку в госпитале в общем.

После крепкого рукопожатия главврач Коновалов ответственно озаботился только одной практичной мыслью: как грамотно документально оформить выздоровление генеральского сына. Что писать в исходных документах после года бессознательного пребывания в госпитале? Неопределенность пугала его в большей степени. Росчерком пера ему предстояло превратить безнадежного пациента в полностью дееспособного. Другими словами, требовалось составить положительный эпикриз. К подобной самостоятельной процедуре главврач был не готов. Ему, как и любому зависимому от службы человеку, нужны были гарантии в виде коллективной ответственности.

Не теряя времени, он тут же обратился к генералу Соколову:

– Семен Иванович, разрешите!

– Что у тебя?

– Хорошо, что вы попали ко мне, то есть... Виноват! Это плохо, но хорошо, что мы можем спокойно обсудить один вопрос.

– Ну? – Генерал мял подушку и устраивался поудобнее.

– Я по поводу Романа Семеновича. Надо же его выписать. Оформить документы. Снять с него статус безнадежного, чтобы он мог продолжать службу.

– Так выписывай! Я его как раз на этой неделе к себе на должность перевожу.

– Необходим консилиум.

– Зачем?

– Врачебное заключение. Таков порядок: бухгалтерия, снятие с довольствия.

– Хорошо! Только не затягивай. Делай, пока я здесь нахожусь, заодно послушаю, как медицина оправдается.

На том и порешили. В спешном порядке главврач Коновалов обзвонил авторитетных коллег и созвал срочный консилиум.

На следующий день Роман прибыл в означенный час в госпиталь, где в зале физиотерапии собралась представительная комиссия. На комфортном инвалидном кресле прикатили генерала Соколова, благополучно проведшего ночь в палате сына. Он занял место так, чтобы видеть всех участников процесса.

Главврач Коновалов торжественно зачитал созванным членам комиссии удручающий эпикриз раненого. И эпикриз этот был далек от реальности и абсолютно не соответствовал состоянию безнадежного пациента. Ни о каких «двигательных расстройствах» или «выпадении функций иннервируемых мышц» не было и речи.

Обожженное лицо, шрамы, задранное веко, выпученный глаз – все это имелось. Надо признать, выглядело жутковато. Но пациент ходил, приседал, прыгал, отжимался и подтягивался. Делал все по несколько раз без видимых усилий. Когда, наконец, Роман успокоился и сел на табурет, озадаченные члены комиссии начали в задумчивости вставать, ходить вокруг и трогать его за конечности. Они щупали худощавое тело Романа и со знанием дела давили пальцами на плоские бицепсы и трицепсы.

Профессор Леонид Ерофеич Рукосуев, член-корреспондент Академии наук, без труда нашел пульс пациента и со знанием дела заглянул в глазное яблоко. Он вообще усомнился, что эпикриз принадлежал именно Роману.

– Антон Антонович, – обратился он к профессору Капелюшкину, одному из авторов безнадежного диагноза, – может, вы ошиблись? Знаете, на меня тоже иногда находит затмение.

– Я вас попрошу, профессор! – занервничал Капелюшкин.

– Ну тогда объясните, – сказал невозмутимый Рукосуев, – что все это значит?

– Не знаю! – Капелюшкин обиженно отвернулся.

– Я тут не вижу никаких отклонений, – продолжал Рукосуев. – Травма внешне серьезная, подтверждаю. Но наблюдаю полную реконвалесценцию. Как еще назвать это состояние?

Капелюшкин вскочил и возбужденно обошел Романа. Он осторожно притронулся к бледному телу и осмотрел затянувшееся ранение на черепе. После чего засунул палец за пуговицу халата и спросил: