Сталь и Лёд

До ворот Цитадели оставалось ещё сотни миль пути, но глубоко внутри Калеб Варт уже прибыл на место.

Повозка, мерно и натужно скрипя каждой рассохшейся спицей, въехала в густые гниющие леса. Воздух здесь был настолько влажным и холодным, что при каждом глубоком вдохе лёгкие Калеба словно наполнялись мелким битым стеклом, заставляя его сдерживать кашель.

Обоз теперь двигался значительно медленнее, постоянно останавливаясь перед завалами из упавших деревьев. В один из вечеров, когда солнце, так и не сумев пробить многослойную завесу тумана, просто растворилось в серых сумерках, лагерь встал на вынужденную ночевку в «Ущелье Грома». Это было место, где эхо любого случайного звука — звона кольчуги или хруста гальки — многократно усиливалось. Стены ущелья нависали над телегами, словно челюсти огромного каменного зверя, замершего в ожидании момента, чтобы окончательно сомкнуться.

— Сегодня не будет костров, даже самых малых, — объявил брат-наставник Морд, проходя вдоль рядов замерших повозок.

Калеб сидел на самом краю телеги, свесив ноги и чувствуя, как холод камня просачивается сквозь подошвы его стоптанных сапог. Рядом, почти касаясь его плечом, пристроился Йоран.

Запах озона пришел внезапно, не так, как он обычно вползал плавным туманом в лесах. Здесь он ударил в нос резким, мощным электрическим разрядом, от которого у Калеба мгновенно появился привкус меди на языке. Лошади в авангарде, обученные тяжеловозы, заржали — пронзительно, с тем самым животным надрывом, который невозможно было спутать ни с чем другим. Это был крик существ, осознавших свою полную и окончательную обреченность перед лицом высшего хищника.

— К бою! Щиты в замок! — голос Морда прорезал тишину ущелья, усиленный эхом до громового раската, от которого сверху посыпалась мелкая каменная крошка.

Калеб спрыгнул на камни одновременно с Йораном. В густой темноте, едва разгоняемой мертвенным сиянием редких магических ламп на телегах интендантов, он увидел «пустых». Они спускались по отвесным стенам ущелья. Их пальцы, легко находили опору в микроскопических трещинах породы. На них не было ни лохмотьев, ни доспехов — только серая, плотно обтянутая на скелетах кожа, похожая на старый, высохший под солнцем пергамент. Их глаза казались черными дырами.

Младшие братья начали лихорадочно выставлять щиты, пытаясь закрыть узкие проходы между фургонами, но «пустые» были слишком быстры. Один из них, массивный и неестественно длиннорукий, перемахнул через борт повозки. Раздался сухой хруст ломаемых шейных позвонков — кто-то из детей не успел даже проснуться, а следом вопли ужаса остальных однако спустя несколько мгновений всё стихло. В ту же секунду в поиске новых жертв из телеги выпрыгнул «пустой» и ринулся на подоспевших младших братьев, один из них встретил его щитом удар был такой силы что воин не устоял на ногах однако этого хватило что бы остановить стремительный рывок ожившего трупа и это дало возможность его напарнику резким ударом пробить череп твари своим копьём вызвав слабую вспышку означавшую что сосуд разрушен. Калеб впервые видел как убивают «пустых».

Битва в Ущелье Грома быстро превратилась в хаотичную и кровавую мясорубку. Калеб боковым зрением видел, как пал слуга-надсмотрщик, чей кожаный бич еще вчера обжигал его плечи. Мертвец вгрызся в его горло с такой силой, что голова почти отделилась от тела. Однако бойцы Ордена всё же были воинами, чей уровень мастерства выходил за пределы возможностей простых людей, и быстро перехватили инициативу, истребляя нежить с неизменной эффективностью.

Калеб еще крепче сжал сою палку ставшую его верным спутником. Однако он понимал, что его просто разорвут на части, если он попытается вступить в бой.

Поэтому он наблюдал за происходящим в полной готовности бежать, в этот раз он был спокоен — это был холодный расчёт.

Спустя несколько минут над Ущельем Грома вновь воцарилась тяжелая, гудящая тишина, прерываемая теперь только стонами раненых рекрутов и звуками борьбы в авангарде. Брат-наставник Морд подошел к Калебу.

— Ты только что принял смерть как равного, 412-й, — негромко, почти шепотом произнес Морд. В его голосе не было похвалы, только сухая констатация факта. — Ты сохранил трезвость рассудка перед лицом кровавой бойни. Это и есть та самая закалка материала, после которой пути назад нет.

Через два дня изнурительного пути перед рекрутами открылась широкая долина, залитая ровным серым светом. В её географическом центре, на стратегическом пересечении дорог, возвышался форпост «Черный Исток». Это еще не была Цитадель Очищения — до неё оставались сотни миль пути через леса Весперии и болота Палудии. Но это были врата в истинную зону ответственности Ордена. Мощная крепость из темного камня, чей гарнизон должен был провести первичную, самую грубую фильтрацию выживших рекрутов.

Калеб Варт — вернее, то, что от него осталось под номером 412 — смотрел на массивные стены форпоста без страха и без капли надежды. Он видел в них лишь очередную необходимую точку на пути к к своей цели.

Обоз медленно, втянулся в зев ворот «Черного Истока». А мальчик с ярко-рыжими волосами до боли сжимал в кулаке деревянный амулет — свои последние воспоминания о месте, бывшем ему когда-то домом.

Глава 3: Пробуждение в пепле

Ворота за спиной Калеба закрылись с тяжёлым грохотом. Форпост «Чёрный Исток» встретил рекрутов не теплом очагов а звенящей, стерильной пустотой своих бесконечных коридоров, вырубленных прямо в теле горы. Это было место, где время, казалось, застыло в вечном ожидании очередного приказа, а воздух был настолько пропитан едким запахом старого пота и алхимии, что у непривыкших к этому детей начинали непроизвольно слезиться глаза. 412-й стоял в самом центре внутреннего двора, чувствуя, как холод массивных каменных плит пробирается сквозь тонкие подошвы его сапог, которые после боя в Ущелье Грома стали казаться неподъемными гирями.

Их не повели в казармы. Вместо этого выживших детей, чьё количество заметно поредело после перехода, выстроили вдоль длинной восточной стены. Слуги Ордена в тяжёлых промасленных кожаных фартуках обходили строй, раздавая каждому по куску чёрствого, хлеба и кружке тёплой, горькой, пахнущей травами воды. Это не было актом милосердия; это была заправка перед очередным этапом пути. Калеб жевал свой хлеб медленно, концентрируясь на каждом движении челюстей, стараясь не думать о его вкусе, а лишь о том, как пища превращается в жизненную энергию в его жилах. Его взгляд был неотрывно прикован к Йорану, который стоял рядом, такой же неподвижный и серый, как окружающий их камень. Северянин выглядел изможденным, его щёки ввалились, а кожа приобрела оттенок пепла, но его глаза по-прежнему светились неугасимым льдом Бореалии.

— Мы здесь не останемся даже на ночь, — прошептал Йоран, едва шевеля губами, так чтобы слуги не заметили нарушения тишины. — Слышишь этот стук? Готовят новые повозки, смазывают оси и меняют лошадей. Нас погонят дальше, в леса Весперии. Орден не даёт материалу застаиваться, иначе он начинает вспоминать ненужное.

Калеб прислушался, действительно, из глубины форпоста доносился мерный, ритмичный стук молотков о железо и тревожное ржание свежих лошадей. Орден Очищающего Пламени не любил задержек; каждая минута простоя стоила ресурсов, которых у Империи с каждым днём становилось всё меньше. Вскоре появилась высокая, сутулая фигура брата-наставника Морда. Его трость из чёрного ясеня выбивала по камням чёткий, гипнотический ритм, который заставлял рекрутов невольно выпрямляться, несмотря на ломоту в теле. Наставник остановился прямо перед Калебом, и мальчик почувствовал, как его взгляд, холодный и проницательный, буквально пронзает его насквозь, оценивая и измеряя.

— Ещё живой, — произнёс Морд своим сухим, шелестящим голосом. — Это хорошо, 412-й. Сегодня вы покинете безопасность «Чёрного Истока». Впереди — леса Весперии. В лесу Тьма имеет тысячи лиц, она прячется в каждом корне и каждой тени, и самое страшное из этих лиц — ваше собственное отражение. Приготовиться к немедленной погрузке.

Путь возобновился через два часа. Обоз, пополнившийся свежими, окованными железом повозками и усиленный новым отрядом младших братьев, медленно, со скрипом выполз из ворот форпоста и начал крутой спуск в низины. Пейзаж стремительно менялся: удушливые, непроницаемые чащи Весперии наваливались со всех сторон. Но это были не те благодатные леса, о которых когда-то рассказывал отец Калеба. Это была территория власти «чёрных шипов». Некротический терновник здесь был истинным, хозяином. Его иссиня-чёрные плети, усыпанные длинными, полыми внутри иглами, оплетали абсолютно всё: стволы погибших деревьев, стены брошенных ферм и даже само дорожное полотно Тракта Роз.

Воздух был густым, тяжёлым и пах прелой, гниющей листвой. Калеб сидел в своей телеге, прислонившись спиной к мокрому борту, и наблюдал, как дорога постепенно превращается в узкий коридор среди чёрной растительности. Тяжёлые колеса фургонов с чавканьем вязли в жиже, а слуги в авангарде были вынуждены постоянно работать длинными косами, обрубая тянущиеся ветви. Каждое соприкосновение стали с терновником вызывало шипение и выброс едкого белого дыма — растение эти были живыми в самом худшем, смысле этого слова.

Калеб присмотрелся, преодолевая резь в глазах. Корни терновника под слоем грязи не лежали неподвижно. Слабое, едва заметное ритмичное движение. Старые возницы шептались, что эти шипы питаются остаточным теплом самой земли, высасывая последние соки из умирающего мира, чтобы поддерживать свое неестественное существование. Для Калеба Весперия за эти дни стала воплощением медленного, гниения цивилизации. Он видел из щелей тента развалины постоялых дворов, где когда-то, останавливались торговые караваны. Теперь же над ними возвышались лишь чёрные костяки крыш, сквозь которые, словно пальцы похороненного заживо, прорастали гибкие плети шипов, сжимающие в своих объятиях остатки человеческого быта.

Путь был изнурительным. Рекрутов больше не жалели. Их заставляли выходить из телег независимо от времени суток, чтобы помогать слугам расчищать завалы или наваливаться на увязшие в грязи фургоны.

По ночам в лесах Весперии было особенно страшно. Тишина здесь была обманчивой — она состояла из миллионов мелких, сводящих с ума шорохов. Шелест пульсирующих корней и скрип больных деревьев. Лагерь теперь строился с особой тщательностью. Телеги ставились в три ряда, а между ними натягивались тонкие стальные цепи с сигнальными колокольчиками. Калеб спал урывками, его рука всегда лежала на тяжёлом дубовом обрубке, который он теперь считал своим верным союзником в этом мире.

Однажды вечером, когда обоз встал на ночёвку у берега Безымянной реки, произошло событие, которое ещё больше укрепило жёсткую социальную иерархию внутри «детского загона». Берт, самопровозглашенный предводитель, собрал вокруг себя десяток наиболее крепких подростков и начал обходить телеги, силой отбирая у младших остатки дневного пайка сухарей. Это была его, попытка доказать, что он всё ещё имеет власть.

— Ты действительно думаешь, что тебя кто-то защитит? — рычал Берт, нависая над худым мальчиком из соседней повозки. —Здесь, в лесу, правила диктует стая.

Калеб наблюдал за этой сценой из глубокой тени своей телеги. Для него Берт был не личным врагом, а неисправным элементом системы — досадной помехой, которая мешала сосредоточиться на главной задаче. Он видел, как страх парализует «теней» — тех детей, которые уже сдались внутренне. Они отдавали свои сухари без борьбы, надеясь, что это купит им лишний час покоя. Но Калеб твёрдо знал: любая слабость лишь сильнее разжигает аппетит хищника.

— Подойди и попробуй взять мой, Берт, — негромко произнес Калеб, когда вожак «псов» наконец обратил на него свой тяжёлый взгляд.

Мальчик медленно встал, удерживая в руке кусок чёрствого хлеба. Йоран так же плавно поднялся следом, его высокая фигура в сумерках казалась неестественно длинной и опасной. Берт на мгновение замер, его прихвостни тоже невольно остановились, чувствуя исходящую от них угрозу.

— Берт, — голос Йорана был подобен треску ломающегося льда. — На севере мы таких, как ты, не бьём — мы просто оставляем их связанными на съедение снежным воронам. Они любят плоть тех, кто считает себя сильным за счет слабых.

Берт яростно сплюнул под ноги, но в его глазах мелькнула отчетливая тень сомнения. Брат-наставник Морд, наблюдавший за сценой, не вмешивался. Для него это была лишь часть естественной очистки материала — Ордену нужны были те, кто умеет держать территорию.

Конфликт был прерван резким, тревожным звуком сигнального рога, донёсшимся со стороны головы колонны. Из авангарда, вздымая фонтаны грязи, примчался всадник.

— «Пустые»! Всем немедленно занять круговую оборону!

Бой начал не с лобовой атаки, а с вязкого, и изнуряющего ожидания. Тени в лесах Весперии обладали странным, почти физическим свойством: они казались гораздо материальнее чем когда либо, словно обретали здесь вес, объём и плотность. Пока паладины в авангарде, с ледяным спокойствием прокладывали проход сквозь «пустых», рекруты в самом центре растянувшегося на километр обоза были предоставлены сами себе и своим собственным, не скованным уставом страхам. Именно в эти время, под аккомпанемент далёких звуков битвы, наполнявших лес, и завывания ледяного ветра в кронах больных деревьев, в голове 412 оформилось видение мира схожее с уставами Ордена больше чем он мог себе представить. Есть те, кто отдаёт приказы и есть те, кто выполняет, третьего не дано.

Калеб сидел на дне повозки, плотно прижавшись спиной к шершавому, пахнущему дёгтем борту, и слушая, как бесконечный дождь барабанит по натянутому тенту. Рядом с ним Йоран, чьё лицо в полумраке казалось высеченным из куска серого гранита. Внутри телеги было невыносимо тесно — пятнадцать подростков разного возраста, каждый из которых отчаянно пытался отвоевать себе хотя бы лишний дюйм относительно сухого пространства. Калеб постоянно сжимал и разжимал кулак, вслушиваясь в сухой хруст собственных суставов, как в единственную музыку жизни.

— Посмотри на них внимательно, 412-й, — Йоран едва заметно кивнул в сторону передней части повозки. Там, в глубокой серой полутени, сидели те, кого в обозе уже привычно называли «тенями». Трое мальчиков и две девочки, которые за последние сутки не произносили ни единого внятного звука. Их некогда живая кожа приобрела землистый, матовый оттенок, а взгляд стал абсолютно неподвижным, направленным в одну точку. Они больше не дрожали от пронизывающего до костей холода, не просили еды и даже не пытались укрыться от крупных капель воды, сочащихся сквозь многочисленные прорехи в старом тенте. Для Ордена Очищающего Пламени они уже считались отбраковкой — которых ждала участь слуг в лучшем случае. В этом новом мире, который строил Орден на пепелище Империи, воля к жизни — единственное допустимое качество человеческого материала. В самом центре повозки, напротив, кипела жизнь совершенно иного, хищного и агрессивного рода. Берт и его «псы» — выжившие в первые недели пути за счёт открытой агрессии, систематического воровства и подавления слабых — шумно и с руганью делили скудное имущество. Берт то и дело бросал на Калеба короткие, косые взгляды, в которых читалась не только затаённая, ядовитая злоба, но и нечто похожее на суеверный, инстинктивный страх.

— Эй, 412-й, — внезапно подал голос Берт, намеренно громко, так чтобы его отчётливо слышали. — Слыхал, о чём шепчутся на ночных привалах? Говорят, в Дубовой Гавани нас ждёт настоящая процедура «Горького Инея». Старые слуги рассказывают, что это такая алхимическая ванна из солей, от которой живая кожа слезает целыми пластами, если внутри тебя затаилась хотя бы одна микроскопическая капля страха перед Тьмой. Думаешь, твой вонючий деревянный амулет, который ты так старательно прячешь под рубахой, спасет тебя от ледяного пламени Ордена? Или ты наивно надеешься, что твой северный дружок прыгнет в чан вместо тебя, чтобы прикрыть твой рыжий зад?. Калеб даже не повернул головы в сторону обидчика. Он продолжал молча и сосредоточенно изучать свои собственные ладони, покрытые толстой коркой серой, бесчувственной кожи. Берт, не получив ожидаемой бурной реакции, начал распаляться ещё сильнее, чувствуя, как его хрупкий авторитет среди «псов» начинает подрагивать от этого ледяного молчания. — Ты молчишь, потому что в глубине своей никчёмной души сам прекрасно знаешь: ты такой же брак, как и эти дохлые тени в углу. Просто ты чуть более хитрая и везучая крыса. Но в Дубовой Гавани крыс травят первыми, чтобы они не разносили заразу. И ничего не поможет тебе, когда твою рыжую башку засунут в чан с кипящей солью света. Там ты быстро запоёшь по-другому, 412-й. А мы все будем смотреть. — Твой рот производит слишком много лишнего, бесполезного и опасного шума, Берт, — спокойно, и пугающе тихо произнес Йоран. — Лишний шум в этих лесах привлекает нежить из чащи гораздо лучше любого костра. Если из-за твоего лая к нам приблизится хотя бы один пустой, выброшу тебя ему прямо под ноги. Подумай об этом, пока у тебя ещё есть гортань, через которую проходит воздух. Берт мгновенно вскочил на ноги, его лицо исказилось в гримасе бессильной, животной ярости, а кулаки судорожно сжались до белизны костяшек.

— Ты мне не угрожай, ледяной выродок! Здесь тебе не северные горы, где ты прятался по норам от каннибалов! Здесь мы все — лишь имущество в одной ведомости интенданта, и мы все абсолютно равны перед уставом Ордена!

В этот момент вся телега содрогнулась от резкого удара снаружи. Это был не противник — это младший брат из конвоя с силой ударил древком своего тяжёлого копья по деревянному борту, требуя немедленного восстановления тишины в секторе.

— Молчать в загоне, скоты! — прошипел грубый голос воина. — Ещё один писк — и я лично зашью вам рты проволокой. Порядок Ордена — это тишина! Берт нехотя, бормоча под нос проклятия, сел на своё место, но его глаза продолжали сверлить затылок Калеба. В этой тесной, вонючей деревянной коробке, насквозь пропитанной сыростью, застарелым потом и страхом, назревал социальный взрыв, который был неизбежен. Калеб понимал это, лучше всех остальных. Он отчетливо видел боковым зрением, как «псы» по едва заметному знаку своего вожака начали медленно и окружать их с Йораном, постепенно оттесняя к заднему, борту телеги. Это была тактика стаи: дождаться идеального момента, когда внимание жертвы будет окончательно притуплено изнуряющей усталостью и монотонным, гипнотическим скрипом колёс по камням Тракта.

Ночь прошла в состоянии предельно напряжённого, болезненного бодрствования. Калеб буквально кожей чувствовал каждое движение, каждый прерывистый, свистящий вдох своих недоброжелателей. Где-то далеко в глубине непроницаемого леса раздался жуткий и надрывный вой. К самому утру, когда густой серый туман вновь плотным саваном заволок разбитую дорогу, Калеб инстинктивно почувствовал, что момент истины настал. Берт дождался той секунды, когда Йоран, несмотря на всю свою закалку и волю, всё же провалился в тяжелый, лихорадочный сон — северянин не выдержал резкой смены климата низин, и его тело начала бить мелкая, неконтролируемая дрожь.

Калеб сидел один, до боли в пальцах сжимая свою палку. Берт сделал едва заметный, короткий знак своим подручным. Трое наиболее крупных подростков одновременно, без единого звука, набросились на Калеба, пытаясь всей массой своих тел прижать его к гнилым доскам пола и заткнуть рот грязными, вонючими тряпками. Это не было дракой в привычном, понимании этого слова. Это была попытка грубого физического подавления личности. Калеб почувствовал на себе вес чужих, потных и горячих тел, услышал их рваное дыхание прямо у своего уха. Чьи-то грубые пальцы мёртвой хваткой вцепились в его рыжие волосы, пытаясь с силой ударить затылком о дубовый борт повозки. В его сознании, словно ослепительная вспышка, возникла первая установка Морда: «Брешь в обороне — это смерть! Он не стал кричать и звать на помощь. Крик — это признак слабости, крик — это сигнал, который неизбежно приведёт к каре для всех присутствующих в телеге, не разбирая правых и виноватых. Калеб действовал короткими, жалящими и эффективными ударами локтей и коленей, метя в уязвимые точки. Его омертвевшие от щёлока ладони с силой впились в горло ближайшего нападавшего, заставляя того захлебнуться воздухом и отпрянуть. Он использовал экстремальную тесноту повозки как своего главного союзника: здесь нельзя было широко размахнуться для сильного удара. Берт, воспользовавшись хаосом, отчаянно пытался добраться до амулета под робой Калеба. Его пальцы, дрожащие от возбуждения и предвкушения легкой победы, рвали грубую ткань холщовой рубахи.

— Отдай её мне! — яростно шипел вожак «псов», брызгая слюной в лицо мальчика. — Отдай эту магическую дрянь! Ты не достоин этой силы, Рыжий! Ты — просто мусор! В этот миг в сознании Калеба, словно наяву, вновь всплыла та жуткая картина из подпола Суходола: «Древний» мертвец, трупы родителей. Он не почувствовал ни капли гнева — только острую, рациональную необходимость немедленной очистки жизненного пространства от дефектного, мешающего элемента. Мальчик резко, всем телом подался вперёд, сознательно пренебрегая градом ударов по рёбрам, и со всей силы вонзил свои пальцы в глаза Берта. Это не был приём из учебника — это был чистый, первобытный инстинкт загнанного в угол зверя. Берт взвыл — глухо, надрывно, сквозь плотно сжатые зубы — и в ужасе отпрянул назад, закрывая лицо руками. Калеб, получив драгоценное мгновение свободы, перехватил свой тяжёлый обрубок и нанёс один короткий удар в голову Берта. Звук удара был сухим и коротким. Берт мгновенно обмяк, словно из него выдернули стержень, и тяжело рухнул на своих притихших подручных. Те в ужасе отпрянули к бортам, освобождая пространство вокруг рыжего мальчика.

В повозке воцарилась тяжёлая, гробовая тишина, нарушаемая только скрипом колёс и шелестом дождя. Даже «тени» в своём дальнем углу впервые за дни подняли головы, глядя на то, как семилетний рыжий мальчик неподвижно стоит над поверженным двенадцатилетним подростком. Калеб тяжело и часто дышал, его лицо было исцарапано, из разбитой губы на пол капала кровь, но его взгляд... его взгляд был абсолютно, пустым. В нём не было ни капли триумфа, ни тени раскаяния за содеянное. Только ощущение завершённости очередной задачи. Йоран проснулся и мгновенно, одним быстрым взглядом оценил изменившуюся ситуацию. Он не стал задавать лишних вопросов — в этом не было никакой нужды. Он просто молча встал рядом с Калебом, положив свою тяжелую ладонь на его плечо, окончательно закрепляя результат.

— Похоже, стая наконец поняла, что в этом загоне есть кто-то, кого принципиально нельзя съесть. 412-й, садись. Тебе нужно сохранить последние силы для предстоящего перехода. Берт пришёл в себя лишь через несколько минут, но он не стал предпринимать никаких попыток напасть снова. Он забился в самый дальний, тёмный угол повозки, прижимая ладонь к голове, и в его глазах больше не было прежней примитивной злобы. Там поселился страх.

Этот ночной инцидент окончательно закрепил положение Калеба в социальной иерархии всего обоза. Его больше не пытались тронуть даже самые отчаянные из старших групп рекрутов. Но сам Калеб не чувствовал от этого ни капли удовлетворения. Он прекрасно понимал, что эта мелкая победа в телеге — лишь прелюдия, подготовка к чему-то гораздо более масштабному, важному и страшному.

Через два дня изматывающего пути густые леса Весперии наконец начали постепенно редеть, уступая место открытым пространствам. Тракт Роз здесь стал заметно шире, ровнее и был вымощен массивными плитами. Обоз входил в предместья Дубовой Гавани.

— Скоро начнётся Фильтрация материала, — сказал брат-наставник Морд, проезжая на своём коне мимо повозки Калеба на самом рассвете. Наставник на секунду осадил коня и внимательно посмотрел на разбитую губу и холодные глаза мальчика. — 412-й. Ты научился защищаться снаружи. Теперь пришло время научиться защищать свою внутреннюю суть. В Дубовой Гавани тебя будут ломать не кулаками сверстников, а чистым светом Ордена. Если в твоей стали есть хотя бы одна трещина — она неизбежно лопнет под давлением. Калеб лишь коротко кивнул, не отрывая взгляда от горизонта, где вставало серое солнце. Когда наставник отъехал подальше он до боли сжал в кулаке свой амулет под робой. Дерево под его пальцами казалось живым и теплым. Это тепло было последним, что он собирался сохранить в себе перед тем, как погрузиться в абсолютный холод «Горького Инея». Он был готов встретиться со своей новой судьбой в Дубовой Гавани. Лес оставался позади, а впереди, застилая полнеба, возвышались чёрные базальтовые стены столицы Весперии.

Владения Ордена, открывшиеся взору 412, были вымороженными, стерильными и пахнущими до боли в зубах алхимией. Едва первая повозка обоза пересекла невидимую черту городских предместий, как характер окружающего пространства изменился. Дубовая Гавань не просто была защищена стенами — она сама была стеной. Здесь, на так называемом «Поле Пепла» — огромной, лишенной всякой растительности равнине перед главными воротами, — рекрутов впервые за недели пути выгнали из телег на длительный срок.