Сталь и Лёд

—Те из вас, кто чувствует, что камень этой скалы слишком тяжёл для их сердец, могут уйти сейчас. Прямо в эту дверь. Вы станете слугами. Вы будете чистить конюшни, стирать окровавленную одежду, таскать мешки с углем и варить еду. Вы будете жить долго, вы будете всегда сыты и находиться в безопасности за этими стенами. Вас никто не будет бить — пока вы работаете. Выбирайте.

В зале воцарилась тяжёлая тишина. Калеб видел, как задрожали плечи у мальчика слева — рекрут сделал один неуверенный шаг, затем второй и, внезапно сорвавшись на бег, исчез в дверях. За ним, понурив головы, потянулись ещё пятеро. Морд смотрел им вслед с ледяным презрением, но не сделал ни единого движения, чтобы их остановить. Для него это была лишь очистка материала от посторонних примесей.

Из сорока человек в группе осталось тридцать четыре.

—Хорошо, — Морд повернулся к оставшимся. — С этого момента у вас нет имён. Тот, кем ты был раньше, 412-й, умер в яме под полом своего дома в Суходоле. Йоран сдох в той канаве в Паллудии вместе со всеми из торгового каравана. Теперь вы — номера в реестре. Вы — 412-й, 338-й... — начал перечислять он, — ..524-й. Тот, кто произнесёт своё имя или имя соседа, получит десять ударов плетью. Ваша личность — это балласт. Мы его сбросим.

Каждое утро начиналось за три часа до рассвета, когда температура в каменных залах падала до предела. Рекрутов выгоняли на открытую площадку, продуваемую ветрами Петрии. Там, под ледяными струями горной воды, стекающей прямо с ледников в каменные чаши, они должны были стоять абсолютно неподвижно по десять минут. Вода обжигала кожу холодом, проникая в поры и превращая тела детей в неподвижные синюшные изваяния. Калеб чувствовал, как его мышцы сводит судорогой, как сердце замедляется, готовое остановиться, но он продолжал стоять, вцепившись пальцами в обледенелый край. Те, кто падал в обморок или начинал кричать, немедленно и безвозвратно отправлялись к слугам. Орден фильтровал материал ежедневно.

Затем следовал бег по бесконечным винтовым лестницам Цитадели. Тысячи ступеней, вырубленных в камне — вверх и вниз, снова и снова, с мешками, набитыми острой гранитной крошкой, за спиной. Ремни мешков врезались в детские плечи, стирая кожу до кровавого мяса, а крошка больно колола через тонкую ткань. Колени Калеба нещадно ныли, каждый шаг отдавался вспышкой боли в позвоночнике, но он продолжал двигаться.

Он научился полностью отключать сознание, превращаясь в чистый ритм: шаг — вдох, шаг — выдох. Внутри него продолжал тлеть раскалённый уголь ненависти к запаху озона, который не давал ему сдаться. Этот уголь был его единственной настоящей ценностью, которую не смог отобрать даже Орден.

Вечерами, когда сил не оставалось даже на то, чтобы поднести ложку к губам, их заставляли сидеть в «Залах Созерцания» перед ослепительно белыми огнями Света. Нужно было смотреть на пламя, не мигая, пока образы прошлого не растворялись в белом мареве.

— Свет — это истина! Свет — это отсутствие лишнего! — повторяли младшие наставники, прохаживаясь за спинами детей.

Калеб смотрел в огонь и видел в нём не божественное откровение, а кузнечное пламя. Он представлял, как это пламя выжигает в нём страх Суходола, слабость детского тела. Обучение только начиналось, но глина уже начала приобретать жёсткость камня. Фундамент «стальной души» был заложен именно в эти первые месяцы в Цитадели.

В таком режиме бесконечных физических упражнений прошло три года. Фундамент «стальной души» требовал дисциплины. На четвёртый год пребывания в Цитадели Очищения изматывающие физические упражнения, направленные на укрепление тела и духа, плавно сменились бесконечными часами отработки боевых стоек. Рекрутов больше не заставляли просто бегать по лестницам; теперь они должны были синхронно перемещаться, удерживая тяжелые, окованные железом щиты и используя короткие учебные клинки и копья.

Зал тренировочного яруса, который Калеб Варт — ставший Номером 412 — начал считать своим домом, вибрировал от ритмичного стука дерева о камень.

— Паладин — это не человек, Паладин — это точка опоры, — шелестел брат-наставник Морд, прохаживаясь между рядами подростков. — Тьма не имеет формы, она текуча и жадна. Она всегда ищет брешь. Если в вашей стойке есть хотя бы одна ошибка, если ваше колено дрогнуло от усталости — Враг использует это, Вы должны стать монолитом, об который разбивается любая волна.

Морд требовал от них не просто силы, но и слаженности работы в строю. Калеб и Йоран стояли рядом, отрабатывая «короткий выпад». Это движение было основой доктрины Ордена: минимальный замах, максимальная концентрация веса тела в одной точке и мгновенный возврат в защиту. Если рекрут заваливал корпус хотя бы на сантиметр, удар трости Морда прилетал безжалостно — всегда в одно и то же место, в уже распухший, сине-чёрный локтевой или коленный сустав.

Калеб научился воспринимать эти удары не как наказание, а как суровую правку инструмента. Его ладонь; она словно срослась с рукоятью меча или древком тренировочного копья. Мальчик начал чувствовать баланс оружия как продолжение своего собственного скелета. Он понял, что в тесноте настоящего боя красивые взмахи из легенд — это верный способ сдохнуть. Нужен был удар, один точный удар в уязвимую точку.

На пятый год обучения их начали допускать в «Зал Анатомии». Это было место, где изучались враги Ордена из тех, кого смогли доставить в цитадель. Зал находился ещё глубже в скале; здесь всегда стоял тяжелый, запах озона и едких консервирующих солей.

— Смотрите внимательно, имущество, — произнёс Морд, подходя к массивному каменному столу, на котором лежало «учебное пособие».

Это был «пустой» — свежий мертвец, захваченный патрулем на границе Палудии всего неделю назад. Его тело было обнажено, кожа имела матовый, пергаментный оттенок, а челюсти были наглухо зашиты толстой медной проволокой. Мертвец без остановки бился пытаясь разорвать цепи намертво приковывающие его к столу. Глаза были широко открыты — мутные, лишенные зрачков желтоватые белки, в которых, казалось, всё еще колыхалась тень последнего прижизненного ужаса.

— В этом сосуде больше нет жизни, но это не мешает ему двигаться и убивать, — Морд ткнул тростью в грудную клетку трупа. Та была неподвижна; мертвецы не дышали. — Некротический ихор заменил кровь. Это существо не дышит. Чтобы упокоить эту оболочку, недостаточно проткнуть ей сердце или выпустить кишки. Это уже не человек.

Наставник взял со стойки тяжёлый стилет и одним точным движением вонзил его в глазницу «пустого». Калеб услышал сухой хруст и увидел вспышку в месте, где стилет вошёл в голову. Тело на столе дернулось и затихло.

— Череп — вот единственная цель, — продолжал Морд. — Череп — это сосуд. Разбейте сосуд, и связь с тьмой или некромантом, поднявшим «пустого», будет разорвана. Помните: один удар — одна смерть. Второго шанса у вас не будет.

Для Калеба этот урок стал откровением. Он перестал видеть в нежити монстров из ночных кошмаров. Для него они стали набором сочленений и костей, которые нужно было «упокоить» с максимальной эффективностью. Он часами изучал пособия, о врагах Империи в первую очередь «пустых» но и другим коих было множество Калеб уделял время, от зеленокожих Юга до культистов Севера и даже обрывочные тексты о «Кровавых ведьмах» — полумифических существах, которыми становились одарённые магией женщины, полностью поддавшиеся «Шёпоту», властвующему в заснеженных лесах и пустошах Бореалии.

По ночам в казарме рекруты больше не перешёптывались о домах. Калеб видел, как его сверстники ломаются. Один мальчик из их группы, Номер 425, однажды ночью начал тихо смеяться, не останавливаясь. Он смеялся до рассвета, пока сёстры-медики не увели его. Больше его никто не видел. В Петрии безумие считалось формой заражения — оно означало, что в ментальном щите рекрута есть брешь.

Йоран оставался для Калеба единственным ориентиром. Психика северянина была поистине стальной.

В середине шестого года произошло событие, которое Морд назвал «Пробой материала». Группу привели в странное место в подземельях Цитадели. Это был круглый зал, пол которого был засыпан мелким песком. В зале стояли железные клетки, накрытые чёрным полотном, а рядом с Мортом стояли два младших брата в полном боевом облачении напоминавшие каменные изваяния.

— Сегодня вы перестанете бить воздух, — голос Морда в замкнутом пространстве звучал особенно зловеще. — Номер 412, шаг вперед.

Калеб вышел в центр. Ему выдали настоящее боевое копьё. Мальчик чувствовал, как его ладони привычно и надежно обхватывают древесину. Внутри него не было ни страха, ни азарта — только ровное, гудящее спокойствие.

Морд дернул за рычаг. Покров упал, двери одной из клеток распахнулись, и оттуда выскочил «пустой». Это был крупный мужчина. Запах озона мгновенно заполнил полигон.

Мертвец не стал медлить. Учуяв тепло живого тела, он сорвался в ломаный, дёрганый бег. Он двигался быстрее человека, усиленный некротической магией.

Калеб замер в стойке. Его мир сузился до размеров черепной коробки нападающего существа.

Мальчик не стал отступать. В момент, когда мертвец прыгнул, растопырив костлявые пальцы, Калеб сделал короткий шаг в сторону, пропуская тварь мимо себя и одновременно с этим нанося удар. Остриё копья врезалось точно в висок «пустого».

Звук был таким, словно разбили большой глиняный кувшин, наполненный мокрым песком. Калеб почувствовал через дерево вибрацию — это был энергетический всплеск разрушаемого сосуда. Из пробитого черепа вырвалась небольшая вспышка, которая мгновенно рассеялась в холодном воздухе. Тело мешком рухнуло, совершив несколько предсмертных судорожных движений, и замерло навсегда.

В зале воцарилась гробовая тишина. Тридцать рекрутов смотрели на Номера 412, который даже не сбил дыхание. Калеб медленно опустил копьё, упёр его древком в пол, глядя на неподвижную оболочку у своих ног. Он не чувствовал торжества.

— Чисто, — коротко бросил Морд. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах на мгновение мелькнула искра удовлетворения. — Для заготовки приемлемо. Следующий!

К концу шестого года Калеб стал лучшим в группе по уничтожению «учебных пособий». Его движения приобрели подобие, пусть и отдалённое, того, как двигались братья Ордена. Он перестал воспринимать тренировки как обучение: для него это стало естественным процессом, как еда или сон. Он был клинком, и каждый разбитый череп был лишь очередной проводкой точильного камня по лезвию.

Однако Орден не позволял им привыкать к успехам. На седьмой год обучения тренировочное оружие заменили. Вместо него рекрутам выдали подобие клинков. Это были тяжелые, тупые полосы железа с грубыми рукоятями, обернутыми кожей.

—Вы не достойны настоящей стали! — шелестел Морд, прохаживаясь между рядами измождённых подростков, чей рост за эти годы заметно увеличился, а плечи раздались. — Вы будете тренироваться с этим до тех пор, пока ваши руки не перестанут чувствовать разницу между железом и собственной плотью. Если вы научитесь убивать куском ржавой железяки, настоящий клинок станет в ваших руках страшным оружием.

Начались поединки. Орден полностью игнорировал травмы. Сломанные рёбра, выбитые зубы и рассечённые брови считались лишь частью процесса «улучшения материала». Калеб научился использовать боль как источник дополнительной энергии. Он вплетал вспышки болевых импульсов в ритм своих атак, превращая слабость тела в твердость духа.

Его лицо, превратилось в маску, на которой застыло выражение вечного, холодного ожидания. Он больше не вспоминал Суходол. Образ матери, когда-то вызывавший слёзы, теперь был лишь расплывчатым силуэтом, растворяющимся в тумане его памяти. Он стирал все лишние воспоминания, оставив место только для устава, тактики боя и холодной, всепоглощающей ненависти к «пустым» и всем остальным врагам империи.

На исходе седьмого года Калеб Варт окончательно перестал существовать. Рекрут 412 стал продуктом кузницы Света. Его сталь была холодна, его разум был пуст, а его единственным желанием было встретиться с настоящим врагом. Он ещё не знал, что впереди его ждёт испытание Ямами Безмолвия, но его фундамент уже был достаточно прочен, чтобы выдержать любое давление.

Обучение переходило в свою следующую часть. Самая сложная проверка, проверка тишиной на восьмой год пребывания в цитадели. К этому времени 412-й изменился до неузнаваемости. Его серая кожа на руках, когда-то приобретенная в прачечных обоза, теперь стала ещё более плотной. Он мог принимать скользящие удары тупого железа на предплечья, не чувствуя ничего. В его паре с Йораном поединки превращались в жуткое, безмолвное зрелище: два подростка избивали друг друга тяжелыми кусками железа, не издавая ни звука, даже когда сталь пробивала кожу и окрашивала пол алыми пятнами.

— Твоё плечо уходит слишком далеко при возврате, — негромко произнес Йоран во время короткой передышки. Северянин вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной тренировочной рукавицы. Его светлые волосы, за эти годы ставшие тусклыми, прилипли к потному лбу.

— Я компенсирую инерцию заготовки, — ответил Калеб. Его голос стал грубым, лишившись последних детских интонаций. — Боевой меч будет легче.

Йоран криво усмехнулся — Не надейся на это, реальность всегда будет хуже, чем ты думаешь.

К середине года началось то, что в Ордене называлось «Очищением Разума». Рекрутов повели в глубокие, и практически не освещаемые магическими светильниками ярусы Цитадели. Здесь, в недрах скалы, где температура никогда не поднималась выше замерзания воды, располагались Ямы Безмолвия.

Это были узкие камень колодцы глубиной в два человеческих роста, вырубленные в монолитном камне. Сверху они закрывались массивными крышками, которые не пропускали ни звука, ни света. Воздух внутрь попадал через сложную систему вентиляционных каналов берущих начало где-то в губинах цитадели. Рекрутов опускали туда в одних робах, без еды и воды, на неопределенный срок, который определял лично Морд.

—Тьма всегда сначала атакует не вашу плоть, а ваше сознание, — произнёс Морд, когда группу выстроили у края первого колодца. — Она нашёптывает вам о доме, которого нет. Она показывает вам лица тех кого вы потеряли, она обещает тепло и покой, если вы просто опустите свой ментальный щит. Магия, текущая в этом мире, не всесильна, степень её воздействия на человека определяется его ментальной крепостью; без неё любой маг крови вскипятит вашу кровь прямо внутри ваших сердец, а менталист заставит воткнуть клинок в горло своего товарища, с которым вы воевали плечом к плечу годы; даже магический огонь воздействует на всех с разной степенью интенсивности. Ямы Безмолвия научат вас тому, что в этом мире нет ничего реального, кроме вашего долга и Света, который вы несете внутри себя. Если ваш разум — решето, никакая кольчуга вас не спасёт.

Калеба опустили в колодец первым. Когда крышка сверху захлопнулась с тяжёлым глухим стуком, мир перестал существовать. Тишина в Ямах была физическим давлением, от которого закладывало уши и начинало ныть в висках. Разум Калеба, начал порождать галлюцинации.

Ему казалось, что стены колодца медленно сжимаются, намереваясь раздавить его грудную клетку. В абсолютной темноте перед его глазами начали плясать фиолетовые искры, складываясь в жуткие, ломаные узоры. Он слышал голоса, которые здесь, в глубине камня, обретали невероятную чёткость. Это был голос не одного существа, а коллективный ропот множества замёрзших душ, которые звали его по имени.

А затем... Калеб проснулся от собственного вскрика, который мгновенно застыл у него в горле. Он несколько минут лежал неподвижно, глядя в потолок над головой. Грубые доски потолка плакали: капли конденсата медленно набухали и срывались вниз, разбиваясь о его лоб. Мальчик вытер лицо рукавом заношенной рубахи. Ему снилось что-то страшное — холодный камень, давящая тишина и отсутствие даже того света, что пробивался сквозь вечный туман Суходола.

Но здесь, дома, всё было на своих местах. Привычно. Понятно.

Он спустился вниз, со своей лежанки в углу. На кухне было почти так же холодно, как и на улице. Стены дома, когда-то крепкие, теперь поддавались сырости: углы почернели от плесени, а штукатурка осыпалась, обнажая дряхлые «ребра» постройки.

Его мать, Элина, стояла у стола. В тусклом сером свете, падавшем из узкого окна, её рыжие волосы казались единственным ярким хоть и потускневшим от пережитых невзгод пятном в этой унылой реальности. Она обернулась, и её лицо, исчерченное преждевременными морщинами от постоянной нужды, смягчилось.

— Опять кричал во сне, — негромко произнесла она, не спрашивая, а утверждая. — Садись. Каша готова.

Перед Калебом появилась щербатая глиняная миска. В ней плескалась сероватая водянистая жижа — основная еда Суходола в последние годы. Но Калеб ел с жадностью.

Из сарая донесся глухой стук и скрежет пилы. Его отец, Элвин, уже был за работой. Калеб заглянул в к нему. Там пахло древесиной. Элвин, чьи плечи заметно ссутулились за последнюю зиму, пытался вытесать деталь для починки чьей-то просевшей крыши. Работа плотника в приходящем в упадок поселении была неблагодарной: дерево гнило быстрее, чем его успевали обрабатывать.

— Отец, — позвал Калеб.

Элвин обернулся. Его руки, покрытые глубокими трещинами и въевшейся древесной пылью, дрожали от усталости. Он молча кивнул сыну, и в этом тяжёлом взгляде Калеб прочитал то, о чем в семье не принято было говорить: они выживали из последних сил, но они были вместе.

Следующие дни слились в бесконечную череду серого на сером. Он помогал отцу латать дыры в стенах, приносил хворост, который никогда не просыхал до конца и только тлел в печи. И всё же, несмотря на упадок и голод, кошмар о каменном колодце отступал.

Вечером сидя за столом с родителями и деля с ними свой скудный ужин, Калеб чувствовал облегчение: дом, мама, папа их жизнь хоть и была тяжела но она была по-своему хорошей.

Мать попросила его проверить запасы в подполе. Калеб поднял тяжёлую крышку люка. Из глубины пахнуло не просто сыростью, а чем-то чуждым, и холодным, — в подполе не должно так пахнуть— шевельнулось в сознании мальчика.

Он спустился по скользким ступеням. Внизу было темно, лишь тонкий луч света из кухни падал на земляной пол. Калеб сделал шаг, и его нога коснулась чего-то твердого.

Он опустился на колени, вглядываясь в полумрак.

Там, в гнилой соломе, лежал человек. Это был подросток, одетый в серый балахон, который почти сливался с цветом земли. Подросток выглядел странно, под тканью робы проглядывались очертания развитой мускулатуры как у тренированного воина. Но самым необычным и пугающим было его лицо, когда Калеб разглядел его, у него перехватило дыхание.

Это был он. Его черты, его разрез глаз, те же рыжие волосы. На шее трупа на шнурке из грубо выделанной кожи висел амулет. Маленький, невзрачный кусок тёмного дерева, на котором был вырезан непонятный символ.

Дрожащей рукой Калеб потянулся к украшению. Его пальцы, холодные и влажные, сомкнулись на дереве.

Ужас осознания обрушился на него каменной плитой. Иллюзия. Всё это было лишь иллюзией. Он никогда не покидал Цитадель очищения. Он всё ещё заперт на дне этого проклятого каменного колодца. А труп тот труп в подвале выдуманного дома не был кошмаром. Психика показала ему единственный возможный вариант. Этот мёртвый подросток — это то, чем станет Калеб Варт, если немедленно не найдёт в себе силы очнуться по-настоящему, если не заставит своё тело подняться с этого ледяного камня и бороться за выживание в этой беспросветной тьме.

Рыжеволосый мальчик сжал кулак так сильно, что острые края амулета впились в ладонь. Суходола больше не было. Родителей не было. Была только Цитадель, холодный камень под пальцами и осознание: если он сейчас снова закроет глаза, если позволит себе вернуться в туманные объятия родного дома, он больше никогда не проснется.

Ложь, — методично твердил он себе. — Есть только камень. Я — камень. Всё остальное сгорело в Суходоле. Есть только Номер 412.

Он начал строить внутри своего сознания воображаемую крепость. Он брал каждое воспоминание о прошлом — запах сосновой стружки, рыжие волосы матери, тепло отцовской руки — и клал его на воображаемую наковальню. Один удар воображаемого молота — и образ рассыпался в пыль. Ещё удар — и искры боли гасли в ледяной воде его новой дисциплины. Он уничтожал в себе человека, фрагмент за фрагментом.

Спустя двое суток или вечность, Калеб потерял счет времени: крышка сверху открылась. Ослепительно белый свет магической лампы ударил по его глазам. Его подняли наверх с помощью верёвочной петли. Калеб не щурился и не закрывал лица руками. Он стоял на краю колодца, глядя сквозь Морда абсолютно пустым, остекленевшим взглядом.

— 412-й? — сухо спросил наставник.

— Я, — ответил Калеб. Его собственный голос показался ему чужим, словно он исходил от каменного изваяния.

Из сорока человек, которые начинали путь в Цитадели восемь лет назад, после Ям Безмолвия осталось двенадцать. Трое мальчиков сошли с ума прямо в колодцах, а двое просто перестали дышать, выбрав тишину. Тех, кто не прошел Ямы, сёстры-медики безмолвно уводили куда-то, откуда никто не возвращался.

На восьмом году обучения 412-й превратился в образец воинской подготовки. Его тело стало подобно скрученным стальным тросам.

Именно в этот период их начали обучать теории «Дара Света».

— Свет — это не божественная милость, — читал лекцию Инквизитор в полумраке зала. — Свет — это форма порядка, кристаллизация воли против Тьмы. Мы же — те, кто задаёт структуру. Мы — холод, который останавливает гниение. Вы ещё не обладаете Даром — он просыпается лишь в тех, чья кровь достаточно остыла. Но вы должны научиться чувствовать Свет.

Так проходил день за днём, тренировки, обучениевсё это слилось в единую неразрывную ленту превращения людей в инструменты Ордена. Следующий этап проверки рекрутов на пригодность представлял из себя испытание самим неприветливым регионом Петрии. Двенадцать подростков, оставшихся от группы, вывезли далеко, к границе Бореалии. Это было неприветливое место где ледяное дыхание севера было отчётливым и обжигающим. Им не дали ни оружия, ни верхней одежды, ни еды. Только один короткий приказ: «Вернуться в Цитадель. Тот, кто придёт последним, войдёт в ворота слугой».

Это было испытание не на силу, а на выживание в диких условиях. Группа рассыпалась мгновенно. Каждый был сам за себя... или так думали наставники. Калеб и Йоран, связанные годами общих невзгод, решили иначе. Они двигались, используя «дыхание камня», чтобы не замёрзнуть в снежных заносах.

Когда на пятый день на них напала стая одичавших псов, они не дрогнули. Калеб забил вожака подобранным камнем, превратив его череп в кровавое месиво, вложив в это всю свою ярость, накопленную за время проведённое в Ямах Безмолвия. Они питались сырым мясом, спали в норах, грея друг друга спина к спине, и ориентировались по звёздам, как учили на уроках картографии. В их глазах больше не было страха — там была только сталь.

Они вернулись к воротам Цитадели первыми. Их робы превратились в грязные лохмотья, тела были изранены, но их шаг был размеренным и чётким. Морд встретил их у ворот. Он долго смотрел на двоих подростков, чьи взгляды больше не опускались перед ним.

—Очередной этап завершён, — произнес Морд, и в его голосе послышалось что-то, напоминающее суровую, скупую гордость мастера. — Вы больше не заготовки. Вы — инструменты, готовые к заточке. Империя ждёт крови врагов в качестве платы за потраченные на вас ресурсы.

Калеб смотрел на шпили Цитадели, вонзающиеся в фиолетовые облака Петрии. Тот мальчик, который когда-то плакал от страха в подполе Суходола, теперь был не более чем призраком, надёжно запертым в глубинах его памяти. Рекрут 412 был готов стать острием Ордена.

Впереди была служба, которая должна была продлиться до самой его смерти, но Калеб принял эту судьбу с ледяным спокойствием. Он знал: Порядок требует жертв, и он был готов принести эту жертву, лишь бы больше никто и никогда не чувствовал запаха озона на своем пороге.

Возвращение в Цитадель Очищения не ощущалось как возвращение домой. Внутрь их не пускали несколько дней, пока все израненные, обмороженные и покрытые коркой запёкшейся крови подростки не собрались у ворот.

Их не повели к очагам. Первой остановкой стал зал медицинского крыла. Калеб Варт — Номер 412 — стоял голышом на ледяных плитах, чувствуя, как сёстры-медики обходят его, вооруженные кристаллами «Горького Инея».

—412-й. Признаков некротической инфекции или помутнения разума не обнаружено, — бесстрастно продиктовала сестра-медик помощнице.

Ему швырнули чистую робу — белую, с чёрной каймой по подолу. Это была одежда «кандидатов». Весь последующий девятый год обучения, пролетел для Калеба в лихорадочном ритме. Теперь их учили не выживать, а функционировать в составе сложной военной машины. Индивидуальность, которую они так отчаянно защищали в Ямах Безмолвия, здесь должна была окончательно раствориться в сплочённости строя.