Ошибка совместимости

Слова застряли комом в горле и не хотели идти дальше. Элин не могла поверить, что правильно расслышала маму. Быстро развернувшись, она кинулась в объятия Алисии и зарыдала навзрыд, а та мягко прижала к себе дочь и начала гладить её по голове. Нежный голос продолжил:

— Милая, послушай. И никому никогда не говори, что я сказала это тебе. В таком месте, как наше, очень легко перепутать безопасное с живым. Особенно если тебя с детства учили, что всё, что не поддаётся расчёту, опасно уже по одному факту своего существования. Но правильное и живое — не одно и то же. Ты не должна идти туда, где будешь несчастна. Иногда безопасность иллюзорна. К сожалению, мы все тут как в ловушке.

Элин слушала маму и не верила своим ушам, а слёзы тем временем лились ручьём. Она никогда бы не подумала, что живёт в одном доме с человеком, который не согласен с системой и верит в другой путь.

— Не говори ничего, детка. Я знаю, как тебе сейчас тяжело. Знаю, как тебя пугает то, что уготовано. Но что, если я скажу тебе, что ты сама вольна выбирать, случится это или нет? Милая, я вижу, как вы с Кайлом смотрите друг на друга. И я ни за что не отобрала бы у своей дочери такое счастье. Наоборот, я готова отдать жизнь, чтобы твои глаза и дальше светились как звёздочки.

— Мама… Если бы я знала, я бы пришла к тебе раньше. Боги, спасибо, что понимаешь меня. Мы вчера с Мирандой и её мамой провернули кое-что, чтобы я могла встретиться с Кайлом, — заговорила Элин, вынырнув из объятий и поспешно вытирая слёзы, — но потом появился Льюис, и всё пошло не так…

— Погоди. Эмма вам помогала? Отец Кайла? Давай по порядку, расскажи всё по порядку, — перебила дочь Алисия.

Элин вздохнула и принялась рассказывать всё с самого начала, а Алисия стояла и слушала, улавливая каждое слово. Они ещё немного постояли у водоёма и, обсудив произошедшее, двинулись обратно к Архиву. Алисия попросила дочь не принимать поспешных решений и пообещала подумать, чем помочь. Томаса они решили вообще не посвящать в это: он — истинное дитя системы, а его братец обязательно вставит свои пять копеек куда не надо.

У входа в Архив Алисия крепко обняла Элин и, поцеловав в щёку, сказала:

— Помни, я всегда с тобой. Заканчивай рабочий день спокойно. Я сегодня немного задержусь, встретимся дома за ужином. Я люблю тебя.

— И я тебя, мам. Спасибо. — Элин чмокнула маму в ответ и поспешила в свой модуль.

После прогулки внутри стало чуть легче. Мысли поутихли, появилась тяжёлая усталость, словно эмоциональный спад напомнил о предыдущей бессонной ночи. Вторая половина дня промчалась вихрем. Когда Элин прибиралась на рабочем месте и прощалась с Мирандой, в коридоре мелькнула тёмная форма сотрудника Службы Пространственного Допуска. По спине сразу прошёл холодок, руки усыпало мурашками. Но он прошёл мимо, даже не задержавшись.

Элин выдохнула.

После смены она решила не идти домой сразу, а отправиться в место, которое всегда отвлекало и успокаивало её. Спустившись по пешеходной линии, она свернула в сектор развития.

Это место всегда немного выбивалось из общей гладкости Конкордии. Здесь всё ещё держались небольшие магазинчики, мастерские, крошечные студии — будто у города, выстроенного по линейке, всё же оставались углы, до которых система не дотянулась с полной охотой. Здания не соответствовали общему стилю и выглядели как вычурные пуговицы на строгой одежде.

Одним из любимых мест Элин был магазинчик мисс Рут. Там она всегда чувствовала себя в своей тарелке. Он был наполнен теплом и удивительными вещицами. Как только Элин переступала порог, вся серость Конкордии исчезала. Каждый раз, бывая там, она задавалась вопросом: почему люди отказались от всего этого? Почему убрали мелочи, которые заполняют пространство светом и наполняют жизнь смыслом?

Магазин Изи Рут стоял почти в самом конце улицы. Пока остальные здания Конкордии тянулись вверх светлыми гладкими фасадами, стеклом и аккуратно встроенной зеленью, дом Рут казался чем-то неуместным, словно уцелевшим из другого времени. Это был небольшой двухэтажный домик с покатой крышей, тёмными стенами и узкими окнами в деревянных рамах. Дерево на фасаде местами потемнело от сырости и ветра, местами его затянул тонкий плющ, который никто не спешил подравнивать до идеальной формы. У крыльца стояли тяжёлые глиняные кашпо с травами, цветами и какими-то странными вьющимися растениями, которых Элин никогда не видела в жилых модулях Вереска.

Над дверью висел маленький колокольчик, звеневший мягко и чуть старомодно, а рядом покачивалась вывеска, написанная от руки — неровно, красиво, с упрямым удовольствием.

Но больше всего Элин вдохновляло то, что Рут жила в этом доме. В Конкордии так не делал никто. Люди жили там, где указала система: в своих кластерах, в своих модулях, внутри уже рассчитанных связей, маршрутов и ритмов. Никому и в голову не приходило всерьёз думать, что можно поселиться отдельно. Но Рут, наверное, просто была исключением. По непонятным причинам ей это было разрешено; другим наверняка отказали бы.

Она жила на втором этаже, над магазином, одна, сама по себе, — и уже одного этого хватало, чтобы половина города называла её городской сумасшедшей. Люди говорили это не со зла, скорее с насмешкой и жадным любопытством. По вечерам на втором этаже загорался тёплый жёлтый свет — совсем не такой, как ровное системное освещение жилых модулей. Иногда окно наверху оставалось приоткрытым, и оттуда тянуло травами, корицей, воском или чем-то печёным. Иногда до улицы доносилась музыка — негромкая, странная, будто из тех времён, когда люди ещё были вольны выбирать сами.

Сама Рут была из тех женщин, на которых невозможно взглянуть мимоходом. В ней всё сразу цепляло взгляд: лицо — подвижное, живое, с тонкими морщинками у глаз, не стёртыми и не спрятанными; волосы — густые, волнистые, тёмно-русые, с выгоревшими прядями. Она то перехватывала их лентой, то кожаным шнурком, то просто кое-как закалывала. На солнце в них проступало золото, в ночи — почти пепел.

Одевалась Рут так, словно Конкордия для неё была просто местом, а не ориентиром выбора. Длинные свободные юбки, многослойные платья, старые жилеты с вышивкой, мягкие кардиганы, тонкие шарфы, серьги разной длины, кольца почти на каждом пальце, браслеты, тихо звеневшие при каждом движении руки. На ней всегда было много украшений, которые тоже отдавали мотивами давних времён, будто каждая подвеска, каждый камень, каждая потёртая ткань что-то значили — пусть даже только для неё самой.

Иногда она напоминала женщину с выцветшей фотографии, найденной в Архиве при разборе очередной партии, иногда — гадалку из материалов, изученных следом. Одним словом, Изи Рут была необычной женщиной.

Особенно запоминались глаза — светлые, внимательные, слишком живые. Рут почти всегда выглядела спокойной, но её взгляд был цепким до неловкости. Она смотрела будто вглубь человека, в самую душу. От этого рядом с ней иногда становилось не по себе — словно она уже увидела в тебе что-то, что тебе самому ещё только предстоит разглядеть.

Говорила Рут тоже иначе, чем все вокруг. В Конкордии люди привыкли разговаривать ровно, по делу, не разбрасываясь лишними эпитетами. Изи, наоборот, словно выбирала слова, которые невозможно уложить в одну прямую линию. Часто говорила загадками — не потому, что хотела отличаться от остальных, а потому, что действительно так думала: намёками, слоями, странными связями. Могла сказать что-то смешное с совершенно серьёзным лицом, могла задать вопрос, после которого человек впадал в ступор и не понимал, откуда Рут владеет такой личной информацией. Могла оборвать разговор на полуслове, если чувствовала, что дальше собеседник должен дойти сам. И при всём этом в ней не было холодного высокомерия — наоборот, живое любопытство, тихая ирония и что-то очень заботливое, почти материнское, с искренним неподдельным интересом.

Магазин у неё был под стать хозяйке. Внутри пахло сухими травами, тёплой свежей выпечкой, воском, землёй после полива, старой бумагой, а иногда — цитрусом или дымом от ароматической палочки. Свет был мягкий, желтоватый, собранный не потолочными полосами, а лампами в тканевых абажурах, свечами под стеклом, низкими бра у стен. Из-за этого казалось, будто время внутри течёт гораздо медленнее, чем снаружи.

Полки из натурального дерева были заставлены вещами, назначение которых не всегда можно было сразу угадать: стеклянными сосудами с мхом, сухими цветами, корнями и ветками; керамическими чашами странной формы; маленькими коробочками из дерева и металла; старыми рамками. В красивых шкафчиках с прозрачными дверцами стояли потёртые книги без системной маркировки, подставки с подвесками, камнями, лентами, колодами карт и какими-то бытовыми мелочами из прошлого, давно утратившими практическую ценность, но почему-то хранимыми с уважением.

У окна висели пучки высушенных трав, у дальней стены стоял длинный стол, на котором Рут то собирала букеты, то перебирала цепочки, то возилась с чем-то ещё. На одной полке мог лежать крошечный механический будильник, рядом — керамическая птичка, чуть дальше — коробка с потемневшими пуговицами, а под ней — серьги из стекла. В этом магазине совсем не чувствовалось товара, будто каждая вещь не продавалась, а ждала, когда кто-то её узнает.

А ещё Изи по вторникам, четвергам и пятницам пекла наивкуснейший хлеб и другую выпечку. Никто не понимал секрета её батонов и булочек, но каждый возвращался за ними снова. Элин чаще многих задумывалась об уникальности этого места и боялась даже предположить, почему Изи Рут разрешено так жить. Казалось, стоит подумать об этом слишком явно — и магазинчик сразу исчезнет, станет чем-то запретным, а больше никто никогда не съест на завтрак самый вкусный хлеб, намазав его джемом.

Интересным было и то, что Рут никогда ничего не навязывала и не пыталась продать. Она могла долго говорить с человеком о какой-нибудь подвеске, а потом махнуть рукой и сказать: «Не твоё. Твоё ещё не дошло». Или, наоборот, без предупреждения сунуть в ладонь сухой цветок, связку трав, стеклянный шарик или кулон в виде полумесяца и заявить, что иногда человеку нужна вещь раньше, чем он сам это поймёт.

В этом и была её особая, почти пугающая притягательность. Рут жила так, будто с самого начала знала: мир не сводится к тем белым линиям, которые нарисовала система. И, наверное, люди чувствовали это рядом с ней. Отсюда и прозвище. Так всегда проще — назвать человека сумасшедшим, чем признать, что в нём есть свобода, которой тебе самому не хватает.

Над дверью привычной ласковой мелодией тихо звякнул колокольчик. Изи Рут сидела за стойкой и перебирала браслеты. Никто не знал точно, сколько ей лет, но навскидку давали около сорока пяти. Рут подняла голову и улыбнулась Элин так, будто давно ждала её.

— Вот и лицо человека, которому нужны маковая булочка и передышка, — сказала она.

Элин невольно усмехнулась.

— У меня всё так плохо с лицом?

— Лицо чудесное, милое дитя. Просто не вовремя уставшее, неожиданно пришедшее, принёсшее тоску.

Элин попыталась переварить сказанное, но слова мисс Рут частенько не складывались в привычную логику. Рут отложила браслеты, встала и протянула Элин ароматную чашку чая, от которой поднимался пар.

— Я почему-то думала, что ты придёшь чуть позже. Он ещё не успел остыть.

— А откуда вы знали, что я приду? Хотя чего я спрашиваю, вы сейчас снова ответите мне как обычно: загадками, которые я не пойму. — Элин улыбнулась и забрала чашку. Она оглядела магазинчик в поисках каких-нибудь изменений, но ничего нового взглядом не нащупала.

— А я как раз нашла сегодня удивительную старую вещь, — сказала Рут таким тоном, будто это касалось Элин напрямую. — Настоящую диковину из прошлого. Хочешь посмотреть?

Не дожидаясь ответа, она достала из-под стойки потёртую коробку бордового цвета, усеянную мелкими звёздами.

— Что это? — спросила Элин.

— Карты Таро.

— Вы серьёзно? Я читала о них как-то в Архиве. Мне было интересно изучить период расцвета гадания, деятельности фокусников и шарлатанства, связанного с магическими шарами, Таро и спиритическими практиками. Этот период пришёлся на вторую половину девятнадцатого века — начало двадцатого. Причин такой яркой вспышки было много, как пишется в материалах, но в итоге всё это разоблачили и доказали, что практики были ложными.

— Совершенно верно, всё это полная чушь, милая, — усмехнулась Рут. — Люди когда-то ужасно любили спрашивать у карт о будущем вместо того, чтобы спросить у себя.

Элин покачала головой.

— Я в такое не верю.

— И прекрасно, — сказала Рут. — Те, кто не верит, обычно вытягивают самые разговорчивые карты.

Она раскрыла коробку и протянула её Элин.

— Давай. Три карты. Не думай слишком долго. Самые важные вещи обычно и так уже лежат у человека в руке, ещё до того, как он понял это или спросил о них.

— Я правда в это не верю, — пробормотала Элин.

— Это даже лучше. Когда человек верит, часто он начинает спорить с тем, что видит. А когда не верит — доставляет мне меньше хлопот.

— Ну и в чём тогда смысл, если вас интересует только один результат? — с прищуром, улыбаясь, спросила Элин.

— Меня интересует? Милая, раз попросила тянуть карты, давай тяни. Чего время моё тратишь? И пей чай, он остынет.

Элин с изумлением посмотрела на собеседницу, не совсем поняв, как та так быстро «перевела стрелки», но всё-таки вытянула три карты и положила их на стол рубашкой вверх. На секунду ей стало неловко, будто она участвует в чём-то детском и нелепом.

Первую карту городская сумасшедшая перевернула медленно. На тёмном фоне высилась башня, рассечённая молнией. Из окон вырывался огонь, вниз летели люди, и весь рисунок был про внезапный конец чего-то, что ещё секунду назад казалось крепким.

— Башня, — тихо сказала Рут. — Ну да. Здесь всё честно.

Она подняла глаза на Элин.

— Когда человеку кажется, что его мир стоит крепко, жизнь иногда бьёт именно в то место, на котором всё держится. Это не мелкая трещина, это слом, разрушение того, что больше не может оставаться прежним. Но это не трагичный конец, милая. Это возможность выбрать другой путь.

Элин ничего не сказала, только нервно оглядела карту и глотнула чай. Весь этот разговор начал казаться ей подозрительным, словно вскользь касался тех участков души, которые никому не были доступны.

Вторая карта легла рядом.

На ней человек в тёмном плаще стоял перед тремя опрокинутыми кубками. Два оставшихся были у него за спиной, но он на них не смотрел. Рут помрачнела.

— Пятёрка Кубков. Утрата, горечь, боль. Момент, когда человеку кажется, что главное уже случилось — и случилось против него. Он смотрит только на то, что у него отняли, и не замечает, что не всё ещё разбито.

Элин опустила глаза на карту. Что-то в этой фигуре вдруг показалось страшно знакомым. Или тем, чем только станет.

Рут не торопясь перевернула третью карту. На рисунке была женщина внутри венка, а по углам — четыре фигуры. В этой карте не было ни ужаса, ни тревоги, только ощущение завершённого пути, круга, который всё-таки удалось пройти. Рут долго молчала, потом вдруг улыбнулась.

— Мир, — сказала она. — Хорошая карта. — Она положила пальцы на край стола. — После Башни и Пятёрки Кубков это означает не просто утешение. Это значит: пройти через разрушение, почти потерять нечто важное и всё-таки выйти на свет. Не невредимой, но целой. Это карта конца пути, который стоил слишком дорого.

Элин продолжала молчать и не понимала, как ей сейчас себя вести.

— Красиво звучит, — сказала она тихо, не зная, что ещё добавить. — Даже слишком.

— Карты редко заботятся о том, как звучат, — ответила Рут. — Они просто выворачивают перед человеком то, на что ему стоит обратить внимание. — Потом она постучала ногтем по колоде. — А теперь вытяни ещё одну. Она даст тебе совет.

— Совет от куска старого картона?

— От куска старого картона, который почему-то заставил тебя замолчать, погрузиться в раздумья и задуматься о том, можешь ли ты доверять мне.

Эти слова прошибли Элин словно электрошоком. Она вытянула четвёртую карту и положила отдельно. На ней сидела женщина между двумя колоннами, в голубом, со свитком на коленях. За ней — тьма, вода, гранаты на ткани. Её лицо олицетворяло спокойствие.

— Жрица, — произнесла Рут, и голос у неё стал тише. — А вот это уже интересно.

— Что она значит?

Рут провела пальцем по краю карты и, рассмеявшись, ответила:

— Ты же не веришь в это. Какая разница, что сказал кусок старого картона?

— Мисс Рут, я не это имела в виду…

— Да брось, я пошутила. — Рут мягко похлопала Элин по плечу, привстав и слегка перегнувшись через стойку. — Карта говорит: не беги за первым шумом, не ломись туда, где всё громко и понятно. Жрица — не про силу в лоб. Она про скрытое знание, про молчание, про правду, которая живёт под поверхностью. Про то, что самое важное человек часто узнаёт не из прямого слова, а из намёка. Не от тех, кто говорит много, а от тех, кто видит глубже и держит рот закрытым, пока не придёт время.

Элин молчала. Она не поняла ровным счётом ничего.

— Да уж, ну и совет. Ничего не понять. Спасибо, старый кусок картона! — Она улыбнулась ещё шире и, сделав последние глотки, допила чай.

Рут подняла на неё свои светлые, слишком внимательные глаза.

— На твоём месте, — сказала она, — я бы сейчас очень внимательно смотрела на женщин рядом с собой. На тех, кто говорит тихо. На тех, кто кажется странным, неудобным или слишком молчаливым. Иногда путь открывают не те, кто умеет бороться громче всех, а те, кто давно научился знать больше, чем говорить вслух.

Рут встала, убирая карты на место, и добавила:

— Пойду отнесу их наверх, им тут не место. Подожди минутку.

По спине у Элин пробежали мурашки. Она поймала себя на ощущении, будто кто-то следит за ней прямо сейчас. Невольно обернувшись на дверь, она убедилась, что за стеклянным расписным витражом никого нет. Поёжившись, Элин решила отвлечься и осмотреть прилавок.

Через пару минут мисс Рут вернулась. Она заметила, как Элин держит в руках подвеску с прилавка. Маленький аккуратный дельфин будто выныривал из воды.

— Как кстати вы нашли друг друга. Возьми его в подарок. — Подойдя, Рут уложила подвеску в ладонь Элин и бережно накрыла её своей.

— Что вы, я не могу взять его бесплатно, мисс Рут.

— Глупости, милочка. Он сам тебя выбрал. Забирай. По старым поверьям он считается оберегом. В нужный час он спасёт тебя, верь в это.

Изи медленно раскрыла ладони и, подняв цепочку в воздух, попросила Элин повернуться к ней спиной. Аккуратно сдвинув волосы, Рут застёгнула её на тонкой шее.

— Если бы я всегда говорила прямо, меня бы давно перестали называть городской сумасшедшей. А мне, знаешь ли, это очень идёт, — хихикнула она, разворачивая Элин обратно. — Запомни одно, — добавила уже твёрже, — то, что кажется концом, иногда оказывается просто местом, где старый мир отваливается кусками, а новый ещё не видно, потому что ты стоишь прямо посередине треска.

— Вы говорите так, будто всё знаете.

— О нет, — сказала Рут. — Если бы я всё знала… Что ж, тебе уже пора. Тебя наверняка ждут к ужину. Сейчас я заверну тебе свежего хлебушка домой. Передавай привет Алисии.

Элин хотела что-то возразить, но вдруг вспомнила о важности завтрашнего дня и заметила, что за окном начало смеркаться. Пора было возвращаться домой. На линк уже поступило несколько сообщений от Алисии с вопросами. Рут быстро вынесла из соседней комнаты хлеб, потрепала Элин за щёку, наказала беречь подвеску и прошла к двери, приглашая покинуть магазин.

Элин уже почти вышла, но на самом пороге вдруг остановилась и спросила:

— Мисс Рут… Вы думаете, карты говорили правду?

— Какие карты? — удивлённо вскинула брови хозяйка, собиравшаяся ужезакрыть дверь. — Ох, милая, ты, наверное, сильно утомилась за сегодня. Иди скорее домой ужинать и отсыпаться, завтра важный день.

На этих словах она захлопнула дверь перед носом Элин, провожая её широкой улыбкой.

«Как всегда», — подумала Элин и постаралась выбросить увиденное из головы.

Дом встретил её обычным светом, голосом Томаса из гостиной и Лирой, которая тут же закрутилась у ног. За ужином отец рассказывал что-то про работу — о споре в Управлении, о каком-то перераспределении нагрузки, о брате Адаме, который снова ругался с коллегами насчёт дисциплины в образовательных модулях. Алисия говорила о пометках в архивной партии и о том, что, видимо, придётся всё-таки лезть глубже, чем разрешает протокол. Элин слушала краем уха, прокручивая в голове слова Рут и думая о завтрашнем собрании.

— Что у тебя на шее? — спросила Алисия, когда Элин в очередной раз коснулась цепочки.

— Рут подарила, — сказала она. — Сказала, что это оберег.

Томас тихо хмыкнул.

— От чего? От здравого смысла?

Алисия посмотрела на него с осуждением.

— Он очень красивый, милая. Тебе идёт.

Ужин прошёл спокойно. После него Элин поднялась к себе в комнату и принялась тискать Лиру на кровати. Через полчаса ласк и игр она чмокнула её в нос, переоделась в пижаму и отправилась в душ, а потом — готовиться ко сну.

Когда девушка вернулась из ванной, руки сами потянулись отодвинуть шторы и глянуть наружу. В доме семьи Рид горел свет, а значит, они уже вернулись со дня рождения. Элин прошла к столу, сделала пару заметок в блокноте касательно партии, с которой сейчас работала, и записала, что важно не забыть.

Через несколько минут в окне Кайла мелькнуло движение. Элин сразу заметила это краем глаза. Он вошёл, на ходу стягивая куртку, — наверное, вернулся позже родителей. Элин тут же обуял интерес: где он был после дня рождения? Сейчас сама мысль о чужом празднике казалась почти нелепой. Как будто где-то всё ещё есть мир, в котором люди едят торт, смеются, обнимают родственников и не ждут завтрашнего полудня, как удара.

Элин усмехнулась себе под нос, продолжая наблюдать за перемещениями Кайла по комнате. Он поднял голову и устремил взгляд ей навстречу. Всего на несколько секунд. Элин увидела, как он замер, а потом почти сразу, будто вспомнив о запрете, шагнул назад и задвинул шторы.

Она тоже сразу отошла от окна и села на кровать, начав нервно гладить Лиру. Её мучило болезненное знание о том, что Кайл там, в нескольких десятках метров, по ту сторону двора, но теперь такой недосягаемый — ещё больше, чем раньше.

Элин ощущала себя так, будто находится в необъятной пустоте, сулящей только одиночество, а потому решила сразу лечь спать. Лира устроилась в ногах и совсем скоро засопела. Впервые за весь день Элин подумала, вспомнив слова мисс Рут, что, возможно, именно эта пустота и была последней перед переменами.

Глава 4.

Элин проснулась резко, почти подскочив на месте. Сердце билось быстро и тяжело. Зажмурившись, она попыталась продышаться, унять тревогу, которая выдернула её из сна.

Лира, среагировав на беспокойное пробуждение хозяйки, приоткрыла глаза и лениво потянулась лапами, лёжа на ковре. Потом, переваливаясь с лапы на лапу, села, прижалась боком к деревянному основанию кровати, медленно зевнула и, виляя хвостом, запрыгнула к Элин ласкаться.

В комнате стояла предрассветная дымка, и, судя по температуре, терморегулятор всё-таки удалось починить. Всё вокруг было привычным, не меняющим своего места, но именно от этой привычности становилось тяжело. Мир вокруг не дрогнул — и в этом-то и была проблема. Жизнь Элин за последние несколько дней перевернулась с ног на голову, а миру хоть бы что. Родители вели себя так, будто сегодня не должно было случиться ничего особенного, и все вокруг словно ждали от неё одного: что она возьмёт себя в руки.

Опустив ладонь, Элин несколько секунд молча гладила собачьи уши, сосредоточившись на том, как спокойно поднимается грудная клетка Лиры. Под тонкой тканью ночной рубашки прохладной каплей лежал на коже маленький дельфин.

Она медленно опустилась на лопатки, перетаскивая Лиру поближе в объятия, уставилась в потолок и лежала так, не моргая. Её посетило чувство, которого не было уже очень много лет.

В детстве, когда Алисия пару месяцев находилась дома по состоянию здоровья, маленькая Элин ужасно не хотела уходить на занятия. По утрам она пряталась с головой под одеяло и представляла, что оно, как защитный купол, сбережёт её от этой участи. Заботливая мама частенько сжаливалась над дочерью и разрешала остаться дома. Ей нравилось проводить время с Элин, пока Томас был на работе.

Вот и сейчас Элин хотелось залезть с головой под одеяло, не идти на собрание, а вместо этого сидеть с мамой на кухне, пить чай, смеяться и играть с Лирой.

Шторы на окне, как всегда, были сомкнуты не до конца. Через щель виднелся кусок чистого неба — такого голубого, без единого облака, словно всё благоволило сегодняшним событиям.

Поднявшись с постели, Элин отодвинула штору и задержала взгляд на окне Кайла. Она понимала, что ему сейчас тоже нелегко, и переживала: вдруг Льюис устроил ему разнос после разговора с Эммой? А может, Мариша вообще обо всём узнала, и скандал был неминуем? Собрав губы в тонкую линию и потерев уставший лоб, сонная Элин направилась готовиться к собранию.