Сталь и Лёд

— Гляди! — Йоран указал в сторону озера.

Там, среди чёрной воды, поднималось нечто огромное. Это был «Древний» — из десятков тел, сплавленных воедино. Огромная туша, напоминающая бесформенную гору гнилого мяса и костей, медленно двигалась к середине обоза.

— Всем рекрутам отойти к фургонам! — гремел голос Инквизитора, который появился словно из ниоткуда на своем коне. — Капитаны — к центру! Младшие братья — держать периметр! Не подпускать их!

Калеб был уверен: если «Древний» достигнет насыпи, он перевернёт фургоны, и дети окажутся в воде, где их просто разорвут на части. Он видел: рекруты побросали свои щиты и пытались залезть на крыши телег. Слабость. Брешь в Порядке.

— Встать в строй! — закричал Калеб, и его голос, обычно тихий, теперь прозвучал с властью, которой он сам от себя не ожидал. — Если перевернут фургон — мы все сдохнем! Слева! 526-й, бери щит, трус!

Удивительно, но дети подчинились. В этот миг в 412-м проснулась лидерская жилка, которую Морд разглядел ещё на Тракте. Десятка Калеба сомкнула щиты под самым бортом фургона, создавая живой заслон.

Атака «Древнего» была встречена пятью капитанами Ордена. Они спешились, оставив коней слугам, и встали на пути монстра. Калеб завороженно наблюдал за их работой. Капитаны двигались в идеальном ритме, их мечи, налитые магией, отсекали от туши монстра целые пласты гнилой плоти. Каждый удар сопровождался вспышкой холодного света.

Инквизитор же оставался в седле. Он поднял свою правую руку, и в его ладони начала клубиться холодная магия Ордена. Воздух вокруг начал трещать, мелкие капли дождя превращались в ледяные иглы еще до того, как касались земли. Луч Света ударил в сердцевину «Древнего». Раздался звук, который невозможно было описать — смесь грохота обвала и предсмертного вопля тысячи глоток. Однако тварь была сильна: луч не уничтожил её, лишь замедлил, и капитаны атаковали с утроенной яростью, превращая «Древнего» в ошмётки, разбросанные по округе. Через несколько минут всё было кончено.

Остатки туши «Древнего» медленно погружались в болото, превращаясь в обычную гниль. Озонный смрад начал уступать место запаху свежего инея. Битва была закончена так же быстро, как и началась, оставив после себя лишь горы трупов пустых по обе стороны насыпи и несколько перевернутых телег в хвосте колонны.

Руки Калеба дрожали от перенапряжения. Он посмотрел на Йорана — северянин вытирал лицо от пота.

— Мы живы, — констатировал Йоран.

— Угу, — кивнул Калеб и привалился спиной к борту телеги.

К ним подошел брат-интендант Хорст. Его лицо было забрызгано грязью, но взгляд оставался профессионально холодным. Он посмотрел на десятку Калеба, которая единственная на этом участке обоза не рассыпалась в панике.

— 412-й. Интендантская служба понесла минимальные потери в твоём квадрате. Это будет отмечено в твоём личном деле.

Хорст перевел взгляд на тех, кто позорно жался к крышам телег.

— А эти... — он брезгливо поморщился. — Завтра они пойдут в авангарде пешими. Ордену не нужны те, кто ищет спасения выше своего щита.

Этой ночью обоз не тронулся с места. Нужно было перевязывать раненых, чинить оси и сжигать останки убитых и «пустых». Калеб сидел у крошечного костра, который разрешили развести для просушки одежды. Он смотрел на огонь и думал о том, что Палудия — это не просто место на карте. Это состояние мира, в котором нет ничего твёрдого, кроме воли Ордена. Он чувствовал, как сталь внутри него становится всё толще. Он больше не боялся болот. Он понял их природу: они были лишь материалом, ждущим очищения.

— Знаешь, — сказал Йоран, подсаживаясь к нему. — Тот «Древний»... в его центре я, кажется, видел доспехи паладина.

Калеб посмотрел на свои серые ладони.

— Это не имеет значения, Йоран. То, кем он был, сгорело в тот миг, когда он перестал дышать. Порядок не знает имён прошлого. Он знает только цели будущего.

Северянин долго молчал, глядя в темноту Палудии.

— Ты становишься слишком похожим на Морда, 412-й. Это хорошо для воина, но... ты ещё помнишь, как пахнет дом?

Калеб закрыл глаза. Он честно попытался вызвать в памяти этот запах. Но вместо него в его сознании возник лишь резкий металлический аромат озона и Горького Инея.

— Нет, — ответил он тихо. — Дома больше нет. Есть только сталь. И мне этого достаточно.

Утром переход возобновился. Обоз входил в самую глубокую и опасную часть болот Палудии, где почва пузырилась от газов, а Тракт Роз превращался в узкий мост над бездной. Каждый шаг по этой зыбкой земле делал Калеба Варта всё более неуязвимым для человеческих слабостей.

Путь лежал через зловонное и липкое нутро болот — сердца Палудии, где реальность, казалось, окончательно превращалась в полужидкую, ядовитую пульпу. Едва первые фургоны обоза втянулись в этот сектор, как Тракт Роз перестал быть твёрдой опорой. Здесь некогда великая магистраль превращалась в шаткую систему гатей — тяжёлых дубовых брёвен, скреплённых ржавыми железными скобами, которые, казалось, плавали на поверхности бездонной чёрной жижи. Калеб чувствовал каждое движение этой конструкции под колёсами: фургон мерно раскачивался, а из щелей между брёвнами при каждом нажатии вырывались фонтаны мутной, дурно пахнущей воды. Воздух здесь был настолько плотным и влажным, что каждый вдох давался с трудом, оставляя в легких привкус сырой земли и тлена.

Поверхность болота здесь постоянно пузырилась и «дышала», словно внизу, под слоями ила и костей, медленно поднималось невидимое тесто. Это был процесс активного гниения органики — газы, вырывающиеся на поверхность, создавали постоянный гул, от которого у рекрутов начинали ныть зубы, а разум застилала вязкая, серая пелена апатии. Болото высасывало из них волю. Сама природа этого места была направлена на то, чтобы размыть границы личности, превращая человека в часть общего гниющего ландшафта.

— Не дыши глубоко, — прошептал Йоран, натягивая на лицо обрывок грязного холста. — Эти газы... мне кажется, они не просто воняют.

Калеб последовал его совету, обмотав шею и рот краем своей грубой робы. Он чувствовал, как его тело протестует против каждого движения. Его стопы, почти постоянно находившиеся в ледяной болотной воде, начали терять чувствительность, а кожа на щиколотках приобрела нездоровый белёсый оттенок. Но физическая мука была лишь фоном для нарастающего ментального давления.

Для Калеба это началось с голосов и запахов. Ему казалось, что среди хлюпанья жижи он отчётливо слышит голос матери, зовущей его к обеду. Запах хлеба с тмином, который мама когда-то пекла, стал настолько реальным, что у Калеба непроизвольно потекли слюни, а в животе возникла острая, режущая боль от голода.

«Это ложь, — словно заученную молитву, твердил он себе, сжимая в кулаке амулет. — Матери нет. Хлеба нет. Есть только гать и номер на плече. Мой мир — это сталь и лёд».

Утром в их фургоне обнаружили первую потерю. Один из «теней», тот самый мальчик, который сравнил паладинов с монстрами, просто не проснулся. Он лежал в своей соломе, свернувшись калачиком, с легкой, почти блаженной улыбкой на губах. Его кожа была белой, как первый снег, а сквозь неё просвечивали тонкие фиолетовые жилки — признак того, что болото выпило его тепло во сне без всякой борьбы.

— Брак, — коротко и бесстрастно бросил брат-интендант Хорст, заглянув в телегу во время утренней проверки. — Сжечь.

Слуги бесцеремонно подхватили тело и потащили к уже сложенным кострам. Никто из детей не произнес ни слова. Смерть становилась такой же обыденной и ожидаемой, как дождь в Весперии. Она была частью ландшафта, неизбежным налогом на движение вперёд.

— Скоро начнётся лихорадка, — негромко сказал Йоран. — Гляди на сестёр-медиков, они уже начали готовить «Горький Иней».

Калеб посмотрел в сторону авангарда. Сёстры-медики теперь проводили проверку каждые четыре часа. Их кожаные фартуки были забрызганы чёрной грязью, а в руках постоянно дымились курильницы с горькими алхимическими травами. Ученицы сестёр, девочки-рекруты, несли на плечах тяжелые ранцы реагентами. Их лица были скрыты масками из плотной ткани, оставляя видимыми лишь глаза, в которых не осталось места для детского любопытства.

Процедура осмотра превратилась в жестокий ритуал. Рекрутов заставляли раздеваться до пояса прямо на осклизлых брёвнах гати, несмотря на пронизывающий ветер. Сёстры проводили по их спинам «Горьким Инеем». Если кристалл хотя бы на секунду менял оттенок — это означало, что субъект вдохнул слишком много болотных миазмов и начался процесс необратимого заражения. Таких детей не убивали на месте — их связывали и грузили в специальные «чумные фургоны» в хвосте обоза. Калеб знал, что это лишь краткая отсрочка: из этих фургонов выходили только для того, чтобы стать материалом для опытов или быть сожжёнными при первом же удобном случае, когда понадобится освободить место.

Калеб чувствовал, как его мышцы начинают буквально «плавиться» от постоянной сырости и перенапряжения. Его серая кожа на ладонях начала трескаться от влаги, обнажая розовую, болезненную плоть, но он научился игнорировать этот дискомфорт. Он использовал боль как точку, которая удерживала его в реальности. Каждый раз, когда в его голове всплывал образ Суходола, он сознательно ковырял рану на руке, заставляя резкую вспышку боли прогнать морок. Это была его собственная, примитивная, но эффективная форма защиты — физическое страдание как щит против забвения.

— Как думаешь, почему Орден не строит здесь мосты? — внезапно спросил Йоран, когда они в очередной раз помогали слугам выталкивать увязшую по оси телегу.

— Потому что Империя истощена войной? — предположил Калеб, утирая пот, смешанный с болотной жижей.

— А мне кажется, потому, что Палудия — это идеальный фильтр. Те, кто не может пройти, не заслуживают того, чтобы защищать Стены Цитадели.

Эти слова Йорана заставили Калеба глубже задуматься о сути происходящего с ним. Он вспомнил, как в Дубовой Гавани Морд говорил о «пустом сосуде». Здесь, в болотах, он понял это буквально. Чтобы выжить в Палудии, нужно было самому стать немного мёртвым внутри. Перестать желать тепла, перестать надеяться на отдых, перестать любить жизнь как таковую. Калеб начал практиковать «состояние камня» постоянно, даже во время ходьбы. Он представлял, что его тело — это механизм из кости и сухожилий, лишённый нервов и памяти. И это работало.

К исходу четвёртого дня пребывания в болотах обоз наткнулся на препятствие, которое невозможно было просто обойти или перешагнуть. Участок гати был полностью разрушен, а на его месте зияла воронка диаметром в десять метров, заполненная чёрной жижей.

— Офицер стоял у самого края провала, глядя вниз. — Интендант Хорст!

— Здесь!

— Выделить пятьдесят единиц имущества для укрепления дна. Немедленно.

Калеб чувствовал, как по его спине пробежал холодок, который не имел никакого отношения к погоде. Он к собственному ужасу понял, что означает «укрепление дна» в терминах Ордена, когда в болоте нет камней и брёвен, а задержка недопустима.

Брат-интендант Хорст начал методично указывать пальцем на рекрутов, сверяясь со своим списком. Его взгляд остановился на «тенях» и тех, кто выглядел наиболее слабым после лихорадки.

— Ты, ты, ты... и ты, 412-й, тоже иди сюда, — палец интенданта, словно указующий перст судьбы, замер напротив Калеба.

Мальчик вышел из строя. Рядом с ним оказался Йоран — северянина тоже выбрали, вероятно, из-за его выносливости. Они стояли у самого края воронки, глядя на то, как слуги подносят тяжёлые деревянные настилы.

То, что произошло потом, будет ещё долго преследовать 412-го в кошмарах.

Отобранных «Теней» и материал из чумных фургонов просто забили как скот у края. Калеба, Йорана и других рекрутов покрепче заставили забрасывать тела в жадную пасть воронки для того, чтобы уменьшить её объём. Сверху на эту жуткую переправу были уложены настилы. После этого капитаны начали ритуал. Пять всадников спешились и встали вокруг воронки. Температура воздуха упала настолько резко, что Калеб почувствовал, как его роба начала покрываться коркой инея.

Ударила волна абсолютного холода, направленная в самую глубь разлома. Магия, которая буквально сращивала плоть, дерево настилов и ил в единый, неразрывный монолит.

Ритуал длился около десяти минут. Когда капитаны наконец закончили, воронка была запечатана. На месте жижи теперь была плотная конструкция. Внутри этого льда, словно мухи в янтаре, застыли тела тех пятидесяти рекрутов, которые были сочтены негодными. Они стали вечной частью Тракта Роз, немым доказательством того, что порядок Ордена строится на костях тех, кто ему служит.

—Свободны, — равнодушно бросил Хорст.

Калеб, глядел в фиолетовое небо Палудии, и чувствовал пустоту внутри. Он выжил в сердце болот, и теперь он точно знал цену каждого шага к Цитадели. Ночью, в глубине фургона, он сжимал в руке свой амулет. Дерево было мёртвым. Однако это не имело значения.

На утро пятого дня после произошедшего у воронки, когда обоз, скрипя каждой выжившей осью, наконец преодолел болотистый участок Тракта Роз, окружающая действительность начала менять свои очертания. Вязкий, липкий туман Палудии, который служил рекрутам серым саваном, начал неохотно отступать под яростным натиском резкого, колючего ветра, дующего прямо с восточных пиков. Это был первый ощутимый признак близости Петрийского хребта — горной гряды, отделяющей гниющие и умирающие Западные провинции от сурового, но всё ещё удерживаемого в тисках порядка Хартленда.

Для выживших рекрутов этот момент стал моментом истины, подведением кровавого итога их долгого пути. Из пяти тысяч детей, которые когда-то в предрассветных сумерках покинули ворота Дубовой Гавани, в строю оставалось чуть меньше половины. Пустые фургоны, шли в середине колонны, пугая своей тишиной и запахом извести, которой интенданты щедро посыпали места, где еще недавно сидели живые люди. Калеб Варт — ставший для этого мира лишь Номером 412 — сидел у заднего борта своей повозки, свесив ноги над бегущей назад разбитой дорогой.

—Гляди, 412-й, — Йоран, сидевший рядом и кутавшийся в обрывки одеяла, указал рукой на горизонт.

Там, сквозь редкие разрывы в вечно свинцовых, низко висящих облаках, начали проступать острые, как лезвия стилетов, пики Петрийских гор. Они не имели ничего общего с лесистыми, мягкими холмами Весперии или болотами Палудии. Это были каменные клыки самой земли, яростно вонзающиеся в небо, лишенные даже малейшего намека на растительность. На их вершинах, едва различимые в морозной дымке, горели неподвижные точки мертвенно-белого сияния — магические маяки Цитадели Очищения, используемые Орденом для сигнализации и координации.

— Это наше будущее, — негромко произнес Йоран, и в его голосе Калеб впервые не услышал тоски, только констатацию факта. — Камень и вечный лёд. Больше никаких болотных газов и гнилых досок под ногами. Только твердая опора.

— Камень надежнее ила, — отозвался Калеб. Его собственный голос стал плоским, словно он зачитывал сухой параграф из Устава. — На камне можно возвести стену, которая простоит века.

Последние километры по истерзанной территории Палудии запомнились Калебу как бесконечная череда заброшенных дозорных башен и пустых деревень на сваях, чьи жители либо бежали, либо стали частью того самого ландшафта, от которого Орден пытался защитить Империю. Здесь порядок поддерживался лишь редкими кавалерийскими разъездами паладинов. Мальчик видел, как всадники в ослепительно белых плащах пролетают мимо обоза на своих закованных в сталь тяжеловозах, не удостаивая «имущество» даже мимолетным взглядом. От этих людей исходило концентрированное марево магического холода. Это были истинные воины Порядка, высшая ступень того, к чему теперь всеми фибрами души стремился 412-й.

На закате колонна наконец достигла естественных ворот в Петрию. Здесь Тракт Роз превращался в узкий мост над бездонной пропастью, на самом дне которой глухо ревела ледяная горная река, несущая свои воды из недр Бореалии. По обе стороны моста возвышались две статуи паладинов древности, вырубленные прямо из монолитной скалы. Их каменные лица были почти полностью стерты временем и жестокими ветрами, но мечи, поднятые к вечно хмурому небу, всё ещё внушали суеверный трепет любому, кто осмеливался поднять глаза.

— Всем немедленно выйти из повозок! — пронёсся над колонной голос брата-интенданта Хорста. — Мы входим в Хартленд. Оставить всё лишнее по ту сторону моста!

Обоз остановился на широкой предмостной площадке, выложенной чёрными плитами. Здесь процедура отсева достигла своего апогея, становясь по-настоящему безжалостной. Каждого рекрута заставляли по одному проходить через «Арку Света» — сложный магический контур, который мгновенно выявлял малейшие, даже скрытые очаги инфекции или тьмы.

Калеб стоял в очереди, наблюдая за тем, как работает этот беспристрастный судья. Он видел, как девочку из медицинского крыла — что ещё утром перевязывала раненых и, казалось, была воплощением дисциплины, — внезапно окутало ядовито-фиолетовое пламя, едва она сделала шаг под свод арки. Она не успела даже осознать происходящее, не успела издать ни единого звука — механизм, заложенный в конструкцию Арки, превратил её в горсть белого пепла за долю секунды. Орден очищал свои ряды со всей присущей ему тщательностью.

Когда подошла очередь Калеба, он почувствовал, как всё его существо пронзает невидимая ледяная игла. Казалось, Арка сканировала не его плоть и кровь, а саму его суть, каждую мысль и каждое воспоминание. Мальчик замер. В этот решающий миг он отчётливо понял: его амулет больше не представлял никакой опасности. Он был просто куском мёртвого дерева, лишённым остатков магии, частью его собственного, навсегда омертвевшего прошлого. Арка осталась холодно-белой, подтверждая его чистоту. 412-й прошёл.

За мостом мир изменился. Петрия встретила выживших хорошим состоянием своих дорог и чистотой застав. Здесь не было чёрных шипов, не было удушливого запаха озона или болотного гниения. Воздух здесь был разрежённым и колючим. Спустя несколько дней спокойного пути колонна подошла к цитадели. Калеб смотрел на чёрные базальтовые стены, уходящие за облака, и чувствовал, как внутри его сознания что-то защёлкивается. Замок был найден, ключ повернут, и механизм его судьбы пришел в движение. Рекрут 412 наконец прибыл к месту своей переплавки.

Впереди его ждали годы внутри этого холодного камня, где из него и таких же, как он, должны были сделать инструменты, способные выжигать саму природу Тьмы. Калеб Варт — вернее, то, что от него осталось после всего произошедшего, — сделал свой первый уверенный шаг по плитам «Чёрного плаца». Он был полностью готов к любой боли. Он был готов к самому лютому холоду. Он был готов стать сталью, которая однажды вернется в его родной Суходол, чтобы навсегда закончить то, что начали паладины в ту роковую ночь.

Обоз остановился в центре внутреннего двора. Дети — или то, во что они превратились — выстроились под надзором братьев-наставников. В самом центре плаца, опираясь на свою неизменную ясеневую трость, стоял Морд. Он медленно обвел взглядом выживших, и в его глазах Калеб не увидел ни капли жалости или радости — только холодный, профессиональный расчёт мастера, оценивающего качество поступившего в его распоряжение материала.

— Добро пожаловать в Цитадель Очищения, — произнёс Морд, и его голос эхом отразился от стен, заполняя собой всё доступное пространство. — Здесь заканчивается ваше бесполезное существование. Здесь начинается ваше вечное служение Свету. Забудьте о том, что вы видели на Тракте, забудьте свои страхи и свои надежды. Ваша война начинается не на полях сражений, она начинается завтра утром здесь, внутри этих стен. Всем приготовиться к немедленному размещению в казармах. Помните: Порядок — это жизнь, сложная, полная лишений, утрат и боли, но всё-таки жизнь. Тьма, какую бы форму она ни приняла, — это всегда смерть.

Тяжёлые ворота за спинами рекрутов закрылись с грохотом. Начиналось время камня — время, в котором не останется места для имён, личных привязанностей и слабостей, только для дисциплины и холодного света Очищающего Пламени. И Калеб Варт, Номер 412, принял эту судьбу с ледяным, пугающим спокойствием человека, который уже однажды умер в подполе своего дома, чтобы сегодня родиться заново в качестве клинка Ордена.

Глава 5: Кузница Света

Солнце в этом регионе казалось ослепительно ярким по сравнению с беспросветным мраком западных земель. Воздух здесь был разреженным, практически полностью лишённым запахов, но пропитанным тонким, едва уловимым ароматом озона. Калеб Варт стоял в первой шеренге своей десятки, чувствуя, как холод заставляет мышцы ног каменеть.

Около двух с половиной тысяч выживших — изможденные тени тех, что когда-то покинули Дубовую Гавань — были выстроены на чёрных базальтовых плитах. Над ними возвышались башни Цитадели, похожие на когтистые лапы гигантского зверя, вцепившиеся в само небо. Калеб чувствовал локоть Йорана справа. Северянин стоял неподвижно, его взгляд был направлен строго вперед, в пустоту, словно он уже начал превращаться в часть окружающего камня.

Сортировка началась без лишних слов. В центр плаца вышли сёстры-медики. Лица женщин были полностью скрыты плотными серыми платками, оставляя видимыми лишь глаза — холодные и беспристрастные. Они не смотрели в лица детей, они обследовали «материал» на предмет пригодности.

— Девочки, выйти из строя! — голос старшей сестры прорезал тишину плаца, словно удар хлыста.

Калеб наблюдал, изможденные подростки и дети — едва ли десятая часть от общего числа выживших — начали отделяться от основной массы. Им не давали времени на прощания с теми, кто успел стать им товарищами за время пути. Если кто-то пытался оглянуться или замедлить шаг, брат из оцепления коротким, профессиональным тычком древка копья возвращал к движению. Среди уходящих Калеб заметил одну девочку-рекрута, которую он видел в болотах Палудии; она шла с неестественно прямой спиной, глядя в никуда. Мальчик понял: Орден ковал из них принципиально разные инструменты. Девочки уходили в лабиринты Южного крыла, в алхимические цеха и хирургические палаты, чтобы стать — теми, кто будет сражаться с тьмой внутри человеческого тела, не зная жалости ни к себе, ни к пациенту.

Затем из массивных главных врат, вышли братья-наставники. Их было несколько десятков — мужчин неопределенного возраста, чья кожа приобрела серый оттенок от постоянного пребывания в тени камня. Они двигались в унисон, с нечеловеческой синхронностью. Каждый из них сжимал в руке трость из чёрного ясеня, окованную сталью, — символ их власти над человеческой глиной.

Их трости ритмично ударяли покамню: тук-тук, тук-тук. Этот звук резонировал в грудной клетке Калеба, заставляя его собственное сердце подстраиваться под этот неживой ритм. Группы начали распределяться. Наставники обходили ряды, выбирая себе учеников по признакам, понятным только им одним.

Перед группой Калеба остановился брат-наставник Морд. Вблизи, на фоне величественных стен Петрии, он казался еще более древним и опасным, чем во время марша по Тракту. Его глаза медленно и тщательно скользили по лицам детей, словно он читал их внутреннюю суть сквозь кожу.

—Ты, ты... —тихим голосом перечислял Морд, указывая на рекрутов. Его голос резал тишину, как бритва режет сухую ткань. Отобрав сорок человек, в том числе и Калеба с Йораном, наставник бросил —За мной.

Их повели в тренировочный ярус, расположенный глубоко в теле скалы, куда не проникал ни один луч солнца. Путь пролегал через бесконечные винтовые лестницы, где стены постоянно «плакали» от холодного конденсата. Калеб чувствовал, как с каждой ступенью мир наверху, становится всё более призрачным и нереальным.

Зал, в который их привели, был огромен. Сводчатый потолок терялся в густой тени. Здесь не было ни соломы на полу, ни даже подобия мебели — а вдоль стен стояли стойки с тренировочным оружием.

Морд встал в центре зала, опираясь на свою трость. Он обвёл группу взглядом.

—Сегодня ваша прежняя жизнь закончилась, — начал он, и его голос отразился от сводов, приобретая металлический оттенок. — Вы прибыли сюда как имущество Ордена Очищающего Пламени. Вы — глина, которую мы подобрали в руинах разорённых провинций. Орден потратил на ваше спасение и доставку ресурсы, которыми могли бы накормить целый город. Теперь пришло время платить по счетам.

Он медленно прошёлся вдоль строя, заглядывая в глаза каждому подростку.

—Теперь же вас ждут годы в этом камне, где каждый ваш вдох, каждое биение сердца и каждая мысль будут принадлежать не вам, а Ордену. Мы выжжем из вас страх, мы выжжем жалость и ненужные воспоминания о домах, которых больше нет. Мы превратим вашу кровь в лёд, а ваши кости — в сталь. Но помните: Ордену не нужны рабы. Нам нужны инструменты Порядка, которые выбрали этот путь сами.

Морд указал концом своей трости на узкую, неприметную дверь в дальнем углу зала, за которой виднелись тусклые, тёплые отблески.