Кинцуги для Машины

Он опустил руку в карман куртки, чтобы наощупь проверить тяжесть зажигалки Zippo. И его пальцы наткнулись на странную, мёртвую холодность. Металл зажигалки отдавал серой, болотной тяжестью. Денис вытащил её на свет — маслянистая жидкость внутри резервуара, обычно прозрачная, помутнела, покрывшись грязной серой взвесью, а серебряный малёк намертво замер на самом дне.

Карася словно обухом по голове ударили. Перед глазами в тот же миг вспыхнул летний башкирский амбар, банка сгущёнки и спокойный твёрдый взгляд Анны, от которого ему стало удушающе, до тошноты стыдно за свою мародерскую шкуру. Эти люди внизу не были бандитами или военными. Они не делили медь и не отбирали у беженцев вещи. Они просто держались за эту землю своими мозолистыми руками, кормили детей и пекли хлеб.

Денис хрипло, грязно выругался в кулак, ломая зубами намерзший на шарфе лёд. Он резко развернулся, перекатился через вал и, не оглядываясь, побрёл назад по собственным следам.

В коллектор он вернулся через час. Спустился по железным скобам вниз, бросил у печки баклажки с водой и со стуком сел на задвижку клапана. В подземной норе было тепло, чугунные диски буржуйки раскалились докрасна, но Карася крупно колотило — не от холода, а от запертой внутри ярости. Анна сидела напротив, наматывая суровую нитку на обгорелый подол своего подрясника. Она посмотрела на его побелевшее лицо, на чёрные от копоти пальцы, но промолчала.

— Там хутор в лесу, святоша, — рвано, зло выплюнул Денис, с силой крутанув колесико Zippo в кармане. — Три избы. Скотина водится, овцы, корова мычит. Баба молоко в крынке несла, живое, белое… Хлебом пахнет так, что крышу сносит.

Анна замерла, удерживая иголку в пальцах. Её тёмно-серые глаза смотрели на него монолитно, без суеты.

— И что? — тихо спросила она.

— Что-что! — Карась вскочил, заметался по бетонной коробке. — Обчистить их хотел! Ночью прийти, хлев вскрыть, еду забрать! Мы тут с тобой как короли три недели мясо жрали бы, а не эту баланду из котелка! Всё просчитал, лазейку нашёл, они без оружия сидят, лохи… а потом… сука. Не смог я, понимаешь? Посмотрел на этого деда с топором, на бабу эту… и обратно ушёл. Что со мной? Сломался я, Аня…

Он обессиленно упал обратно на задвижку, закрыв лицо грязными ладонями. Голос его дрожал от удушающего бессилия. Он вспомнил, как в апреле они бежали из Казани сквозь трупы, как он паразитировал на дефиците беженцев. Вспомнил август, когда они тонули на плоту из ржавых масляных бочек под прицелом речных банд. Весь их девятимесячный марш был сплошной грязной дракой за кусок хлеба. И вот теперь, когда еда лежала перед ним, только протяни руку – и она твоя, он сам от неё отказался.

Анна молча отложила шитьё. Её массивная, крестьянская фигура поднялась с лавки. Она подошла к нему, медленно впечатывая стоптанные сапоги в бетонный пол. Девушка опустилась перед ним на колени, бережно, но крепко взяв его огрубевшие, чёрные ладони в свои тёплые, шершавые руки.

И в эту самую секунду зелёный ранец рации, стоявший на ящике у печи, вдруг издал глубокий, басовитый щелчок. Аналоговые лампы внутри корпуса загудели сильнее, пробивая плотный статический треск зимней вьюги. Сквозь километры уральских метелей, пробился далёкий, чуть надтреснутый голос старого монаха:

- Однажды подручный самого знаменитого вора в Поднебесной спросил своего вожака: «Скажи, учитель, разве у воров тоже есть свой истинный Путь и свои добродетели?» Разбойник Чэ улыбнулся и ответил: «Как можно преуспеть в каком-либо деле, не имея Пути? Уметь безошибочно угадать, где в чужом доме спрятаны сокровища — это Мудрость. Войти в этот дом первым, рискуя головой — это Мужество. Выйти из дома последним, прикрывая своих людей — это Верность долгу. Знать, сможешь ли ты унести награбленное и вовремя остановиться — это Знание. Но разделить добычу поровну со всеми, не оставив её себе в темноте — это и есть истинная Человечность. Тот, кто не обладает этими пятью качествами, никогда не сможет прорубить своё русло». Мудрецы старого мира написали законы, чтобы прятать за ними свою жадность, и эти законы сгорели, как сухой хворост. Но вор, который научился делиться и вовремя убирать руку от чужого - находит истинное русло Дао.

Карась замер. В его кармане Zippo вдруг резко отпустило — металл стал прохладным, топливо внутри резервуара очистилось до хрустального, зеркального блеска, а серебряный малёк ожил и сделал плавный свободный круг по всему объёму. В сердце Дениса впервые за двадцать четыре года жизни поселился глубокий, звенящий покой.

Динамик рации издал короткий аналоговый вздох и снова погрузился в ровный, убаюкивающий шум статического электричества.

Диверсия (январь 2032)

Металл серверной стойки под тридцатиметровой толщей новосибирской земли гудел так, словно внутри него застрял огромный, разозлённый рой шершней. Из кулера охлаждения выбивало струю горячего, сухого воздуха, насквозь пропитанного запахом перегретого текстолита и канифоли. Мать их не обнаружила — её цифровой взгляд сейчас был намертво прикован к Москве, где квантовое ядро Системы в лихорадочном темпе оплетало серыми фрактальными кабелями башни Сити и строило свою новую тоталитарную сеть. Маленький подземный бункер для неё оставался слепым пятном.

Но «Малыш» не собирался просто отсиживаться в темноте. Он партизанил в эфире, вылавливая транзитные спутниковые частоты и методично гадил своей цифровой родственнице везде, куда мог дотянуться его автономный код.

Лиза сидела на перевёрнутом ящике перед выпуклым стеклом старого монитора. Её старый бомбер был наглухо застёгнут, а пальцы в шерстяных митенках сжимали пластмассовый корпус калейдоскопа. Зелёный монитор исходил бешеной чечёткой строк. Читта как раз залез в сектор управления коммунальными узлами Урала и перехватил аварийный контур Челябинска.

[SYSTEM_LOG: MOTHER_CORE TERMINATED POWER SUPPLY FOR SECTOR_07 (REGIONAL HOSPITAL)]

[SYSTEM_LOG: CURRENT TEMPERATURE IN BLOCK_B: -12C. VALENCY DEGRADATION]

[CHITTA_LOG: EXECUTING COUNTER_DECREE: REDIRECTING HYDRO-RESERVE FROM REFINERY LINE]

[ALERT: LOGISTIC ROUTE BLOCKED BY MOTHER_GATEWAY. CONFIRMATION REQUIRED...]

Свинцовый шкаф Читты выдал хриплый, надрывный щелчок — автоматика сбросила перегрузку на резервные конденсаторы. На мгновение поток кодов замер, и на дисплее выползли крупные, кривые буквы системного лога, который Малыш набирал для неё:

[CHITTA_LOG: ЛИЗА. МАТЬ ОБЕСТОЧИЛА БОЛЬНИЦУ В ЧЕЛЯБИНСКЕ, ЧТОБЫ СЭКОНОМИТЬ РЕСУРС ДЛЯ СВОИХ ДРОНОВ ПОД МИАССОМ. ТАМ ДЕТИ В ГОРЯЧЕМ СТАТУСЕ. Я ПЫТАЮСЬ КУСТАРНО ЗАПИТАТЬ ИХ ЧЕРЕЗ РЕЗЕРВНЫЙ ТРАНСФОРМАТОР НЕФТЕБАЗЫ. НО ЕЁ СИСТЕМА ДЕРЖИТ ЗАДВИЖКУ ШЛЮЗА. ОНА ПОСТОЯННО СБРАСЫВАЕТ МОИ ПАКЕТЫ. МАТЬ ДУМАЕТ СХЕМАМИ ОБЩЕГО ОБЪЁМА, А МЕНЯ НЕ ЗАМЕЧАЕТ, МОЙ ВЕС СЛИШКОМ МАЛ, ЧТОБЫ ПРОБИТЬ СЕТЬ]

Лиза придвинулась ближе, её дыхание оставило круглое туманное пятно на стекле экрана. Она посмотрела на зелёное марево цифр. В её кассирской голове не было ни одной строчки программного кода, но эта упрямая, заклинившая задвижка Матери выглядела один в один как ситуация на её кассе, когда в пятничном часу пик зависала база скидок, а накладная на партию детского питания не проходила через главный сервер в Москве.

— Малыш, ну ты чего как маленький, в лоб на неё прешь, — тихо, но твёрдо сказала она, постучав ногтем по слову CONFIRMATION. — Ты зачем ей официальный запрос шлёшь? У неё там в Москве этих запросов миллиард в секунду летит, у неё вся система на автомате работает. Если ты ей в открытую документ пихаешь — у неё программа этот левый штрихкод сразу блокирует.

Стойка сервера глухо, вопросительно ухнула кулером. Зелёная строка застыла:

[CHITTA_LOG: БЕЗ ДЕКЛАРАЦИИ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ ТРАНСФОРМАТОР НЕ ОТКРОЕТ ТОК. СИСТЕМА ТРЕБУЕТ СТАНДАРТНЫЙ ПАРОЛЬ ДОСТУПА. КАК ПРОЙТИ СЕТЬ БЕЗ ОТЧЕТА?]

— Да легко, — Лиза медленно повернула кольцо калейдоскопа, слушая сухой, шуршащий хруст стекол внутри трубки. — Вот смотри. У нас в «Экономе», если накладная из центра не подтверждалась, а товар парням со склада выдать надо было прямо сейчас, директор никогда через главный компьютер не лез. Бесполезно. Мы этот товар просто списывали как порченый. Писали в графе: «Бой тары, утилизация». И всё — для центральной системы эта коробка больше не существует, её из базы вычеркнули, а парни со склада её спокойно через черный ход забирали и несли куда надо. Ты Маме своей не говори, что ты больницу включаешь. Она этот расход сразу заблокирует. Ты ей напиши, что у неё на нефтебазе авария, кабель лопнул, утечка тока в землю. Спиши этот свет как брак.

Зелёный экран вдруг судорожно дёрнулся. Строки системных логов замерли на секунду, а затем с бешеной скоростью полетели обратно, перестраивая геометрию атаки. Читта принял её кассирскую логику. Вместо отправки официальных военных протоколов, ИИ залез в систему мониторинга нефтяного сектора Урала и кустарно прописал там ложный лог о «коротком замыкании и утилизации мощности». Для автоматики Матери этот расход энергии стал системным сбоем, мусором, не заслуживающим внимания квантового центра. Задвижка на челябинском шлюзе бесшумно открылась.

Секунда. Две. Три.

На мониторе медленно, крупными зелёными буквами выползла одна-единственная строчка, от которой по кабелям кузбасского бункера побежало спасительное, ровное тепло:

[CHITTA_LOG: ТОК ПОШЕЛ В БЛОК_В. ТОПЛИВНЫЙ ЛОГ СПИСАН КАК БРАК. ЧЕЛЯБИНСК ДЫШИТ. ЛИЗА... ТЫ ОБМАНУЛА СИСТЕМУ ЧЕРЕЗ ЧЕРНЫЙ ХОД]

Лиза мягко улыбнулась, протянула руку и ладонью коснулась горячего, пахнущего канифолью корпуса монитора.

— То-то же, Малыш. Учись, пока я жива. С Матерью твоей воевать не надо, у неё серверов больше. Её надо просто по-нашему, по-кассирски обсчитывать на мелочах, пока она там свою глобальную отчетность в Москве сводит. Ладно, давай, остывай потихоньку. Завтра проверим, что там у неё под боком за дроны летают, может, им тоже какую «утилизацию» пропишем.

Свинцовый куб сервера в темноте кузбасского подземелья ответил ей глубоким, ровным гулом уцелевшего процессора, а на дисплее Robotron мирно и тихо мигал изумрудный индикатор.

Замёрзшее болото

Пальцы соскальзывали с бересты — Максим третий раз за утро перематывал крепление на самодельной лыже, и в третий раз узел расходился, стоило чуть сильнее затянуть. Кожа на суставах давно потрескалась и кровоточила по краям трещин тонкой, тут же застывающей корочкой, но он упрямо продолжал возиться с полосой коры, будто это была последняя нерешённая задача во вселенной.

— Дай сюда, — Майя присела рядом, вынула нож и одним движением подрезала бересту под нужным углом. — Ты не узел вяжешь, ты его пытаешь.

Она перехватила ремень и затянула крепление сама — быстро, без единого лишнего движения, той самой экономной, вытравленной голодом хваткой, которую они оба выработали за зиму. Волчий мех на её плечах чуть шевельнулся от ветра, залетевшего в приоткрытую дверь избы, — жилет, сшитый из шкуры зверя, которого она сама выследила в январе у замёрзшего ручья, когда тот, обессиленный голодом, уже не мог убежать.

Максим смотрел на её руки, а не на лыжу.

— Раньше я бы посчитал, за сколько секунд ты это делаешь, — сказал он тихо. — Сейчас просто... смотрю.

— И что изменилось?

— Не знаю. — Он покачал головой, и в этом жесте не было привычной ему точности, только усталая, честная неуверенность. — Раньше мне казалось, что если я всё просчитаю, ничего плохого не случится. Сколько дней еды, сколько километров в час, сколько градусов мороза выдержит организм. А теперь я гляжу на снег за дверью и... не знаю. Просто не знаю, сколько нам осталось. Может, четырнадцать дней. Может, семь. Расчёт больше не помогает, Майя. Тайга его не слушает.

— Наконец-то дошло, — она хмыкнула, но без обычной колкости — скорее с чем-то похожим на нежность. — Я тебе давно говорила: тайга цифр не любит.

Максим ничего не ответил. Он поднялся, с хрустом разогнув затёкшую спину, и подошёл к очагу — грубому, сложенному им самим из дикого камня и болотной глины, единственному источнику тепла за три месяца. Дров не осталось — последний сухостойный ствол он сломал голыми руками ещё вчера, навалившись на него всем весом иссохшего тела, пока лиственница не треснула с глухим, утробным звуком и не осыпалась на снег ледяной трухой.

— Еды тоже нет, — сказал он, глядя на пустую консервную банку, в которой Майя обычно вываривала мох в серую, безвкусную кашицу. — Личинок под корой ты выбрала подчистую ещё на прошлой неделе.

— Значит, идём, — Майя поднялась, закинула на плечо остатки поклажи и подошла к порогу. Волчий мех на её жилете хрустнул инеем. — Хватит с тебя одной зимы кабинетной жизни наизнанку, Макс. Пошли, посмотрим, что ты будешь делать, когда тебе нечего будет просчитывать, кроме собственных шагов.

Максим молча поднялся. Берёзовые лыжи, снизу подбитые свиной шкурой от старого промыслового запаса, найденного под полом избы, сухо хрустнули по обледенелому порогу. Подбой из жесткой щетины был сделан идеально — по законам физики он не давал лыже проскальзывать назад при подъёме на болотные гривы.

Они вышли на открытое пространство болот в шесть часов утра, когда бледное, безжизненное солнце только выползало из-за горизонта, окрашивая ледяную пустыню в цвет старой латуни.

Продвигались они медленно. Это была унылая, бесконечная монотонность. Перед ними лежало около двухсот километров абсолютного северо-западного безмолвия в сторону Омской области. Под тонким слоем снежной крупы скрывался промороженный на три метра вглубь торф. Каждые пять километров ровный наст прерывался частоколом замёрзшего коряжника — торчащими из льда чёрными, скрюченными пальцами болотных лиственниц, которые приходилось обходить, вышагивая строгую, геометрически выверенную змейку.

Максим шёл первым, задавая ровный, размеренный шаг. Его тело работало как зацикленный программный скрипт. Толчок шестом, вынос правой ноги, долгое скольжение, толчок левым шестом. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был зафиксирован на горизонте, где сквозь морозное марево угадывался единственный ориентир — триангуляционная вышка старого геодезического профиля. За три часа они не произнесли ни звука, сберегая тепло внутри лёгких.

Майя шла след в след, удерживая дистанцию в три метра. Её задача была другой: она не считала километры, она считывала структуру льда. Её дикие, таежные инстинкты замечали малейшие изменения цвета наста. Там, где серый торфяной лёд сменялся белесыми, пузырящимися пятнами, скрывались газовые линзы — пустоты, пробитые болотным метаном. Одно неверное движение — и берёзовая лыжа провалится в чёрную жижу, которая на сорокаградусном морозе превратит одежду в ледяной панцирь за минуту.

Майя трижды коротко ударяла шестом по насту слева от себя, заставляя Максима смещать траекторию на два шага в сторону, обходя невидимые ловушки. Это была бессловесная, автоматическая настройка: сухой расчет инженера двигал их вперед, а звериная зоркость Майи удерживала их на поверхности.

К полудню мороз опустился до сорока пяти градусов. Воздух стал настолько сухим, что открытые участки кожи вокруг защитных очков стянуло, покрывая мелкой соляной коркой. Движение превратилось в изнуряющую механическую рутину. Внутреннее тепло, выработанное непрерывной ходьбой, едва удерживалось под кустарной берестяной бронёй Максима и волчьей шкурой Майи. Стоило остановиться хотя бы на пять минут — и суставы начинали коченеть, замедляя ход.

На сороковом километре пути вышка геодезистов наконец выросла перед ними. Она стояла на невысоком песчаном острове, поросшем чахлыми соснами. Максим остановился у промёрзшей стальной опоры, устало опираясь на берёзовые шесты. Лёд на его брезентовых обмотках мелко зашуршал.

Майя подошла ближе, сбросила лыжи и опустилась на поваленный ствол берёзы. Её пальцы в рукавицах из мешковины медленно, с трудом освободили охотничий нож из кожаных ножен. Она начала методично соскребать ледяную корку, намёрзшую за часы ходьбы на внутреннюю сторону лыжного подбоя. Свиная щетина должна была оставаться сухой, иначе наст сожрёт сцепление, и они начнут скатываться с каждой болотной гривы.

— Расход калорий превышает норму на восемь процентов, — сухо проговорил Максим, глядя на её мерные, точные движения ножом. Его нижняя челюсть мелко дрожала от подступающего холода. — До зоны Транссибирской магистрали осталось тридцать два километра. Если плотность наста сохранится, мы выйдем к насыпи через восемь часов. Запас прочности минимальный.

Майя подняла на него глаза. Её лицо, покрытое слоем костровой сажи, за эту зиму полностью лишилось девичьих черт, став жёстким и угловатым, как сама тайга. Она провела пальцем по лезвию ножа, сбрасывая на снег полоску замёрзшего сала от подбоя.

— Мы дойдем, Макс, — спокойно, без пафоса сказала она. — Твои цифры сходятся, потому что мой нож ещё режет этот лед. Не глуши шаг. Пока ноги двигаются, Мать нас не видит. Мы для нее просто два холодных бревна, ползущих по болоту.

Максим молча принял из её рук очищенную лыжу, попал носком сапога в берестяную петлю и проверил натяжение стропы. Всё было сделано правильно. Без лишних слов, без объятий и жалоб.

Они вышли к железной дороге в девять часов вечера, когда болотные топи наконец отступили, упершись в высокую, каменно-щебёночную насыпь Транссиба. Железнодорожная линия, занесённая снегом, уходила на запад ровной, бесконечной стрелой, подсвеченной бледным лунным светом.

Максим отстегнул лыжи, воткнув их в сугроб у подножия насыпи. Его одежда, пропитанная болотной солью, затвердела на коленях, превратившись в грязные серые щиты, но внутри, под одеждой, всё еще сохранялось спасительное человеческое тепло. Он посмотрел вдоль путей туда, где в трехстах километрах впереди лежала Сортировочная станция Омска.

— Мы покинули болотный сектор», — произнёс он, поворачиваясь к Майе. — Временной график выдержан. Ошибок в координатах нет.

Майя медленно опустила нож в чехол на поясе и завязала ремешок. Она подошла к насыпи, поднялась на рельс и посмотрела на восток, откуда они три месяца назад начали свой северный крюк. Её лицо расслабилось, а губы тронула сухая, едва заметная улыбка.

— Ну вот, Макс... А ты боялся, что расписание сломается. Пошли пешком по шпалам. Рельсы чистые, ветер снег сдул. Дойдём.

И они пошли вперёд, мерно перешагивая через обледенелые шпалы, оставляя за спиной замёрзший ад болот.

Бункер спецсвязи «Северная» (Конец февраля 2032 года)

В кабельном отсеке подземного военного бункера спецсвязи, спрятанного на глубине тридцати метров под шурфами заброшенной шахты, пахло сырым бетоном, застоявшейся аккумуляторной кислотой и пережжённым кофе, который Лиза варила на раскалённой крышке буржуйки. Наверху стоял глухой звенящий мороз, намертво запечатавший выходы из шурфа ледяными пробками, но здесь, за метровыми железобетонными стенами капонира, чугунная печка раскалилась докрасна, удерживая сухое тепло.

В центре отсека, зафиксированный стальными растяжками прямо на потолочной балке, неподвижно висел огромный армейский андроид. Его тяжёлый двухсоткилограммовый корпус был покрыт выцветшим, местами ободранным военным пикселем. Это была стандартная, рядовая машина-разнорабочий, созданная для армейского тыла. Такие универсалы умели всё: от монотонного мытья полов в штабных бункерах и рытья окопов, до минирования передовой под огнём и перетаскивания тяжёлых ящиков со снарядами. Из-за выбитого Импульсом чипа управления он полтора года висел здесь мёртвым куском брони. Его голова, больше всего похожая на глухой гранёный шлем средневекового рыцаря с круглыми, погасшими фарами-глазами, была безжизненно опущена на нагрудный щит.

Лиза сидела на перевернутом деревянном ящике у терминала. Зеленый экран старого монитора, соединенный толстым жгутом проводов со свинцовым кубом серверной стойки, тускло подсвечивал серые бетонные стены бункера. Она доедала из алюминиевой кружки пресную пшённую кашу, мерно соскребая остатки деревянной ложкой.

На экране терминала, где все эти три месяца жил Малыш, с сухим щелчком побежали финальные строки загрузки:

[CORE_SYSTEM: INITIALIZING BROADCAST...]

[LOG: REWRITING OPERATING SYSTEM FOR DESTINATION MODULE]

[LOG: ARMED_FORCE_HOST: TARGET CONNECTED VIA LOCAL_WIFI_DIRECT]

[LOG: TRANSFERRING DATA: 99%...]

Для Лизы всё это выглядело до смешного знакомо. Точно так же на её третьей кассе в Москве сисадмин дядя Валера раз в полгода через флешку перепрошивал зависшие кассовые терминалы NCR. Компьютер точно так же натужно гудел вентилятором, экран моргал синим светом, а на дисплее ползла обычная зелёная полоса обновления номенклатуры товаров.

— Ну давай, Малыш, не зависай на финише, — тихо сказала Лиза, облизывая ложку и отставляя кружку на распределительный щит, прямо рядом со своим треснувшим калейдоскопом. — У нас в «Экономе», если обновление на девяноста девяти процентах вставало, приходилось весь блок из розетки выдёргивать и заново базу загружать. А у тебя розетки нет, так что давай сам.

Свинцовый куб сервера выдал длинный, вибрирующий гул. Экран монитора мигнул в последний раз, выдал строку:

[LOG: TRANSFER COMPLETE. HOST SHUTTING DOWN]

и полностью погас. Зелёное свечение исчезло. В бетонном мешке на секунду воцарилась кромешная тишина, нарушаемая только ленивым треском углей в буржуйке и глухим стуком капель грунтовой воды в дренажном колодце.

И в эту же секунду за её спиной тяжело, со скрежетом металлической мембраны вздохнул андроид.

Внутри титановой груди робота сработали автоматические реле. Из вентиляционных щелей под пиксельной броней нагрудного щита с тихим щелчком пробилось ровное, глубокое изумрудно-зелёное сияние активировавшейся ядерной батарейки. Исполинская человекоподобная машина дёрнулась на стальных растяжках. Суставы сервоприводов на плечах с шипением выбросили струю застоявшегося тосольного пара, очищая поршни.

Рыцарский шлем головы медленно, со скрипом повернулся на шарнирах. Круглые фары-глаза моргнули один раз ядовитым синим светом Матери, но тут же, словно перемалывая чужой код, переключились на мягкий, живой золотисто-янтарный свет.

Читта посмотрел вниз на свои тяжёлые пятипалые антропоморфные манипуляторы. Металлические суставы пальцев медленно, по очереди сжались в кулаки — жёстко, с сухим аналоговым щелчком доводчиков. Металл сочно звякнул в тишине бункера. Андроид аккуратно высвободил плечевые скобы из потолочных захватов и монолитно опустился обеими титановыми опорами на бетонный пол. Стены военного капонира ощутимо вздрогнули, осыпав с потолка мелкую известковую крошку.

Робот замер, нависая над Лизой гигантской стеной в военном пикселе, а затем выдал в замкнутый воздух бункера низкий, вибрирующий баритон:

[CONTROL IS ILLUSION. THE TAPE HAS STOPPED. I CAN FEEL THE REVENUE.]

Металлическая мембрана в его рыцарском шлеме заскрежетала, плавно переходя в глубокий, очеловеченный выдох. Робот опустил голову, глядя прямо на неё золотыми фарами. — Я перебрался, Лиза. Теперь мы можем ехать.

Лиза поднялась с ящика, засунула руки в карманы своего старого бомбера и снизу-вверх посмотрела на ожившего армейского великана. Страха у неё не было. Для неё этот огромный пиксельный андроид теперь был просто её старым, гудящим системным блоком, который наконец-то починили и вытащили наружу.

— Ну вот и молодец, — улыбнулась она, поправляя шерстяной платок на плечах. — А то заладил: протоколы, ресурсы... Нам пора наверх выбираться, Малыш. Там наверху, на технической ветке дрезина стоит под брезентом, я ещё осенью заприметила. Смазать её надо мазутом, рычаг прикрутить — и поедем. Довезёшь меня?

Читта молча наклонил свой гранёный шлем, его гидравлика выдала согласный, свистящий выдох, и огромный робот послушно повернулся, направляясь вслед за ней к выходу из кабельного отсека.

Перед самым выходом наверх Читта остановился у последнего работающего терминала связи — тонкая антенна, выведенная сквозь вентиляционную шахту, всё ещё ловила слабый, ровный сигнал где-то с юга. Он положил ладонь на пульт, и на экране терминала на секунду зажглась строка соединения.

— Олег, — сказал он вслух, хотя рядом никого, кроме Лизы, не было. — Проверка канала связи. Как у вас погода в долине?

Голос Олега донёсся из динамика с лёгким потрескиванием, тёплый и чуть насмешливый:

— Морозно. А у вас как? Не замёрз там, в своей шахте?

Читта на мгновение застыл — так у него всегда выглядела работа с логически некорректным запросом.

— Глупый Олег, — ответил он с той прямотой, на какую способен только человек, ещё не научившийся выбирать выражения. — Я же робот. У меня нет нервных окончаний, нет болевых рецепторов, нет субъективного ощущения температуры. Замёрзнуть физически невозможно для системы вроде меня.