Сталь и Лёд

— Всем вон! Строиться по десяткам! — раздались резкие крики.

Калеб спрыгнул на землю, и его сапоги мгновенно погрузились в мелкую серую пыль, которой было засыпано всё пространство перед городом. Это была не обычная дорожная пыль; это была смесь измельченного камня, гашёной извести и костяной золы. Орден не допускал, чтобы под стенами его бастионов росло хоть что то. Он чувствовал локоть Йорана справа — северянин застыл как ледяное изваяние.

Рекрутов прогоняли через систему узких деревянных загонов, напоминавших скотобойни. В конце каждого загона стоял массивный дубовый стол, за которым сидел слуга в серой робе. У этих людей были восковые, лица и глаза, не выражавшие ничего. Когда очередь дошла до Калеба, писец даже не поднял головы.

— 412-й. Суходол, поселение официально признано утраченным, — проскрипел он, и его перо занесло руну в пожелтевший пергамент. — Состояние материала: удовлетворительное.

Калеба тут же пометили коротким мазком густой, несмываемой белой краски прямо на плече. Это был его временный пропуск. Тех же немногих несчастных, кому писцы ставили жёлтую или красную метку, немедленно, без объяснений уводили в сторону — на тяжёлые, грязные работы, откуда никто не возвращался живым. Берт, бывший вожак «псов», получил свою жёлтую метку из-за гниющей раны на ноге. Он попытался было что-то возразить, но короткий, удар рукоятью тяжёлой плети по почкам мгновенно заставил его замолчать. Иерархия силы, столь тщательно выстроенная подростками в лесах, рассыпалась в пыль перед иерархией Ордена.

Затем на Поле Пепла вышли те, от кого у Калеба начиналась неконтролируемая дрожь. Это были сёстры-медики, женщины с холодными, отрешёнными лицами, облачённые в тяжёлые кожаные фартуки поверх темно-синих роб. Они шли вдоль рядов, ведя за собой девочек-рекрутов, одетых в такие же серые холщовые робы, как и мальчики, но с эмблемой синей чаши на груди. В руках у каждой сестры был зажат «Горький Иней» — маленький, идеально ограненный кристалл, реагирующий на фон некротического заражения.

Сестра подошла к Калебу. Она не смотрела ему в глаза; она смотрела на кристалл. Воздух вокруг него был настолько холодным, что Калеб видел пар от собственного дыхания. Она провела кристаллом вдоль его позвоночника, затем — у самого горла. Кристалл оставался прозрачным. Но когда она подошла к мальчику в соседнем ряду, камень внезапно налился тусклым, ядовито-фиолетовым светом. Мальчик вздохнул.

— Я здоров... госпожа... я просто замёрз... — прошептал он, пятясь.

Сестра-медик не произнесла ни слова. Она лишь едва заметно кивнула двум слугам, стоявшим за её спиной. Те мгновенно подхватили его под мышки. Один из них коротким, движением вогнал узкий стилет в основание черепа ребёнка. Тело мальчика обмякло, и его просто оттащили в сторону к огромной яме, наполненной негашёной известью.

Для Калеба этот момент стал откровением. Смерть в Ордене была не трагедией, а процедурой утилизации бракованного материала. Он посмотрел на свои руки — серые, мозолистые, омертвевшие. Он должен был стать идеальной деталью, чтобы кристалл в руках сестры никогда не поменял цвет.

Всех отобранных рекрутов загнали в «Зал Ожидания». Это была огромная зала, вырубленная прямо в толще породы. Здесь царила полутьма, нарушаемая лишь редкими лампами, которые отбрасывали на стены резкие, неестественно синие тени. Воздух внутри был пропитан тяжёлым, кислым потом сотен детей, которые на уровне инстинктов понимали, что завтра их жизнь изменится окончательно.

— Йоран сел рядом на ледяные плиты пола, прислонившись спиной к камню.

В форпосте я слышал: в Дубовой Гавани из тебя вынимают всё человеческое, как внутренности из туши забитого быка. Оставляют только оболочку.

Калеб прижал свой деревянный амулет к груди под робой. Дерево под его рукой было единственным живым предметом в этом мёртвом месте. Он чувствовал, как амулет пульсирует — не от магии, а от ритма его собственного сердца, которое отказывалось сдаваться.

— Они могут забрать мой голос, — прошептал Калеб так тихо, чтобы слышал только северянин. — Могут забрать моё имя. Но они не заберут то, что я видел в Суходоле. Моя ненависть — это моё право.

Этой ночью в Зале Ожидания практически никто не спал. Из разных углов темноты доносились приглушенные всхлипы, бессвязные молитвы Богам-Близнецам и бред тех, у кого от стресса и сырости началась лихорадка. Калеб сидел неподвижно, не отрываясь глядя на огромные железные двери в самом конце зала. За этими дверями скрывалась «Очистка» — процесс, о котором в обозе ходили самые жуткие легенды.

В какой-то момент из теней к Калебу бесшумно подошёл брат-наставник Морд. Он шёл так легко, что его трость не издавала ни единого звука при соприкосновении с камнем — он двигался как тень среди мрака. Наставник остановился перед мальчиком и долго, пронзительно смотрел на него своим мёртвым, немигающим взглядом хищника.

— 412-й, — произнёс Морд, и его голос казался шелестом падающей листвы. — Завтра этот город научит тебя самому главному искусству Ордена — умению убивать то, что затаилось внутри тебя самого. Твои воспоминания — это брешь в доспехе. Если ты попытаешься спасти хотя бы крупицу своего прошлого — ты просто захлебнёшься в собственной боли. — Стань абсолютно пустым сосудом, — прошептал наставник. — Только в совершенную пустоту может войти истинный Свет Очищающего Пламени. Всё, что имеет вес, тянет на дно. Будь лёгким, как пепел.

Морд ушёл так же незаметно, как и появился, растворившись в тенях зала. Калеб закрыл глаза и вызвал в памяти образ своего дома: запах сосновой стружки в мастерской, волосы матери, и тяжёлую, надёжную руку отца на своём плече. Он взял эти драгоценные образы, сконцентрировал через них ненависть к «пустым» и желание мстить. «Я — сталь. Я — номер. Я — клинок».

Когда наступил рассвет — вернее, когда лоскут неба над Дубовой Гаванью, приобрел оттенок грязного свинца — железные двери в конце зала с оглушительным скрежетом разошлись в стороны. Изнутри повалил густой, плотный белый пар, резко пахнущий алхимией.

— Всем встать! — прозвучала резкая команда. — Раздеться догола! Оставить всё личное имущество на этих плитах! Любая попытка утаить предмет будет караться немедленной смертью на месте!

Калеб медленно поднялся. Его грязная роба, насквозь пропитанная грязью всей Весперии, упала на холодные камни. Он остался один на один с этим беспощадным миром — худой, жилистый ребенок, чьи рёбра выпирали под бледной кожей. Амулет он спрятал под языком, чувствуя его твердость и последний, затухающий импульс тепла. Это был его единственный якорь, его последний акт неповиновения.

Мальчик шагнул в клубы белого пара, навстречу процедуре, которая должна была окончательно вытравить из него человека. За его спиной Йоран сделал то же самое. И в этом белом тумане, среди запаха алхимии и ледяного пара родился инструмент, которому суждено было стать холодным клинком в руках Ордена Очищающего Пламени.

Война за свою душу началась с тишины. За порогом стоял густой белый пар, — это были алхимические пары. Калеб шёл вперёд, его босые ноги обжигало при каждом шаге, но это был не жар костра, а холод, мгновенно проникающий сквозь кожу к самым костям. Под языком он отчётливо чувствовал жёсткое, сухое дерево своего амулета. Оно казалось единственным инородным телом в этом мире стерильной белизны.

— Шагать ровно! Не замедляться! — голос сопровождающего доносился словно сквозь слой ваты.

Калеб погрузился в первую ёмкость с «Горьким Инеем» по пояс. Ощущение было таким, словно его тело внезапно разрубили пополам огромными ледяными ножницами. Жидкость была густой и прозрачной. Она не просто холодила; она активно высасывала тепло, проникая в каждую пору, каждую микроскопическую трещину на коже. Здоровая плоть под воздействием Инея лишь немела, теряя чувствительность, но там, где в жилах затаилась хотя бы тень некротической болезни, начиналась бурная, реакция.

Справа от Калеба шёл мальчик, которого он почти не знал — какой-то молчаливый рекрут. Едва погрузившись в жидкость, мальчик замер. Его глаза широко распахнулись, а рот открылся в беззвучном крике. На глазах у Калеба под бледной кожей соседа начали стремительно прорастать черные, ветвистые узоры. Они походили на гнилые корни, которые вскипали, прорываясь наружу пульсирующими язвами. Болезнь, дремавшая в нём неделями, среагировала на алхимию Ордена.

— Брак! — проревел сопровождающий, стоящий неподалёку.

Длинный железный крюк, больше похожий на багор, с влажным хрустом вошёл под рёбра несчастного ребёнка. Мальчика рывком выдернули из ёмкости и утащили в густой пар бокового коридора. Калеб не обернулся. Он продолжал переставлять ноги, чувствуя, как его собственная кожа и превращаются в куски мёртвого камня. Он концентрировался на амулете под языком. Если бы жидкость попала в рот, она могла бы вызвать реакцию с деревом, и тогда его бы тоже вычеркнули из списков живых. Он сжимал челюсти так сильно, что зубы начали ныть.

Вторая ёмкость была ещё глубже. Калеб вошёл в ледяную жижу, задирая голову. Пар здесь был настолько плотным, что он видел лишь затылок идущего впереди рекрута. Холод стал абсолютным. Он больше не причинял боли; он принёс с собой странную, пугающую ясность разума. Калеб чувствовал, как его воспоминания — те самые образы дома, материнского лица и запаха стружки — начинают тускнеть, словно их покрывает слой инея. Морд был прав: Горький Иней выжигал не только заразу в крови, он выжигал саму суть человеческого «я», оставляя лишь пустую, звонкую оболочку.

Но в его памяти всплыл голос матери. Он сжал зубы ещё крепче: он не позволит им выжечь всё. Он сохранит эту крошечную искру, даже если его плоть превратится в лёд.

Когда он наконец выбрался на другую сторону резервуара, его тело дрожало. Он напоминал ледяное изваяние, обтянутое серой кожей. Слуги в кожаных перчатках подхватили его под мышки и бросили на каменный стол для физического осмотра.

— 412-й, — проскрипел слуга, ощупывая его суставы. — Костная структура без деформаций.

Присутствующий брат-капитан подошёл к столу. Он взял Калеба за подбородок. Сердце мальчика совершило тяжёлый, болезненный кувырок. Под языком лежало дерево, и если его обнаружат, то ему одна дорога — на погребальный костёр.

— Почему не кричал в Инее? — спросил офицер. Мальчик лишь промычал что-то нечленораздельное, имитируя шок от переохлаждения.

— Не сдох и ладно, — он убрал руку, брезгливо вытирая перчатку о плащ. — Отметить как перспективную заготовку. В пятый барак его. Следующий!

Калебу швырнули новую робу — такую же холщовую, как и прежде, но с ярко-белой полосой вдоль рукава, меткой тех, кто прошёл Горький Иней. Он натянул одежду на мокрое тело. Только оказавшись в длинном, тёмном коридоре, ведущем к казармам, он осторожно вынул амулет изо рта и спрятал его за пазуху. Во рту стоял вкус горькой соли, но он победил. Он пронёс свою суть сквозь очистку Ордена.

Казармы Дубовой Гавани представляли собой бесконечные ряды каменных нор, вырубленных в фундаменте города. На три недели это место стало его миром. Здесь не было времени суток — только циклы работы и тренировок. Рекрутов кормили дважды в день водянистой кашей.

Каждое утро начиналось с тренировок. Детей заставляли часами отрабатывать стойку. Они стояли, держа над головой тяжёлые окованные брёвна. Калеб стоял в центре своей десятки, чувствуя, как щиколотки отекают от неподвижности, а плечи горят огнём.

— Вы — пыль! — кричал брат-наставник Морд, прохаживаясь между рядами и ударяя своей тростью по икрам тех, кто смел пошевелиться. — Вы — ошибки, которые мы исправляем! Только через боль вы обретёте форму! Только через холод вы познаете Свет!

Калеб смотрел на спину Йорана, стоящего впереди. По ночам, в сырости казармы, они сидели спина к спине, делясь остатками тепла. Именно в Дубовой Гавани Калеб окончательно осознал масштаб той машины, частью которой он стал. Ежедневно прибывали обозы с детьми. Это была гигантская кузница, работающая на топливе из человеческих жизней. Каждый Брат стоил дорого в виде алхимии, еды, обучения, и Орден намеревался получить каждую каплю этой стоимости в виде вражеской крови.

На исходе третьей недели пребывания в Гавани по всему городу пронёсся рёв медных труб. Это был сигнал к «Великому Маршу».

Рекрутов выстроили на Поле Пепла в последний раз. — Приготовиться к погрузке! — рявкнул интендант Хорст.

Обоз из пятисот тяжёлых крытых фургонов, запряженных мощными паладиновскими тяжеловозами, был готов. Это были не те разбитые телеги, на которых их везли из Суходола. Эти повозки были обиты листами железа. Калеб занял своё место у заднего борта. Он смотрел, как за последним рекрутом закрываются ворота Дубовой Гавани.

Город-бастион оставался позади, окутанный мертвенно-белым сиянием своих магических ламп. Впереди лежал путь через Паллудию к сердцу Ордена — Цитадели в Петрии. Это было огромное расстояние. Калеб закрыл глаза, прижимаясь щекой к холодному железу борта. Грохот сотен колёс по Тракту Роз превратился в монотонную колыбельную. Психика семилетнего мальчика адаптировалась к новой реальности: в ней не было места для прошлого, не было места для жалости. Существовал только этот скрип, этот холод и амулет, находящийся у самого сердца.

Глава4: Номер 412

С каждым поворотом тяжёлых, окованных железом колёс Тракт Роз уводил Калеба всё дальше вглубь континента, туда, где воздух становился всё более неподвижным, густым и пропитанным запахом прелого торфа. Колонна из пятисот фургонов растянулась на километры, напоминая гигантскую змею, ползущую по израненному телу Империи. Для Калеба, забившегося в самый тёмный угол своей повозки, этот переход стал непрекращающейся мукой. Ткань тента, пропитанная специальными составами против гнили, постоянно вибрировала от ветра, издавая звуки, похожие на шёпот умирающего. Внутри телеги царил полумрак, разбавляемый лишь тонкими полосками серого дневного света, пробивающимися сквозь щели в бортах.

В этом тесном пространстве, где десять детей были вынуждены делить место, человеческая личность стиралась быстро, словно надпись мелом под проливным дождём. Орден Очищающего Пламени был великим уравнителем. Не имело значения, был ли ты сыном плотника, как Калеб, или отпрыском обедневшего дворянина из центральных провинций — здесь ты был лишь «заготовкой», человеческим ресурсом с номером. Калеб чувствовал, как его собственное имя — то слово, которым мать звала его к обеду — постепенно превращается в звук из другой, давно забытой жизни. Его реальностью стал номер 412, выведенный краской на плече робы. Он повторял его про себя в ритме скрипа осей, превращая цифры в подобие молитвы, которая помогала удерживать сознание от распада.

— Спишь, 412-й? — тихий голос Йорана заставил Калеба приоткрыть глаза.

Северянин сидел напротив, прислонившись затылком к дубовому борту фургона. Его светлые волосы, коротко остриженные еще в Дубовой Гавани, теперь казались серыми. Йоран выглядел посвежевшим, его тело, как будто, впитывало суровость пути, становясь всё более сухим и жёстким, как вяленое мясо.

— Считать шаги лошадей — это не сон, — ответил Калеб. Его голос стал грубее, лишившись звонких детских черт. — Я слушаю лес. Он изменился.

Йоран кивнул, его глаза-щёлки вглядывались в темноту за пределами телеги.

— Мы входим в зону «дыхания Палудии». Скоро камни под колёсами сменятся гнилыми брёвнами гатей. Тракт здесь — лишь тонкая корка над бездной. Если возница допустит ошибку и фургон сойдет с насыпи, Орден не станет нас вытаскивать. Они просто отцепят упряжь и пойдут дальше. Балласт не спасают.

Калеб непроизвольно сжал пальцы. Его ладони, когда-то мягкие и нежные, теперь были покрыты слоем ороговевшей серой кожи. Эта кожа была мёртвой — он мог касаться раскалённого угля или острого шипа, практически не чувствуя боли. Это было его первым «приобретением» от Ордена, результатом бесконечных недель в прачечных и работы со щёлоком. Но, глубоко в складках робы, он всё ещё чувствовал тепло деревянного амулета. Амулет стал частью его нервной системы. Калебу казалось, что если дерево вдруг исчезнет, его сердце просто перестанет биться, лишившись единственного якоря в реальности.

Путь через пограничье Весперии к Палудии был беспощадным. Орден не признавал понятия «отдых» для имущества. Остановки делались только для того, чтобы напоить лошадей и провести быструю инспекцию рекрутов. Каждое утро начиналось с того, что Брат-интендант Хорст проходил вдоль рядов фургонов, срывая пологи.

— Всем вон! Проверка! — гремел его голос.

Рекрутов выстраивали в грязи у дороги. Сёстры-медики в своих тяжёлых кожаных фартуках обходили строй. В руках у каждой был «Горький Иней» — кристалл, который всегда заставлял Калеба внутренне сжиматься. Они проверяли не только наличие пятен немощи, но и психологическую устойчивость. Если чей-то взгляд был слишком блуждающим, если чьи-то руки дрожали слишком сильно — такой субъект помечался красным. Красная метка означала перевод к «теням», чья задача заключалась в том, чтобы идти впереди обоза и своими телами проверять безопасность участков, заросших чёрным терновником.

— Смотри прямо перед собой, — шептал Йоран всякий раз, когда сестра приближалась к Калебу. — Думай о камне. Стань камнем.

Калеб становился. Он научился гасить искры в своих глазах, оставляя лишь холодную, зеркальную поверхность. В мире, где за каждый вздох нужно было платить частью своей души, ценилась жестокость — тихая, функциональная и направленная на результат.

Однажды, на пятый день пути, обоз остановился у развилки. Здесь Тракт Роз пересекался со старой Военной дорогой, уходящей на юг к Планарии. Воздух был пропитан запахом гари — где-то неподалеку Орден проводил зачистку поселения. Калеб видел сквозь щель в тенте, как мимо их фургона прогнали группу пленных. Это были люди, украшенные костяными оберегами — культисты. Их судьба была предрешена: допрос и последующая казнь. Их не убили сразу только лишь потому, что Орден хотел знать о своих врагах как можно больше.

— Гляди, — Йоран прильнул к щели рядом с Калебом. — Это те, кто решил, что Тьма — это их новый бог. Они думают, что магия крови защитит их от Света.

— И защищает? — спросил Калеб, глядя на рослого мужчину в цепях, чей взгляд был полон дикого, нечеловеческого достоинства.

— На время. А потом она съедает их изнутри. Гляди на его шею.

Калеб присмотрелся. Под кожей культиста пульсировали жилы. Это было похоже на живое растение. Мужчина внезапно повернул голову и посмотрел прямо в щель фургона, словно почуял взгляд рекрутов. Он не просил пощады; он улыбнулся, обнажив зубы, и из его горла вырвался звук, похожий на скрежет металла о кость.

В ту же секунду младший брат, конвоировавший пленных, нанёс удар по затылку культиста. Мужчина рухнул в грязь, но даже без сознания его тело продолжало биться в странном, ритмичном спазме.

— Имущество, закрыть пологи! — рявкнул надсмотрщик, ударив бичом по борту фургона Калеба.

Внутри телеги воцарилась тяжёлая тишина. Увиденное напомнило им о том, что Тьма — это не просто медленные мертвецы из сказок. Это активная, жадная сила, способная извращать саму природу живого. И они, эти дети под номерами, были барьером, который Империя готовила против этой силы.

— Нам не выжить, — внезапно произнес один из «теней». Он заговорил впервые за три дня. — Посмотрите на паладинов. Они же тоже не люди. У них лёд вместо крови. Мы просто меняем одну форму тварей на другую.

— Заткнись, — оборвал его Йоран. — Паладины сохраняют Порядок. А Порядок — это единственное, что отделяет нас от превращения в тех существ в цепях. Если тебе не нравится лёд, можешь пойти и предложить свою кровь Шёпоту. И тебя постигнет та же участь, — кивнул он в сторону культистов.

Калеб молчал. Он думал о словах: «Меняем одну форму на другую». Его собственные омертвевшие руки были ярким тому подтверждением. Орден забирал у него чувствительность, забирал тепло, забирал имя. Взамен он давал прочность. Была ли эта сделка справедливой? В Суходоле у него не было выбора — там была только смерть. Здесь же у него было будущее, пусть и холодное, как камень.

К вечеру того же дня пейзаж окончательно изменился. Леса Весперии остались позади, и Тракт Роз вошел в низины Палудии. Туман стал настолько плотным, что всадники авангарда зажигали магические фонари света даже днем. Эти огни отбрасывали длинные, дрожащие синие тени. Калеб чувствовал, как влага пропитывает всё: солому в фургоне, одеяла, одежду.

— Слушайте внимательно, — голос брата-интенданта Хорста раздался у заднего борта телеги. — Всем рекрутам подготовиться к расчистке. Тракт забит. Если увидите движение — не кричать. Поднять руку и ждать сигнала. Кто запаникует — пойдет в авангарде.

Фургон остановился. Калеб спрыгнул на землю и тут же с противным хлюпаньем ушел в вязкую, холодную жижу. Это была уже не грязь Весперии; это был ил, в котором любая органика разлагалась с огромной скоростью. Ему выдали тяжелую косу. Впереди, насколько хватало глаз, дорога была перегорожена плотными зарослями чёрного терновника. Шипы были огромными, некоторые размером с кинжал, и они медленно, едва заметно шевелились, словно принюхиваясь к прибывшему теплу.

Калеб перехватил рукоять косы. Он не чувствовал страха перед этими растениями. Для него они были лишь еще одной преградой на пути к Петрии. Он посмотрел на Йорана, который уже начал методично обрубать ближайшую плеть терновника. Лезвие с шипением вгрызалось в чёрные стебли растения, источая облачка белого, едкого пара.

Калеб нанес первый удар. Растение издало звук, похожий на вздох, и на сапоги мальчика плеснула тёмная, маслянистая жидкость. Запах озона мгновенно ударил в нос, вызывая знакомую резь в глазах. Охота на нежить в его жизни принимала новые, причудливые формы. Теперь он сражался с самой почвой, которая не хотела его пропускать.

Каждый взмах косы отдавался в плечах тупой болью, но Калеб приветствовал её. Боль означала, что он всё ещё жив. Что он — полезная деталь в этом огромном механизме, движущемся к Свету. Он стал «имуществом», и это осознание приносило ему странное, извращенное спокойствие. Ему больше не нужно было принимать решения. Ему нужно было просто рубить, шагать и выживать.

Недалеко от тракта послышались звуки движения. Это были «пустые», почуявшие пять тысяч свежих сосудов с теплом. Колонна Ордена замерла, готовясь принять удар на этой проклятой земле. Калеб вытер пот со лба тыльной стороной серой ладони и крепче сжал рукоять косы.

Началось всё с влажного, хлюпающего звука, который раздался совсем рядом; этот звук не имел ничего общего с естественным плеском воды или шорохом ветра. Это был звук вытесняемого воздуха, когда нечто массивное и тяжёлое медленно выбиралось из глубокого, зловонного ила на твёрдую почву насыпи. Калеб замер, его пальцы, покрытые ороговевшей серой кожей, до хруста сжали шероховатое древко косы. Запах озона мгновенно стал концентрированным — он забивал ноздри, вызывая непроизвольное слезотечение и резкую, колющую боль в висках.

— К бою! Щиты в замок! — крик прорезал тишину, заставляя рекрутов действовать на уровне рефлексов.

Повозки, вставшие в затор на узкой насыпи, мгновенно превратились в импровизированные укрепления. Слуги и рекруты начали лихорадочно выставлять пехотные щиты, пытаясь перекрыть пространство между массивными колесами фургонов. Калеб и Йоран оказались в самом уязвимом месте — на стыке двух телег, где насыпь была наиболее узкой и скользкой. Здесь ил Палудии жадно облизывал края дороги, словно приглашая живых сделать один неверный шаг в бездну.

Из зарослей начали выходить они. «Пустые» Палудии отличались от тех, которых Калеб видел в Суходоле. Годы, проведенные в некротических болотах, превратили их в жуткие пародии на живых существ. Их тела были раздуты от трупных газов и болотной жижи, кожа приобрела иссиня-чёрный, маслянистый оттенок. Вместо глаз у них зияли каверны, а их движения были неестественно плавными.

Первый мертвец рванулся к их участку с неожиданной для его грузного тела скоростью. Но это было лишь начало. Из зарослей выходили десятки «пустых». Весь пятитысячный обоз Ордена теперь представлял собой длинную, огрызающуюся сталью цепь среди безмолвных болот. В воздухе стоял шум битвы: лязг металла, глухие удары щитов.

Паладины вступили в бой. Калеб видел, как в пятидесяти метрах впереди них вспыхнуло ослепительно белое сияние. У брата-капитана пробудился Дар Света. Волна абсолютного холода распространялась от всадника во все стороны. Растительность в радиусе десяти метров мгновенно покрылась толстым слоем инея и рассыпалась в пыль. «Пустые», попавшие под удар, замирали, их некротические связи разрушались, и они падали изломанными оболочками.