Полковник из комы

– Но

– Молчать! – Соколов грохнул кулаком по столу.

– .

– Он же сын мой, понимаешь, сын

– Виноват!

– Во-о-от...

Раскрасневшийся Семен Иванович покладисто добавил:

– Реши вопрос по-тихому, а я тебя прикрою.

– Я – Коновалов решительно замотал головой. – Такие вещи не имею права... За это трибунал полагается

Генерал зло посмотрел на главврача.

– Хочешь дальше мучить героя?

Коновалов встал и поправил халат:

– Тогда попрошу в письменной форме.

Генерал Соколов оторопел. Он даже мысленно не мог представить, как может выглядеть такой приказ. Он прицелился в испуганные глаза Коновалова, и они сказали ему о многом. Прежде всего он увидел в них службистский страх и понял: главврач был мирным человеком и находился совершенно на другом конце от армии. Приказывать ему было бесполезно, а в таком щекотливом деле между участниками должно быть полное взаимопонимание. Тут нужен особый склад ума, свободный от условностей, другими словами, нужен был продвинутый человек.

– Разрешите, товарищ генерал! – снова влез адъютант, лицо которого отражало, пожалуй, даже некоторую усталость от услышанного.

– Ну?

– Я сам все сделаю и помогу вашему сыну достойно покинуть этот мир. От полковника Коновалова требуется только одно – не мешать.

Соколов с интересом посмотрел на адъютанта.

– Докладывай!

– Зная вашу проблему, я заранее поинтересовался в интернете этой процедурой. Пять граммов тиопентала натрия, павулон и хлорид калия для остановки сердца. В субботу в двенадцать ночи, когда все стихнет, я приду и сделаю пару уколов. К утру в воскресенье с телом уже можно будет работать: марафет, одежда, гроб, траурный зал. К этому моменту, с вашего разрешения, можно будет все и соорганизовать. Если прикажете, контроль за подготовкой похорон тоже возьму на себя. – Закончил свое выступление адъютант еще более неожиданно: – Если товарищу полковнику, конечно, не нужны будут органы для трансплантации.

Последние слова Семену Ивановичу не понравились, он их забраковал и отбросил, а основной мыслью проникся. Адъютант-то у него толковый. Даже слишком. В остальном все одобрил.

Главврач Коновалов слушал выступление адъютанта с открытым ртом. Ему показалось, что он смотрит кино: так пигмеи реагировали на всплески весел конкистадоров. Но больше всего его напугала реакция генерала.

– Добро! – хлопнул себя по коленке Семен Иванович, встал и тяжелой поступью направился к выходу. Но у самой двери вдруг обернулся и сощурился на Коновалова.

– Давай дадим Герою достойно уйти. Это будет гуманно.

Из госпиталя генерал Соколов направился в Кремль.

Глава 2. Бунтарская феня

В семнадцатом веке в английском королевстве вороны обзавелись символом крепости власти. С тех пор и по сей день персонал Тауэра заботился о них в соответствии с традициями: кормил и поил. В Кремле тоже были синантропные вороны, но им свой обед приходилось добывать в бою, и драться за него, и шуметь.

Когда с кухни выходил человек к помойке, самый шустрый хватал кусок и взмывал ввысь. Серая братва на небесах окружала его, и начиналась драка. Перья, пух и помет летели вниз и пачкали машины президентского кортежа, а заодно и пуленепробиваемые окна рабочего кабинета президента России. От этого отраженные в стеклах роскошь, символизм и величие двуглавого орла меркли. В природе такой птицы не существовало, но, как говорится, у России свои отражения.

В самом президентском кабинете практически всегда было тихо. Кондиционер бесшумно игрался тяжелыми шторами. В углу увесисто цокал маятник напольных часов. Радио приглушенно доносило депутатские призывы из зала Верховного Совета. Шла трансляция очередного заседания противников исполнительной власти и президентской экономической реформы под названием «шоковая терапия». Главу государства обвиняли в беспорядках первого мая, целью которых, по мнению депутатов, являлось введение чрезвычайных мер и свертывание демократических свобод. Президент слушал летевшие из приемника обидные слова и размышлял самым что ни на есть классическим образом: «Что делать?»

Два года назад он залез на танк и показал миру викторию. И крикнул: «Берите самостоятельности столько, сколько хотите!» После большевиков население страны уменьшилось наполовину, никто и не ожидал услышать такое. За такие слова в древние времена посадили бы на кол, а в девяносто первом году народ его обожал. Люди радовались при встречах: хватали за полы пиджака, встречали цветами, шампанским, дарили скакунов и баранов. Взамен просили только «свободу слова». Два простеньких словечка за самую большую и богатую страну в мире с неисчислимыми богатствами. Президентский призыв тут же пошел гулять по городам и весям и заразил народы независимостью.

Так вода ломала лед на реке, ураган сносил города, нефть срывала задвижки, лава портила пейзаж. Люди поверили ему и предоставили кредит доверия на два года для стабилизации обстановки в стране, как он и просил. Ему бы знать, что со времен Древнего Рима завелась устойчивая примета: когда толпа неистово несет тебя на трон – жди неприятностей!

Прошло немного времени, и все пошло прахом – пропала народная любовь. Недавние сторонники организовали фронду и объявили импичмент. Помилованные участники ГКЧП в отсутствие люстрации организовали двоевластие и обозвали его преступником. Раскололи общество на два лагеря. Споры между коммунистами и демократами не умолкали даже в дымном тумане кремлевских уборных, где курили до одури и посинения, а окурки под ногами шелестели, как галька на пляже.

Съезды стали напоминать средневековый балаган с цыганским размахом, перетекавший из Кремля в гостиницу «Россия», где за счет народа проживали депутаты. Шаркающий поток доярок, племенных изготовителей, рабочих и профсоюзных активистов, назначенных законодателями, истоптал в колею булыжник на Васильевском спуске. Общество трясло от предчувствия того страшного и беспощадного бунта, который за тысячелетнюю историю человечества снес не одного правителя. Ответная волна негодования, организованная депутатами, образовала разрушительное цунами для исполнительной власти. Народу не понравилась приватизация, ваучеризация, монетизация, либерализация, финансовые пирамиды и залоговые аукционы.

Девственной экономикой страны овладел первобытный рынок, в котором частная собственность осталась предметом презрения. Сознание со скрипом перестраивалось с общественного на личное производство. Новый строй гарантировал населению собственность, но пока без должного оформления. Права эти были примерно такие же, как у Робинзона Крузо на окружавший его океан. От этого в голове неподготовленного к рынку пролетария все смешалось. Капитализм превратился в нечто аморфное, которому никто так и не придумал название в последующие десятилетия. И как результат, деформировалась главная ценность общества – отношение человека к человеку.

Свобода слова перевернулась и встала для всех другим боком – и оказалась страшнее революции. С ней нельзя было договориться, с ней можно было только считаться. Она мозолила глаз в личном, общественном, государственном. Она была – страшно подумать! – неподкупна. Желание народа сделать что-то вопреки запросам власти оказалось открытием для главного бунтаря, в прошлом первого секретаря МГК КПСС, – первого Президента России.

От этих беспокойных мыслей у главы государства пропал сон – ужасная вещь. Ночи напролет он слонялся по резиденции и смущал дремлющую охрану, проверял посты и сигнализацию. На месте ли белый гриб, сдуру вылезший у самого входа в Горках-9 и полюбившийся внуку, и теперь специально охраняемый?

Работая с документами, президент не переставал думать о своей любимой России. Вечером за ужином в кругу семьи глубоко переживал, не чувствуя вкуса еды. С членами семьи ему не было смысла лукавить, тут он говорил откровенно. Его тревоге все внимали с интересом. Дочка подсказывала: «Посоветуйся с Абрамычем», зять предлагал «лучше с Абрамычем и с Борисычем», жена успокаивала: «Лучше подумай хорошенько!»

От дум и переживаний у главы государства зачесался нос. Он нажал кнопку, и через мгновенье явилась сотрудница с накачанными бедрами и знанием приемов. Она поставила поднос и удалилась. Он проводил ее липким взглядом до двери. Сладенькое ему было противопоказано – сердце. Он опрокинул рюмку и подумал: «Эх, был бы под рукой какой оркестр, я бы подправил в нем пару нот». В отличие от «веселого зяблика» Эйнштейна, как он сам себя именовал, не носившего носков и игравшего на скрипке, у президента России и носки были, и на деревянных ложках он играл регулярно, а все равно удача отвернулась от него.

Часы в углу кабинета увесисто ударили бронзой и обозначили ровный час. Он снял трубку связи с секретарем:

– Запускай генерала Соколова!

Дверь отворилась, и в кабинет вошел ЛГП – любимый генерал президента. В этот момент за окном пронеслась крикливая стая ворон. Генерал Соколов мельком взглянул на окно и подумал об авиации. За прошедший год на это ведомство выпала нелегкая доля. Самолеты падали с небес, как осенняя листва, и парадокс теснил логику по всем направлениям. Подумать только, в самой богатой нефтяной державе мира все время не хватало топлива для машин. Министр отбросил внезапно посетившие его проблемы чужого ведомства, подобострастно поздоровался с шефом и сел в кресло.

Хозяин кабинета выглядел измученным бессонницей. Верховный Совет буквально испытывал его на излом, принимая одно за другим решения по приватизации, финансам и бюджету, противоречащие его курсу. Радиоволны из Верховного Совета не давали ему покоя, – по всему чувствовалось: обстановка в стране накалялась и требовала скорейшего разрешения.

Президент кисло улыбнулся и выключил приемник. Единственным генералом, всегда вселявшим в него уверенность своим воинственным видом и умом, являлся министр ГКЧО генерал-полковник Семен Соколов. Об этом шеф не говорил, но Семен Иванович это чувствовал. Только с ним президент говорил на «ты», а значит, чувствовал себя в безопасности. Только с ним вел доверительные беседы и говорил о сокровенном. Это дорого стоило.

Хозяин кабинета тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла.

– Слышал? Импичмент мне готовят, – пожаловался он. – Беловежские соглашения проклинают и шоковая терапия им уже не нравится, а как по-другому частную собственность меж людей внедрить? Я пытался, понимаешь, мирно с ними договориться. Так они считают, что я развалил Союз, и затребовали по миллиону долларов на каждого депутата. Представляешь? Тогда, говорят, пойдем на уступки.

– А вы не соглашайтесь, – аккуратно вставил Семен Иванович.

– Я и не согласился. Я же – демократ! Родиной не торгую. Если так дело пойдет дальше, придется свет и канализацию им отключать. Пусть в темноте сидят, без сортира, а то, понимаешь, улицу вздумали подбивать к беспорядкам: «Фронт национального спасения», «Трудовая Россия», «Российский общенародный союз» – повылезали из всех дыр. Мало мне КПРФ? – Президент расстроенно покачал головой. – Надо было люстрацию вводить, как просила Галя Старовойтова, не послушал ее: думал, одумаются. Все же в партии вместе столько лет состояли. Теперь вот жалею. Агенты из Белого дома сообщают, что они уже и оружие из Приднестровья завезли. Как тебе такое? К чему-то серьезному готовятся. Я по этому поводу с командиром «Альфы» переговорил. Если не прекратят мутить воду, придется их оттуда выселять.

– Правильное решение! – одобрил Семен Иванович. – «Альфа» разнесет их к чертовой матери.

– Как сказать! Командир «Альфы» тоже, понимаешь, заартачился. Говорит, если дело дойдет до стрельбы и взрывов, без письменного приказа действовать не будет. Не хочет подставляться, вдруг жертвы будут среди депутатов, на чей счет отнести? Со всех сторон обложили. Не на кого положиться.

– Не расстраивайтесь! За вас свердловчане, пермяки, театр «Современник», в крайнем случае, можете положиться на меня и мое ведомство. Оно, правда, маловато, но бойцы у меня крепкие, вас любят – горой за вас встанут.

– Уверен?

– Так точно! Вне всяких сомнений.

Президент немного вдохновился и расправил морщины на лице. Квадратный образ генерала в зеленом мундире с бородавкой на сизом носу стал ему милее.

– Надо тебе, Семен Иванович, понимашь, брать силовые функции на себя. Мне нужна надежная поддержка, без вопросов и ненужных отказов.

Семен Иванович тут же артистично застонал.

– Мне бы личный состав пополнить. Я как раз подготовил вам обоснование на перевод Серпуховского полка из Минобороны в мое ведомство. Там же в районе можно и ученья провести, так сказать, с одновременным переводом. Удобно и шума меньше будет – решим сразу несколько задач.

– Хм! Интересная мысль. Хорошо – планируй! Так и быть, я тебе от Грача полк отрежу для пополнения, а ты определись с местом и с бюджетом. Тут ты прав, где-нибудь рядом, чтобы войска не двигать на большие расстояния. Назови это «специальными антитеррористическими учениями». Так в предложении на мое имя и напиши.

– Есть!

Президент вновь страдальчески покачал головой, вероятно, вспомнив терзавшие его мысли.

– Представляешь, обвинили меня в пособничестве внешнему врагу и разрушении вооруженных сил в интересах международного сообщества. Они для этого даже кворум изменили с трех четвертей на половину, чтобы усердней палки мне в колеса вставлять. Мои юристы говорят, по конституции законно. А нашу конституцию ты знаешь, – она, как птица на гербе, во все стороны смотрит. Как с таким законом демократию построить?

– Да вы не слушайте их, – подбодрил окрыленный Семен Иванович. – Государство только на ноги встает, оттого в нем и царит еще раздрай. Ничего толком не утрамбовано, вот они воду и мутят. Что они могут? Достать клише из советской конституции? Рынок с вами, а ему советчики не нужны. Вы – первый человек в стране, да чего там в стране – в мире! Кто еще такую махину развернул бы на сто восемьдесят градусов. А Конституцию тихонько подправьте, и спорам сразу придет конец.

– Интересная мысль! Мне как раз недавно об этом подумалось. Ладно, давай докладывай, что у тебя там по текущим вопросам?

Министр ГКЧО раскрыл папочку и, заглядывая в нее, начал излагать вопросы ведомства, но уже применительно к состоявшейся только что беседе.

Откровенно говоря, не это занимало генерала Соколова. Строительство собственной дачи – вот какой вопрос поглощал его с головой. Новые виды асфальтовой дранки для крыши и немецкая автономная канализация с живыми бактериями, превращавшими фекалии и мочу в безопасную воду для окружающей среды.

Семен Иванович радовался от одной только мысли, что из сибирской тайги, в которой по подсчетам историков за время Советской власти сгинула десятая часть населения, уже паковали многолетний топляк из лиственницы для его трехэтажного сруба на Рублевке.

Дело было за малым.

Глава 3. Явление

Внеземной магический ветерок свободы, наконец, нашел свою цель и собрал черные тучи над Москвой.

Вечером в субботу разразилась гроза. Ливень штурмовал городские дороги и отчаянно гремел железом крыш. Захотелось спать, и отделение нейрохирургии Центрального клинического госпиталя имени Мандрыка погрузилось в сон.

На дежурство заступила медсестра Наталья Пташкина, девушка внимательная и трудолюбивая. Она оставила для проветривания форточку в коридоре, поставила уколы больным, раздала таблетки, сделала перевязки и все по расписанию. В одиннадцать приглушила свет – в результате сразу стало интимно, - села за пост и прислушалась.

Высоко в небе гремели раскаты грома. Тишину в палатах нарушал кашель и храп. В конце коридора лениво поскрипывала дверь туалета. Наташа удобно устроилась и начала заполнять журнал, тщательно выписывая названия препаратов и фамилии поступивших раненых. Ее мысли были о предстоящем замужестве с прапорщиком Львом Рыковым, служившим в связном подразделении специального ведомства ГКЧО, и от которого она уже носила ребеночка, хотя об этом еще не догадывалась.

Случай свел их в госпитале. Рыков лежал с легким ранением после командировки в горячую точку. Сначала она за ним ухаживала, потом он за ней, и... ей понравилось. Он поглаживал ее и обнимал, поправлял волосы и целовал, а когда они выходили на крыльцо покурить, то всегда предлагал огонек. Через пару дней в сестринской они совокупились. Рыков налетел, как ураган, и пока бедствие продолжалось, Наташа не могла взять в толк – откуда в нем столько сил, он ведь еще очень слабый.

До Рыкова у нее, конечно, были ребята, но в сравнении со Львом это были несмышленые крольчата. Без опыта и вожаковитости: потели, сопели, частили, говорили глупости. Не было в них уверенности в своей правоте, не было паровозной мощи и сногсшибательного напора. Рыков, в ее представлении, был могучим авианосцем, уверенно раздвинувшим океанскую плоть и овладевшим всей ее глубиной. Истинным героем ее романа. От этого она была счастлива.

После знакомства с ним все у нее сразу заладилось и дома, и на работе. И третьего дня, идя после смены по Калининскому проспекту, она вдруг нашла сто долларов, отчего сразу возник сравнительный образ: раньше так ее никто не любил.

На дежурном пульте вдруг вспыхнула красная лампочка. Наташа поспешила в палату, где лежал безнадежный полковник Роман Соколов. В палате было темно. Это обстоятельство немного смутило ее, потому как полчаса назад, проверяя помещение, она оставила ночник включенным. Она щелкнула тумблером, создав приглушенный тон, и огляделась. Полковник лежал, как и прежде, с выпученным глазом и улыбкой на устах, какая бывает только у людей с нестандартным мышлением. В его образе было что-то рыбное.

Наташа поправила ему подушку, сдвинула со лба копну рыжих волос и случайно коснулась шрама на виске. В связках шрама вдруг появилось движение, впадины и изгибы виска налились кровью. Она подумала, что ему сильно повезло с таким ранением, раз он остался жить. Она не догадалась, что это было настоящим чудом. Если бы она была опытным врачом, то записала бы в журнале с точностью до секунды об этом удивительном событии – положительная реакция от соприкосновения. И, возможно, уберегла бы себя от последующего стресса, но Наташа увлеклась, трогая ранение, провоцируя тем самым редкое явление. О нем она не забудет до самой смерти. Будет рассказывать подругам и убеждать, что это правда, но ей никто не поверит. Мало того, подружки подумают, что она слегка отстранилась от реальности.

– Прекратите! – прозвучал тяжелый голос сразу со всех сторон.

Никогда еще в жизни Наташа не испытывала утробный страх – когда тело хочет вмиг освободиться сразу от всего. Сознание ее заголосило, что этого не может быть, но это, увы, было и в некотором роде снова возмутилось.

– Вы же видите реакцию?

– Ой! – Наташа вздрогнула и обернулась.

В палате никого не было, кроме нее и безнадежного. Обстановка была далека от телевизионных розыгрышей. Тем не менее Наташа заглянула за штору и, на всякий случай, под кровать. Хотя, конечно, понимала, что и там никого нет, потому что и быть не могло. И вот тут по ее спине пробежал холодок. Скорая мысль, пришедшая ей на помощь после тщательного обыска полупустой палаты: «Послышалось». Но как проверить? Она закусила губу и почти панически уставилась на полковника – на его вихры, на стянутые обожженной кожей виски, на его трансатлантический взор и гоголевскую ухмылку. Она машинально спросила у лежавшего без сознания человека:

– Это вы сейчас говорили?

С улицы ей ответил дождь барабанной дробью по стеклу, завывание ветра и недовольное покашливание грозы. Раненый был недвижим и глух, как и полагалось безнадежному. Наташа наклонилась и дрожащей рукой потянулась к шраму.

– Вы русских слов не понимаете? – прозвучало прямо над ней.

Руки Пташкиной повисли плетьми, пол выскользнул из-под ног, и она потеряла сознание.

Когда она очнулась, то обнаружила себя лежащей на койке на месте безнадежного. В палате снова было темно. Неоновый свет от уличных фонарей искрил на мокром окне и пропадал в глубине палаты. От этого свечения угадывались контуры человека, сидевшего на стуле. Хватаясь за воздух, Наташа попыталась подняться, чтобы пойти к выходу, но тело ее не слушалось. Ее качало.

– Сядьте! – сказала тень.

Трясущимися руками она ухватилась за спинку кровати, нащупав край матраца, и послушно села. Человек скрипнул стулом и грозно щелкнул суставами. Глаза Пташкиной привыкли к темноте, и перед ней образовался четкий контур безнадежного Романа Соколова. Это позволило ей собрать разлетевшиеся мысли.

– Добрый вечер! – хриплым голосом сказал он.

– Вы кто? – дрожащим голосом спросила Пташкина.

– Как кто? Безнадежный гвардии полковник Роман Соколов. У вас же на табличке написано.

– Как вы вы здесь оказались?

– Что значит как? Доживаю свой век вот уже год. Вы меня и сохраняете. Вы слов своих не помните? – Стул под ним скрипнул, и он выругался. – Черт! С этим сохранением глупость какая-то получается. Более нелепого определения невозможно придумать.

По всему было видно, что скрипучий голос его раздражал, и полковник прокашлялся. Потом произнес более уверенно:

– Почти как с осетриной, сплошная относительность. Такое мог придумать только Эйнштейн, никак не Лобачевский.

– Вы же недвижимый, – вспомнила преамбулу Наташа.

– Теперь мне полегчало, сами видите.

Роман Соколов поднялся и потянулся, потрескивая суставами. Он был облачен в костюм санитара. Чугунной поступью, вонзая ноги в пол, он стал разминать мышцы. Он приблизился к медицинской стойке, налил в стакан воды, осторожно ступая, подошел к Наташе и поставил стакан на тумбочку.

– Выпейте! Пройдет нервный спазм. Не бойтесь, я – человек!

Наташа выпила. Ей стало легче, хотя пальцы рук еще подрагивали. От уверенного голоса полковника у нее пропало беспокойство, и глаза окончательно привыкли к темноте.

– У вас очки черные есть? – поинтересовался безнадежный.

– Нет. А вам зачем?

– Глаз хочу сберечь. Вы перестали смачивать его, как только узнали о моей безнадежности. Почему? Это же плохо для роговицы, а вы, между прочим, клялись Гиппократу.

Наташа виновато опустила глаза:

– На вас разнарядка пришла, – она потерла вспотевшие ладони, – что вы больше не жилец. Я думала, вам уже все равно.

– Эх вы, живого человека решили без глаза оставить?! – Роман Соколов сделал несколько приседаний.

– Простите меня, – слезы покатились по щекам Пташкиной, – я не понимаю, что происходит.

– Зачем вам что-то понимать, дорогуша? Вам латыни не хватает? Радуйтесь жизни и любым ее проявлениям.

– Вы же были безнадежный, а сейчас я не понимаю

С каждой минутой полковник все энергичней размахивал руками, нагибался и приседал. На глазах у Пташкиной он сделал полноценную зарядку, изрядно нагрузив мышцы. Вскоре суставы перестали хрустеть, тело стало подвижным.

– Хотите жизнь провести в сумасшедшем доме? – резко спросил он.

– Нет – разрыдалась Наташа.

– Тогда не спрашивайте. Зашли, убедились, что все в порядке, ушли. Если спросят – не видели и не слышали. После смены идите домой и хорошенько выспитесь. Жить будете долго и счастливо. Скажите, который сейчас час?

Безнадежный был уже вполне человечным, предсказуемым и внимательным. Наташа посмотрела на часы.

– Без пятнадцати двенадцать.

– Так, идите на свое место и не входите сюда. И никуда не звоните, даже если услышите шум в этой палате. И перестаньте курить, вы же беременны.

Наташа в недоумении положила руки на живот.

– Может быть, вам что-нибудь надо? – оживилась она.

– От лекарств меня уже воротит. А вот прожаренный стейк с картошкой я бы сейчас с удовольствием съел, но его у вас нет. Пожалуй, для полного восстановления мне нужен физраствор с инъекцией эфедрина или кардиамина, ну и раствор гипромеллозы. Найдете?

– Сейчас посмотрю

Наташа вернулась с колбой, ампулой и шприцем. Роман Соколов уверенно двигался по палате, приседал и размахивал руками. Тело его крепло.

– Ступайте на пост! Да, безногому из второй палаты дайте обезболивающее. Его колбасит уже битый час.