Ошибка совместимости

Алисия всегда была внимательной. Она знала: большинство мамочек сегодня нарядят своих детей по полной программе, но Элин, которой предстояло пережить одно из самых страшных событий в её жизни, было не до нарядов. Алисия подготовила для дочери выглаженную белую водолазку и коричневый сарафан на ремнях. Сегодня погода обещала быть переменчивой и непредсказуемой, с самого утра дул прохладный ветер, поэтому рядом с комплектом лежали бежевая кружевная шаль и тёплые гольфы в тон.

Элин быстро умылась, оделась и попыталась уложить волосы. С той небольшой длиной, что у неё была, сложно было придумать что-то особенное. Перебрав несколько вариантов причёски, она остановилась на любимом — заколола волосы заколкой, которую ей подарил Кайл. Всем она, конечно, говорила, что купила её у мисс Рут. Заколка была крупная, скорее даже краб для волос: старинная, местами потёртая, украшенная мелкими зелёными камнями. Камни очень шли к её глазам, подчёркивали их необычный оттенок.

Элин попыталась улыбнуться себе в зеркало. Сегодня нужно было просто прожить несколько часов, пережить всё, что уготовил день, и не выдать себя. Выдавив что-то похожее на одобрительную улыбку, она повернулась к двери. Снизу донёсся приглушённый шум воды — дом проснулся.

Собрав в небольшую сумку нужные вещи, Элин проверила сообщения на линке и, прихватив блокнот, о котором вспомнила в последний момент, направилась вниз.

На кухне пахло поджаренным хлебом, тёплым молоком и чем-то фруктовым — Алисия, наверное, снова готовила кашу с персиками. Томас уже сидел за столом, будто этот день ничем не отличался от любого другого. Только рабочая панель у него была открыта не на расчётах и сводках, а на сегодняшнем маршруте и уведомлениях по собранию.

Он был одет чуть аккуратнее обычного: та же рубашка, тот же сдержанный кремовый цвет, но всё сидело особенно ровно, а образ дополняла строгая жилетка в клетку тёмно-зелёного оттенка. У Томаса вообще было удивительное умение выглядеть так, будто его ничто не может выбить из колеи, исказить его правильную форму. Он словно перманентно был невозмутим.

Алисия, наоборот, выдавала волнение мелочами: чуть чаще поправляла чашки, лишний раз открывала шкаф, хотя всё нужное уже лежало на столе, и постоянно оглядывалась, словно ожидала кого-то.

— Лучше выйти пораньше, — сказал Томас вместо приветствия. — Сегодня поток будет плотный. Не хочется торчать у входа дольше положенного.

Элин кивнула, села за стол, но не потянулась ни к еде, ни к чаю.

— Попробуй хотя бы немного, — мягко сказала Алисия, придвигая к ней тарелку с кашей. — Иначе тебе станет плохо на пустой желудок.

— Не станет.

— Милая, съешь хотя бы хлеб с джемом.

Элин покачала головой.

— Я не хочу.

Томас поднял глаза от панели, изучающе осмотрел дочь и недовольно хмыкнул.

— Делай, что говорит мама. Не хватало ещё откачивать тебя от обморока на собрании.

— А для тебя только и важно, чтобы я не доставила проблем и вела себя так, как хочешь ты!

Элин сама не ожидала, что сорвётся. Она толкнула тарелку с кашей, и та, огибая стакан чая, рухнула на пол.

На секунду на кухне повисло тяжёлое молчание. Томас посмотрел на разбитую посуду и, тяжело вздохнув, встал. Элин приготовилась к тому, что сейчас он схватит её за шкирку, толкнёт к тарелке, заставит убирать и вдогонку накричит гадостей. Но Томас поступил иначе. Он присел и сам начал собирать осколки и разлетевшуюся кашу.

— Я понимаю, ты волнуешься. Мама очень старалась, когда готовила эту кашу для тебя. Прояви уважение и извинись перед ней, — глухо и сердито сказал Томас, не отрывая глаз от пола.

Элин сидела в ступоре и не понимала происходящего. Ей казалось, он должен был разгневаться, хлопнуть кулаком по столу, в конце концов. День уже начался странно, а значит, дальше будет только хуже. Попросив прощения у Алисии, она молча взяла тряпку и, коснувшись плеча отца, показала, что хочет убрать всё сама.

— Я говорил, что нужно было лучше заниматься её воспитанием, а ты хотела подарить ей детство, чтобы оно длилось подольше. И к чему мы сейчас пришли? Твоя дочь — хамка, Алисия, — поднимаясь с пола, сквозь зубы процедил Томас.

Алисия несколько раз моргнула, пытаясь переварить сказанное и понять, верно ли расслышала мужа.

— А знаешь что? Надоело! Это и твоя дочь тоже, но ты никогда не проявлял особого участия в её жизни. Только постоянно поучал и был недоволен. Тебе всегда казалось, что она недостаточна. Тебе всегда хотелось сделать её лучше — по твоим меркам и меркам твоего братца. Что странного в том, что она напугана? Это нормально: за неё собираются сделать один из самых важных жизненных выборов! А ты вместо того, чтобы дать дочери почувствовать поддержку, опять недоволен ею!

Выпалив всё это на эмоциях, Алисия скинула на пол и свою тарелку, а потом быстро зашагала в ванную, вытирая на ходу слёзы. Элин, убирая последние остатки каши, в полном недоумении смотрела на происходящее. Она ещё ни разу не видела, как родители ругаются.

— Я уберу вторую тарелку. Иди, — почти шёпотом сказала она.

Томас нахмурился, продолжая смотреть вслед Алисии, а потом подошёл к дочери и сказал:

— Это из-за тебя и твоего нелепого поведения. Возьми себя в руки и не доводи мать.

Кто бы мог подумать. Даже в ситуации, где ему прямым текстом указали на его ошибки, он всё равно обвинял дочь. Элин молча проглотила обиду и начала убирать вторую тарелку.

Завтрак прошёл отменно.

Из дома они вышли раньше, как и планировали. Алисия держалась чуть поодаль от Томаса, ближе к дочери. Вид у неё был уставший, следы недавних слёз ещё проглядывали. Воздух был прохладный, свежий, ещё не согретый солнцем. На живых фасадах дрожали капли — видимо, машины, отвечающие за полив, были здесь совсем недавно. Конкордия в утренние часы казалась особенно безмятежной: аккуратной, чистой, словно натёртой до блеска изнутри и снаружи.

Элин и её родители успели пройти всего несколько шагов, когда открылась дверь дома напротив. Льюис вышел первым, за ним появилась Мариша — в спокойной светлой одежде, собранная, как всегда, и с тем выражением лица, по которому трудно было понять, думает ли она вообще о чём-то. Она работала в Прибрежном Экологическом Секторе. Элин никогда не общалась с Маришей лично, знала её только по рассказам Кайла. Та производила впечатление женщины, скупой на эмоции и безразличной к жизни сына, в отличие от его отца.

Кайл вышел последним, закрывая за собой дверь. Их с Элин взгляды пересеклись сразу. Льюис это заметил и, конечно, меньше всего хотел встретить семью Крейн этим утром. Он глянул на Элин с прищуром, но быстро отвёл взгляд. Маленький дельфин, подаренный Рут, сразу оказался в её пальцах. Алисия заметила этот жест и волнение дочери, поэтому решила не затягивать неловкий момент и поздоровалась с приближающимися соседями.

— Доброе утро, — обратилась она к Марише.

— Доброе, — ответила та. — Сегодня, похоже, весь Вереск решил выбраться из домов одновременно.

— Не только Вереск, — сухо заметил Томас, глянув в сторону линии. — Половина города будет там.

Льюис коротко кивнул ему в качестве приветствия. Сложилось ощущение, что и у них утро сегодня не задалось.

Обе семьи двинулись в одном направлении. Развозка прибыла через несколько минут. Внутри уже сидели люди: семьи из соседних жилых зон, кто-то в новой одежде и с шикарными причёсками, кто-то — в обычной одежде и с безразличными лицами.

Развозка представляла собой три парящих над землёй вагона, похожих на синхролайнеры. Двигаясь на высоте десяти-пятнадцати сантиметров от линии, она создавала впечатление, будто вагоны не едут, а скользят по воздуху.

Через десять минут они были уже в Секторе управления.

Сектор управления был, пожалуй, самым большим из всех. В нём находились главные органы системы. Управление Сопряжения и Совместимости, один из важнейших органов, отвечало за сбор личных профилей, биометрический и эмоциональный анализ, расчёт совместимости, назначение пар, подготовку Церемонии Сопряжения, сопровождение назначенных союзов, а также фиксацию отказов и отклонений. Оно подразделялось на секторы, а внешне было похоже на неправильное белое яйцо со свисающими с крыши лианами.

Рядом располагалось здание Сопряжения, в котором и проходили Церемонии. Оно напоминало Элин большой футбольный стадион — она читала о таких в Архиве. У него тоже отсутствовала крыша, но никакие погодные условия не мешали происходящему внутри благодаря климатическому барьеру открытого типа, изобретённому EVA-9. Барьер поддерживался за счёт нескольких систем сразу: аэродинамического кольца давления по верхнему периметру арены, сетей ионизированного воздуха, тонкой тепловой завесы, микродисперсного влагоконтроля и погодной коррекции в реальном времени, которую рассчитывала EVA-9.

То есть этот барьер был не «стеклом над стадионом», а управляемой прозрачной средой, которая отталкивала дождь, гасила сильный ветер, не давала пыли и соляному туману с побережья попадать внутрь, выравнивала температуру в пределах чаши и при этом оставляла ощущение открытого пространства. Снаружи дождь мог идти стеной, а внутри были только свет и сухой воздух.

В том же Секторе управления находилось здание Управления Гражданской Идентификации, отвечавшего за личные профили с маршрутными допусками, биометрию и уровни гражданской устойчивости. Если человек пропадал, сначала он пропадал именно здесь.

До здания Сопряжения они добрались быстро. По аллеям сквера, прилегающего к зданию, неспешно тянулись колонны людей. Снаружи оно пугало своим величием — огромное, светлое, плавно выгнутое, до тошноты правильное. Но сегодня всех вели не туда, не в сам церемониальный зал, а в один из подготовительных блоков, соединённых с основным зданием стеклянными переходами и внутренними галереями.

Люди поднимались по широким ступеням, двигались через светлый вестибюль, собирались в полукруглых холлах и длинных коридорах. У кого-то дрожали руки, кто-то держался с нарочитой бодростью, кто-то говорил слишком много, чтобы заглушить собственные мысли.

Внутри было бело, прохладно и почти торжественно. Всё здесь будто старалось сказать человеку: не бойся, всё под контролем. Высокие потолки, мягкий свет без теней, вода за стеклянной стеной, стекающая тонкой ровной плёнкой. Зелень в глубоких нишах, где листья казались слишком спокойными, слишком правильными и слишком зелёными. Пол — светлый, матовый, без единой случайной царапины; воздух — с лёгким запахом воды и чего-то стерильного.

Сегодня это место вызывало у Элин отвращение.

Собиравшихся людей направляли в зал для собраний. Из общего холла туда можно было попасть через громоздкую арку, украшенную цветами. Зал был полукруглым, широким, с рядами светлых сидений, уходящими вверх плавным подъёмом. Сбоку — длинная стеклянная стена, за которой виднелись вода внутреннего сада и белые камни, лежащие строго по линиям.

Всё это было выстроено ради одного: чтобы человек внутри этого пространства чувствовал себя частью большого, разумного, спокойного процесса. Но у Элин буквально спирало дыхание от увиденного. Ей хотелось выбежать, зарыться с головой под одеяло, а потом услышать, что это был всего лишь плохой сон.

Она сильнее сжала зубы и вошла в зал.

Когда семьи начали рассаживать, оказалось, что её семью и семью Рид посадили рядом. Томас сел с краю, рядом — Алисия, затем Элин. Недолго колеблясь, Кайл занял следующее место, после него расположились Мариша и Льюис. Элин сразу почувствовала правой стороной лица неодобрительный взгляд Льюиса. Жар мгновенно разлился по телу, стало тяжело дышать.

Тихий шорох ткани, когда Кайл чуть поправил рукав и расположил руку на подлокотнике ближе к ней, вернул Элин в реальность. Его рука казалась ненатурально неподвижной, и в этой неподвижности считывалось напряжение. Родители при этом вели себя так вежливо, так нормально, что от этого становилось ещё хуже. Томас что-то коротко сказал Льюису о рабочих сверках, Мариша обменялась с Алисией нейтральной репликой про организацию.

Пока Элин слушала краем уха мамину болтовню, жар понемногу начал спадать, краснота ушла с щёк. Льюис продолжал время от времени поглядывать на неё, обмениваясь очередными пустыми репликами с Томасом. Зал наполнялся людьми, все находились в ожидании.

Заметив, что дочь снова хватается за подвеску, Алисия вдруг неожиданно для всех повернулась к детям и сказала:

— А вы чего сидите как чужие? Всё-таки соседи, ровесники, да ещё и у обоих впереди Церемония. Вам, наверное, есть что обсудить.

У Элин на секунду перехватило дыхание. Льюис медленно повернул голову, и его недовольный взгляд снова обжёг лицо Элин. Алисия сказала это так беззаботно и легко, что ввела всех в ступор. Всех, кроме Мариши. Она, ничего не подозревая, поддержала соседку:

— И правда. Сидите оба, как на сложном экзамене. Вам стоит расслабиться, дорогие. Скоро самый захватывающий этап в вашей жизни.

Странное неловкое молчание повисло в воздухе. Началась игра в переглядки. Первым прервать её решился Кайл.

— Да мы… просто, наверное, не очень разговорчивые сегодня. Волнение и всё такое.

— Это заметно, — мягко сказала Алисия. — Но молчание обычно делает только хуже. Из-за него вы ещё глубже погружаетесь во внутренние переживания.

Элин повернула к Кайлу голову — ровно настолько, чтобы это не выглядело чем-то большим, чем вежливый ответ на разговор.

— Ты как? — спросила она, и ей самой этот вопрос показался жалким.

Кайл чуть повёл плечом.

— Как будто иду не на собрание, а на витрину выставляться.

— Это ещё ничего, — тихо сказала она. — Мне кажется, меня сейчас разберут на части и аккуратно разложат по коробкам.

— Главное, чтобы подписали их.

Мариша усмехнулась. Томас чуть расслабился, словно это была самая обыкновенная маленькая шутка. И только Льюис остался неподвижным, прикованным взглядом к сыну и его подруге.

Короткая неловкая беседа всё же продолжилась и отчасти спасла обоих. Элин почувствовала это сразу. Сидеть рядом было всё ещё трудно, но теперь дело было только в Льюисе и его гипнотизировании. В остальном напряжение неспешно уходило.

Когда зал окончательно заполнился, свет чуть изменился, а разговоры стихли. На платформу, расположенную посередине зала и слегка возвышавшуюся над полом, вышел мужчина из Управления Сопряжения и Совместимости — молодой, сухой, с безупречно спокойным лицом. Вслед за ним появилась женщина из Управления Социальной Адаптации — мягкая, с тем лицом, которое обычно должно было означать бережную родительскую заботу.

Они говорили ровно и красиво. О зрелости, о переходе в новый жизненный этап, о важности устойчивых союзов, о поддержке семей. О том, что тревога перед Церемонией естественна и уже учтена системой. О медицинской и бытовой подготовке, о маршрутах, о мягкой адаптации к сопряжённой жизни.

Это была именно та речь, от которой всегда становилось скучно. В ней не было ничего живого — скорее чёткие инструкции и не менее чёткие рекомендации.

Реакции в зале были разными. Кто-то слушал внимательно, с почти благодарным выражением лица. Кто-то сидел, направив взгляд в линк, и выслушивал претензии от родителей по поводу своего поведения. Девушка через ряд впереди теребила рукав, пока мать не положила ладонь ей на локоть. Один парень справа, слегка позади, всё время дёргал ногой. Кто-то украдкой смотрел в сторону выхода, кто-то упрямо и с вызовом держал голову прямо, а кто-то и вовсе зевал.

Элин слушала вполуха — до того момента, пока за спиной говорящего мягко не засветился экран. На белом фоне появилась надпись:

«Стабилизирующие формулы восприятия».

Ничего особенного. Красноречивые презентации часто сопровождали такие события. Важно было визуально закрепить то, что пытались донести.

Первая строка сменила заголовок.

«Общий двор — ещё не общая судьба».

Рука Кайла мгновенно сжала подлокотник.

Строки сменяли одна другую, таща за собой различные картинки и памятки для родителей.

«Окна могут смотреть друг на друга годами и всё же вести в разные жизни».

У Элин внутри всё похолодело так резко, будто на неё плеснули ледяной водой. Для всех остальных это были просто правильные, гладкие фразы. Отработанные и подготовленные материалы к собранию — формальность, и только. Так делали каждый год, на каждом собрании. Но для неё и Кайла сейчас это выглядело иначе.

Следующая строка появилась почти сразу.

«То, что долго было рядом, не обязательно принадлежит вам».

На этот раз Элин всё-таки чуть повернула голову, чтобы посмотреть на реакцию Кайла. Она заметила, как на его челюсти заиграли желваки. Кайл начал поворачиваться к ней в ответ, и в ту же секунду Элин столкнулась взглядом с Льюисом. Тяжёлый и внимательный, он оценил обстановку и устремился к экрану, показывая, куда стоит переключить внимание.

Элин тут же поняла: Льюис говорил совершенно правдиво в тот день у Эммы. Он был настроен настолько серьёзно, что старался держать в поле зрения каждое действие Элин и Кайла — и уловил тот мгновенный ток, который только что прошёл между ними.

Мужчина на сцене продолжал всё тем же ровным голосом:

— В переходный период особенно важно не придавать чрезмерной значимости локальным привязкам, возникающим внутри повторяющейся среды. Близость не всегда означает совместимость. Узнаваемость не всегда означает предназначение.

Экран снова сменился.

«Соседство рождает привычку быстрее, чем истину».

Слишком много совпадений для обычной лекции. В этот момент Элин стало по-настоящему страшно — не от самой Церемонии, не от будущих маршрутов и чужих имён, а от мысли, что система, возможно, знает о них с Кайлом. Но почему тогда словно потешается? Почему не пресекает всё сразу?

Кайл начал ёрзать на месте, и по этому движению стало понятно: он задумался о том же.

Собрание тянулось ещё какое-то время. Под конец объявили, что родители остаются для уточнения деталей ещё на час-полтора, а участники цикла свободны. По залу прошло заметное облегчение. Почти никому спокойно не давалась мысль о предстоящем.

Алисия поднялась первой и, будто продолжая тот же лёгкий тон, сказала:

— Кайл, проводишь Элин? Вам всё равно в одну сторону.

Льюис тут же повернул голову.

— В этом нет необходимости.

Но Мариша, ничего не понимая или не желая понимать, ответила раньше, чем напряжение успело стать заметным для остальных:

— Льюис, ну что ты. Что такого в том, что он проводит соседку?

— Без глупостей. — Льюис кинул очередной тяжёлый взгляд на Элин.

— Ну ты забавный, конечно. Что они, по-твоему, сделают? Сбегут из города из нежелания пойти навстречу своей судьбе? — Мариша искренне рассмеялась.

Элин наблюдала лёгкость, заключённую в этой неосведомлённости. Порой незнание и правда становилось спасением.

Кайл кивнул и прошёл к выходу. Алисия обняла дочь, шепнула ей на ухо, что любит её, и повернулась к Марише, начиная новую беседу. Элин молча последовала за Кайлом.

Они вышли из зала, спустились по лестнице, прошли по широкой галерее, потом по светлому коридору. Пока вокруг были люди, они держались на достаточном расстоянии и молчали. Но стоило выйти из здания и ступить на аллею, как Кайл нервно и тихо сказал:

— Ты тоже заметила?

— Ты про презентацию? Боги, это так странно. Я очень напугана, Кайл.

— Всё будет в порядке. Пойдём в наше место, поговорим там без лишних глаз и ушей.

Они ускорили шаг и, стараясь не привлекать внимания, запрыгнули в первую же прибывшую развозку.

Их место находилось прямо за Вереском, там, где тянулись линии переброски, уходящие вглубь Южного Альянса, к другим городам. В стороне от главных маршрутов стоял старый павильон климатической калибровки, давно выведенный из эксплуатации. Лет двадцать назад систему перенесли, камеры сняли, а сам павильон оставили — ненужный, пустой, за сервисной стеной, укутанной густой зеленью.

Кайл нашёл его по старым схемам, когда ещё только учился читать городские планы на стажировке. Раньше внутри пахло сухой пылью и пластиком, мутные панели еле пропускали размытый свет. Песок и сухая листва устилали пол, было зябко и неуютно. Сразу после обнаружения этого места, Кайл постепенно прибрался там, притащил лампы, купленные у мисс Рут; у неё же нашёл старый генератор, получавший энергию от солнечной панели, закреплённой на крыше павильона. Небольшой электрический обогреватель у Изи тоже нашёлся очень кстати, так что помещение получилось обеспечить теплом на случай холодов.

Со временем ребята натащили туда пару кресел, стулья и разные вещи для удобства — пледы, подушки, немного декора. А недавно там появился ещё и диван, который по великой случайности мисс Рут не знала куда деть. С ним место заиграло совсем новыми красками.

Всю дорогу Элин и Кайл разговаривали об обыденном. Она спрашивала, как прошёл день рождения тётки, а Кайл интересовался обстановкой дома и самочувствием Лиры. Наконец, добравшись до цели, они выдохнули.

Зайдя внутрь, Кайл первым делом включил свет и обогреватель, а потом сразу сгрёб Элин в объятия. Некоторое время они просто молчали. Кайл нежно гладил её по затылку, прижимая к себе. Тепло постепенно скапливалось внутри павильона, дрожь из тела напуганной девушки начинала уходить.

— Отец так и не сказал мне, о чём говорил с Эммой, — тихо сказал Кайл, продолжая нежно гладить её. — И со мной потом вообще не разговаривал. Просто делает вид, что ничего не произошло.

— Но на меня он смотрит страшным взглядом. Мне вообще не по себе было сегодня на собрании.

— Я знаю, ягодка. Тяжело наблюдать подобное, не имея возможности вмешаться. Твоя мама что-то знает? Мне показалось, она нас поддержала.

Он сел на край дивана, потянув Элин за собой. Она устроилась рядом, подложила ноги под себя и, прильнув к плечу Кайла, заговорила почти шёпотом, словно от усталости:

— Да, она говорила со мной об этом. Так странно было слышать то, что она сказала. Выглядело так, будто мама состоит в Сопротивлении. Если я правильно поняла, она пыталась убедить меня не отказываться от нашей любви и стремиться к тому, что сделает нас счастливыми.

Кайл даже рассмеялся.

Про Сопротивление знали все. Точнее, слышали, что про него поговаривают, но делали вид, будто это обычные сплетни, которые люди распускают от скуки. Оно якобы зародилось сразу, как появился Альянс, но где располагалось — никто не знал. Явных признаков существования Сопротивления никто не видел, но некоторые почему-то были абсолютно уверены: оно есть и рано или поздно даст о себе знать.

— Знаешь, ягодка, вы с мамой всегда были похожи. Возможно, этот бунтарский дух в тебе — от неё. То, что она сказала тебе, правильно. Нельзя просто бросать то, что тебе действительно дорого, особенно если знаешь: это правильный путь, не ложный. Моя мать порой кажется такой глупой. Верит во благо системы, хотя активно ни в чём не участвует. Ей будто безразлично всё. Безразличны я и отец. А отец… Он просто боится потерять меня. Ведь с женой у него счастья нет, и получается, что единственное счастье заключено в сыне. Его можно понять, конечно.

— Погоди, то есть ты хочешь сказать, что он прав? — Элин сразу отпрянула и уставилась на Кайла с удивлением.

— Нет, ягодка. Я хочу сказать, что понимаю его. Поэтому хотел бы, чтобы и он понял меня. У меня тоже есть то единственное счастье, которое я не хочу терять.

Кайл потянулся к губам Элин. Оставив нежный поцелуй, он убрал выбившуюся прядь ей за ухо и начал покрывать поцелуями шею. Элин, прикрыв глаза, выдохнула от наслаждения. В моменты, когда Кайл касался её, казалось, что время замирает и всё вокруг перестаёт иметь значение. Все проблемы, которые были ещё с утра, будто растворялись в воздухе с каждым новым поцелуем, оставленным на теле.

Элин аккуратно приподняла лицо Кайла за подбородок и поцеловала его в ответ. С каждой секундой их поцелуи становились всё более жадными, а руки Кайла уже скользили под её сарафаном. Внезапный порыв ветра слегка качнул старую дверь, и неожиданный хлопок выдернул их из этого блаженства.

— Так надоело, что нельзя полноценно насладиться тобой, побыть вместе, не оглядываясь и не опасаясь, — сказала Элин, глядя на дверь.

Кайл мягко кивнул, поправил ворот рубашки и снова сел. Его распирало от желания, от красоты Элин, от любви к ней. Он не представлял жизни без её улыбки, жаждал быть с ней всю жизнь, обручиться и принадлежать ей так же полно, как хотел, чтобы она принадлежала ему. Сейчас он смотрел на неё и понимал: времени не осталось. Нужно срочно что-то предпринять, иначе он потеряет её навсегда.

Элин заметила, что он провалился в свои мысли, и нежно коснулась его плеча.

— Помнишь, ты хотел рассказать мне что-то о человеке из твоего модуля? О какой-то вашей внезапной встрече и сумасшествии, которое он тебе поведал.

— Ах да, Генри. — Кайл развернулся к ней всем корпусом и взял её за руки. — Я тогда шёл на обед. Задержался, поэтому шёл один, Эндрю уже ушёл. В главном коридоре почему-то заклинило пропускную арку, и я решил пойти в обход — коридором, которым почти никто не пользуется, потому что так дольше. Там-то я и столкнулся с ним.