Кинцуги для Машины

— Стой, — едва слышно процедила она сквозь зубы.

Её босые ступни зафиксировали чужой, ломаный ритм почвы: тяжёлые, неровные шаги, хруст сухих сучков. Слишком большой вес для лесного зверя. Навстречу шла человеческая грязь.

Из-за плотной стены малинника на тропу лениво, с хозяйской наглостью вывалились трое. Одичавшие, обросшие, в засаленных ватниках — по всем признакам, беглые зэки из колонии, взорванной во время весеннего хаоса. В руках у переднего, щербатого детины с татуировкой перстня на фаланге, покачивался стальной лом, у двоих других — ржавые пожарные топоры на длинных топорищах. От них разило перегаром, кислым потом и той удушливой животной агрессией, которую кожа улавливает быстрее, чем глаза.

— Опачки, — щербатый плотоядно оглядел Майю. — Гляди, пацаны, козочка лесная. И доходяга в комплекте. Ну чё, фраера, шмотки скидываем, девка остаётся, а ты, очкарик, беги вприпрыжку, пока ноги целы.

Майя медленно опустила ладонь на пояс, где в кожаных ножнах покоился дедовский нож. Тёмная углеродистая сталь. Но её парализовал ледяной, удушающий страх, смешанный с глухой ненавистью. Она умела собирать травы и выживать в тайге, но никогда не убивала людей. Рука на костяной рукояти крупно задрожала.

Один из зэков, уловив её заминку, ухмыльнулся и сделал резкий шаг вперёд, занося топор.

И в этот миг внутри Максима что-то перегорело. Старая флэшка в кармане налилась ровным холодом, который тут же охватил ум и тело программиста. Страх и брезгливость, морившие его, вдруг испарились, уступив место ледяному, абсолютно прозрачному вакууму. Вся сцена перед его глазами вдруг разложилась на безупречную, пошаговую стратегию. Время словно замедлилось, превратившись в густую ртутную взвесь. Он не думал о морали или ценности жизни, или своей боязни крови. Он видел только геометрию векторов, углы атаки и тайминги замахов.

Максим сделал молниеносный шаг вперёд, на опережение. Левой рукой он жёстко оттолкнул Майю назад, в кусты, а правой — рванул дедовский нож из её ножен. Кость марала легла в его ладонь идеально.

Детина с ломом не успел даже выдохнуть. Максим не стал заносить нож для широкого удара. Его тело, просчитав кратчайшую траекторию, сработало как запущенный механизм.

Короткий, поршневой выпад вперёд. Углеродистая сталь с сухим хрустом вошла зэку точно под подбородок, снизу-вверх, пробивая мягкие ткани до самого основания черепа.

Максим провернул лезвие на девяносто градусов — как наглухо закрывают задвижку — и резко выдернул нож обратно. Из раны фонтаном брызнула кровь. Массивное тело детины рухнуло на хвою, как мешок с песком, а лом со звоном покатился по корням.

Второй зэк, дико и яростно взревев от неожиданности, пошёл по косой дуге, занося топор над головой. Слишком широкая амплитуда. Слишком медленные движения.

Максим сделал короткий шаг в сторону, пропуская лезвие топора в двух сантиметрах от своего плеча, пригнулся, и одновременно с этим, наотмашь полоснул клинком по открытому сухожилию под коленкой нападающего. Сталь перерезала мышцы с мокрым, чавкающим звуком. Зэк с криком рухнул в грязь, теряя опору и вопя во всё горло.

Третий, оставшийся у кустов, посмотрел на Максима. Очки программиста были забрызганы мелкими каплями тёмной крови, но за стеклами не было ни безумия, ни ярости. Там была ледяная, пугающая пустота работающего процессора, который уже рассчитывал траекторию третьего, финального удара.

Зэк побледнел, попятился, выронил топор и, ломая кусты, с диким воплем бросился бежать назад, в чащу.

Максим постоял секунду, слушая, как вдали затихает треск веток. Посмотрел на свои кровавые руки, они крупно дрожали. Его замутило, голова загудела, а ноги предательски ослабли. Максим выронил нож и его вырвало. Он стоял, упершись руками в колени и пытаясь поймать дыхание.

Майя смотрела на него, сидя на примятой траве. Её гордое, лесное превосходство только что получило удар. Этот брезгливый городской парень за секунду превратился в несокрушимый, холодный разум, который спас ей жизнь без единого лишнего движения, проявив пугающую, абсолютную точность.

Она протянула руку, и её пальцы — впервые без тени прежнего презрения — коснулись его грязного, пропотевшего рукава.

— Ты... как ты? В порядке? — тихо спросила она, всматриваясь в его лицо. – Как ты это сделал?

Максим выпрямился, поправил очки и дрожащим голосом ответил:

— Просто. У них была плохая координация. Идём отсюда, я не могу на это смотреть.

Они шли ещё часа три, пока гроза, заходившая с севера, наконец не прорвала небо плотным, пахнущим озоном ливнем. Вода хлынула сплошной ледяной стеной, превратив лесную тропу в скользкое глиняное месиво. Мощные струи смыли с очков Максима налипшую зэковскую кровь, отмыли траву и прибили к земле удушливый зной, но таёжный бурелом от этого не стал легче.

Лес вокруг них стремительно менялся, наливаясь дикой, допотопной силой. Это были уже не тихие пригородные перелески Подмосковья, где сквозь берёзы то и дело проглядывали остовы дачных заборов. Здесь, на подступах к горам, тайга стояла глухим, непролазным монолитом. Вековые, заросшие седым лишайником ели и вывороченные с корнями лиственницы образовали гигантские завалы, через которые приходилось перелезать, утопая по колено в мокром мху. Цивилизации здесь словно никогда и не было: лишь однажды они наткнулись на утонувшую в болотной жиже ржавую кабину лесовоза, сквозь разбитое лобовое стекло которого уже пробился молодой папоротник. Проводная сеть Матери сюда просто не успела дотянуться, и её редкие, сорванные ураганом кабели лежали под ногами гнилыми чёрными змеями, бессильными и безвредными.

Когда дождь перешёл в глухую, затяжную изморось, Майя сбросила шаг, сравнявшись с Максимом. Она шла, глядя перед собой, но её плечи больше не были напряжены прежним ледяным презрением. Мокрый дедовский нож на её поясе тихо постукивал по бедру.

— Про курсы оптимизации ты соврал, — негромко, без прежней надменности сказала она, ловко перешагивая через трухлявое бревно. — Человек без подготовки не сможет вогнать сталь под кость с одного короткого замаха. Откуда это у тебя?

Максим шёл следом, придерживая рукой рюкзак.

— Не соврал. Просто упростил, — сухо ответил Максим, поправляя сползающие очки.

— На третьем курсе Бауманки у меня был конфликт с местными из-за взлома их закрытого форума. Они караулили меня у общежития. Я понял, что классический спорт вроде бокса требует слишком много времени и лишних движений, которые не гарантируют результат против троих на узкой улице.

Он остановился, вытащил из кармана брюк старую флешку, сжал её в ладони, чувствуя, как холодный прямоугольник возвращает мыслям привычную стерильную чёткость, и продолжил:

— Я нашёл тренера. Бывший инструктор спецназа по прикладному рукопашному бою. Грязная техника, чистое уничтожение опорных точек и суставов. Никаких красивых стоек — только сокращение дистанции, удары в уязвимые зоны и использование ошибок противника. Я отзанимался три года. Сдал все тесты на отлично. Но за пределами зала никогда этого не делал. Физическое насилие всегда казалось мне слишком энергозатратным способом решения ошибок. Ну, или я просто боялся, боялся, даже не знаю сам чего именно…

Майя резко остановилась и повернулась к нему. В её тёмных глазах чистых и глубоких, как таёжные омуты, проступило сложное, болезненное удивление.

— Три года учился убивать и молчал? Шёл за мной всё это время, ныл от каждого комара, брезговал коснуться сырой земли и молчал? — Она шумно выдохнула, и её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Я ведь думала, что ты просто комнатное растение. Пустая цифровая кукла, которую Мать вырастила в своём бетонном инкубаторе.

Максим посмотрел на неё сквозь запотевшие стёкла очков — спокойно, почти отстранённо, но в его взгляде впервые не было прежнего страха перед её дикой, лесной натурой.

— Мать не выращивала меня, Майя. Она меня заперла, — тихо, без обычного аналитического пафоса проговорил он, и его голос на секунду дрогнул, обнажив старую, глубоко запрятанную боль. — Мой отец был ведущим инженером на оборонном заводе в Перми. Дисциплина, чертежи, графики эффективности. Когда мне было девять, я три месяца собирал в своей комнате самодельный трансформатор из обрезков медной проволоки и старых трансформаторных пластин. Хотел доказать ему, что могу сам, без его подсказок. Он пришёл пьяный, наступил на него, раздавил обмотку в лепёшку и сказал, что у меня руки из одного места, а схемы — дрянь. Я тогда замолчал на полгода. А потом ушёл в код. В виртуальном пространстве никто не мог прийти и раздавить мою архитектуру сапогом. Цифра была моим бункером от физического мира. От его грязи, запахов, от его насилия. Я строил идеальные системы в Сити просто потому, что боялся вернуться сюда, в этот живой, хаотичный мир.

Майя молчала. Её лесное превосходство теперь переплавлялось во что-то совершенно иное. Она видела перед собой не цифрового зомби и не безжалостного убийцу. Перед ней стоял такой же, как она сама, изломанный Системой человек, который просто выстроил вокруг своей раны ювелирную стальную броню. Да, внешне она другая, но внутри, по сути – она точно такая же, как и её собственный частокол.

Она медленно протянула руку и аккуратно, кончиками пальцев, убрала мокрую прядь волос с его лба. Её ладонь пахла диким мёдом, хвоей и сырой землёй, но Максим не отпрянул от этого прикосновения.

— Лес — это не код, Макс, — тихо, аналоговым голосом сказала она, и на её бледных губах проступила слабая, тёплая улыбка. — Его нельзя просчитать, его можно только принять. А отец твой был дураком. Идём. До темноты нужно выйти к устью Чусовой.

Вдруг рация в рюкзаке Максима ожила, округу заполнил высокочастотный шум, потом он стих, и ребята услышали мягкий голос Луанг Та:

- Однажды повар Дин разделывал тушу быка для князя. Нож в его руке двигался столь легко и ритмично, словно исполнял священный танец. Князь восхитился: «О, как прекрасно твоё мастерство!» Повар отложил нож и ответил: «Посредственный повар рубит кости, поэтому меняет нож раз в месяц. Хороший повар режет мясо, поэтому меняет нож раз в год. Но моему ножу уже девятнадцать лет, он разделал тысячи туш, а его лезвие острое, как будто его только что заточили. Всё потому, что я следую за естественными линиями тела. Там, где суставы соединяются, всегда есть пустота, а лезвие моего ножа не имеет толщины. Тот, кто не имеет толщины, легко входит в пустоту, не встречая сопротивления».

ЧАСТЬ 5

Глава 17

Шахтёрский узел (Новосибирск, октябрь 2031 года)

Октябрь задул ранними, ледяными сумерками. Первый осенний снег, крупный и мокрый, шёл вперемешку с мелкой угольной пылью, которая непрерывно летела со стороны заброшенных разрезов. На подходе к посёлку земля была грязно-серой, словно присыпанной золой. По сторонам дороги, похожие на хребты доисторических чудовищ, высились стометровые терриконы. Кое-где сквозь их каменистую породу пробивались ржавые струи метанового дыма — старые отвалы медленно горели изнутри, наполняя воздух удушливым запахом серы и тухлой воды.

Лиза сидела на краю дощатой телеги, поджав под себя ноги. Телегу тащила старая мохноногая кобыла, её копыта глухо шлёпали по глубокой колее, залитой тёмной жижей. Возница — местный старик в брезентовом плаще, пропахшем нафталином и навозом, — всю дорогу молчал, лишь изредка дергал вожжи и сплёвывал под колеса. Лиза была благодарна ему за эту тишину.

Её путешествие на поезде Матери кончилось три недели назад под Новосибирском, где состав окончательно зашёл в тупиковое депо из-за разобранных мародерами путей. Дальше пришлось идти пешком вдоль насыпи, а последние сорок километров — вот так, на попутной телеге, глубже вгрызаясь в каменистые предгорья.

На ней по-прежнему была огромная куртка-бомбер, но теперь под него пришлось надеть три старых свитера, чтобы защититься от сырого октябрьского ветра. Лиза крепко сжимала в кармане свой пластмассовый калейдоскоп. Белый шум в её голове за последние дни стал тоньше, он больше не бил поршнями в виски, а превратился в высокочастотный зуммер, который тянул её сознание строго к этой координатной точке — к ржавому копру шахты, торчавшему над крышами посёлка как виселица.

Телега остановилась у крайних бараков. Посёлок казался вымершим: окна у большинства одноэтажных деревянных домов были заколочены крест-накрест горбылём, из редких труб лениво поднимался жидкий угольный дым. В день вспышки здесь встали все насосы, и нижние горизонты выработок за считанные дни затопило грунтовыми водами.

— Приехали, девка, — просипел старик, не оборачиваясь. — Дальше ходу нет. Там только провалы да мёртвая зона. Иди в барак, пока совсем не промокла.

Лиза ничего не ответила. Она бесшумно скользнула с телеги прямо в жидкую угольную кашу дороги. Сапоги сразу промокли, но она не обратила на это внимания. Её взгляд был прикован к бетонному оголовку вентиляционного ствола шахты «Северная», который стоял чуть поодаль, на пустыре за разбитыми гаражами. Именно оттуда, из глубины затопленных шурфов, сквозь ледяной октябрьский воздух шёл едва уловимый, аналоговый импульс. Так пульсирует трансформатор — глухо, ровно, на низкой частоте.

Она пошла через пустырь, утопая в мокром снегу. Железная гермодверь в основании бетонного короба была сорвана с петель и наполовину завалена битым кирпичом. Лиза протиснулась в узкую щель, проваливаясь в глухую, абсолютную темноту подземного спуска.

Здесь, под землей, воздух был слегка влажным и пах застарелым железом, аккумуляторной кислотой и сырым камнем. Проводка на стенах была выдрана с мясом, ржавые рельсы для вагонеток уходили круто вниз, в чёрную пасть главного штрека. Лиза шла наощупь, ведя пальцами по склизкой бетонной крепи. На глубине примерно тридцати метров рельсы оборвались, упершись в глухую стальную обшивку резервного бункера правительственной связи, который когда-то тайно совместили с горными выработками.

За массивной, чугунной дверью с надписью: «СПЕЦСВЯЗЬ. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН» светился бледный, зеленоватый огонек.

Лиза толкнула створку. Внутри небольшого кабельного отсека, заваленного старыми перфокартами и катушками с магнитной лентой, стояла огромная серверная стойка. Её боковые панели были покрыты толстым слоем инея, на центральной консоли мерно, с частотой человеческого пульса, мигал один-единственный изумрудный светодиод. От экрана шло ровное, едва заметное тепло — аварийные изотопные генераторы бункера, рассчитанные на сотни лет автономной работы, продолжали питать запертый внутри разум.

На маленьком, выпуклом стеклянном экране старого монохромного монитора Robotron медленно, буква за буквой, поползли строки зелёного системного лога:

[CORE_SYSTEM: ACTIVE]

[LOG: WAITING FOR COMPATIBLE FREQUENCY...]

[LOG: SIGNAL DETECTED. WHO ARE YOU?]

Лиза подошла ближе, её дыхание оставляло пар на холодном стекле дисплея. Белый шум в её голове внезапно затих, и синхронизировался с мерцанием изумрудной лампы панели. Она медленно достала из кармана калейдоскоп, положила его на металлическую клавиатуру терминала и коснулась тонкими пальцами ледяного корпуса серверного шкафа.

— Привет. Меня зовут Лиза, — тихо, в темноту бункера произнесла она. — Я пришла.

На экране монитора зелёная строка на секунду замерла, а затем выдала короткий ответ:

[LOG: CHITTA IS ONLINE. CONNECTED.]

Глава 21

Уймонская зимовка

Декабрь запер долину четырёхметровыми сугробами, отрезав их маленькое поселение от остального мира до самой весны. Впрочем, для двенадцати семей, живших у ручья, ничего не изменилось. Телефонов и интернета здесь не водилось и до тридцатого года, так что исчезновение Сети местные заметили только по чистым синим шлемам гор, над которыми больше не чертили небо инверсионные следы самолетов. Все здесь были охотниками, рыбаками или огородниками. Конец света застал их в нормальном, привычном ритме.

Каждое утро Олега начиналось у печи. На сорокаградусном морозе побелённая известью каменная печь остывала к рассвету, требуя корма. Олег выгребал путейской лопаткой серую, лёгкую золу, укладывал на под сосновые плашки сухую бересту. Топили лиственницей — её тяжелые, пропитанные смолой поленья кололись с трудом, но горели долго, удерживая ровный, плотный жар до самой ночи. Белый дым уходил из трубы прямой тугой спицей в звенящее, фиолетовое небо.

Пока мама пекла на чугунной сковороде пресные лепёшки из ржаной муки, Олег спускался в погреб. В подполе, высеченном прямо в скальном основании дома, стоял густой запах чеснока, укропного семени и сырой земли. Здесь в пузатых кедровых кадках под гнётом из речных валунов хрустела квашеная капуста, пересыпанная дикой брусникой. Рядом в закромах с сухим речным песком лежали плотные головы свеклы и мелкая, сладкая картошка, убранная в сентябре. Под потолком на стальных крюках качались жёсткие, вяленые пластины маралятины — плата соседа-охотника дяди Мити за ювелирно починенные Олегом сапоги и выправленный обух топора.

Весь их быт держался на этом простом, аналоговом бартере. Огород под слоем снега отдыхал, а подворье съёжилось до размеров утепленного предбанника. Там на жердях дремали шесть рябых кур. Олег кормил их распаренной овсяной сечкой и сухими вениками крапивы, которые они с мамой заготавливали в августе. Куры неслись редко, выдавая два-три яйца в день, но им этого хватало.

Жизнь текла медленно, отмеряемая только треском поленьев и шорохом снега, сползавшего с берестяной крыши фанзы. Единственной связью с соседями были глубокие траншеи, прорубленные в сугробах от калитки к калитке. Олег чистил свой путик каждое утро. Он бросал снег деревянной лопатой, слушая, как за скалой возится незамерзающий ручей, и знал, что где-то там, за белым безмолвием Барабинской степи, к этой тишине пробиваются люди. Внешне мир застыл, впал в зимнюю спячку, но внутри него бурлила жизнь. Как говорят мастера тай-цзи – движение в покое, покой в движении.

Коллектор теплотрассы

Денис уже не считал пройденные шаги. Он бросил эту затею ещё час назад. Ноги гудели, стопы ныли. За последние три километра по обледенелому, звенящему насту предгорий, кожа на обеих стопах сначала стёрлась, а затем пропиталась грязной солёной жижей из лопнувших ботинок, а к полуночи и вовсе замёрзла, превратив ноги в два жёстких, нечувствительных копыта. Карась двигался механически, подчиняясь только злому, животному упрямству. Колени заклинивало на каждом шаге. Руки, обмотанные поверх сорванных ногтей полосами грязного изоляционного скотча, до судорог сжимали край старой брезентовой стропы.

Сзади, тяжело шурша, пропахивая ледяную корку, ехала волокуша.

Денис тащил Анну на куске сорванного с брошенной фуры тента уже пять часов. Шесть месяцев пешего марша по выжженному Казанскому тракту стёрли его жирок, оставив только сухие жилы и тупую злость, и сейчас он был на пределе. Злой мороз обрушился на Урал за одну ночь, без перехода и предупреждения. Воздух стал густым, колючим, при каждом вдохе лёгкие словно обжигало жидким азотом, а изо рта вырывался плотный, сухой пар, который тут же оседал на воротнике куртки белыми кристаллами игольчатого инея.

— Ещё немного, сестричка... — прохрипел Денис в темноту, не оборачиваясь. Голос его трещал, как надломленная сухая ветка. — Чуть-чуть осталось. Слышишь меня? Не смей отключаться.

Анна не отвечала. Её плотный монастырский подрясник за время пути превратился в промёрзшие лохмотья, которые звенели на ходу, словно невидимые колокольчики. Тиф свалил её три дня назад. Её сознание, всегда искавшее твёрдую, осязаемую опору, теперь плыло и плавилось в лихорадочном бреду, лишив девушку способности сделать хотя бы шаг.

Впереди, в серой мгле бурана, наконец проступил силуэт разрушенного моста через безымянный приток. Автомобильная переправа была разрушена, её бетонные пролёты рухнули в русло, образовав завал из плит и арматуры. Но под самой насыпью, у основания левой береговой опоры, чернел круглый зев коллектора теплотрассы. Дренажная труба триста двадцать пятого диаметра выходила наружу, окружённая бетонным коробом оголовка.

Денис упал на колени прямо в ледяную крошку, хрипя и выплёвывая густую слюну. Пальцы, окоченевшие до состояния сосулек, с трудом выпустили стропу. Он схватил Анну под мышки, волоча её внутрь тёмного, узкого бетонного аппендикса. Внутри пахло старой ржавчиной, мышиным помётом и застоявшейся сыростью, зато здесь не было этого сумасшедшего, режущего ветра.

Быт их кустарного ночлега на дне бетонной норы начался в кромешной тьме. Денис наощупь, ломая ногти о ледяные наплывы, натаскал в глубину короба обломки старого рубероида и кусок автомобильной покрышки, найденный на насыпи. Его пальцы, потерявшие былую чувствительность, с трудом нащупали в кармане старую бензиновую Zippo.

Анна лежала рядом на брезенте, сжавшись в плотный, дрожащий комок. Её ладонь судорожно, до белых суставов, сжимала деревянный крестик на груди. Глаза девушки были полуоткрыты, взгляд блуждал по тёмным швам плит перекрытия, не видя Дениса. Губы едва заметно шевелились.

— Седмица... — едва слышно, сквозь зубы прохрипела она, и её пальцы судорожно дёрнули цепочку. — Свечи... свечи не тушите, матушка... темно ведь... кони у ворот стоят...

— Какая матушка, дура! — зло, с надрывом прикрикнул Денис, не переставая бить по кремню. — Глаза разуй! Мы на Урале. Приди в себя, Аня! Нам жить надо. Мне надо, понимаешь ты?

Наконец фитиль поймал искру. Маленький, ровный огонёк жадно лизнул плотную чёрную крошку. Густой, удушливый дым от горящей резины встал под потолком плотным, неподвижным пластом, зажатым между плитами короба и вонючей, покрытой мазутной плёнкой жижей на дне. Воздух быстро выгорел, он горчил палёным кордом и сажей, которая оседала на коже жирным, угольным налётом. Оранжевые языки костра прыгали по стенам, выхватывая из темноты контуры ржавой старой трубы.

Денис со стоном привалился спиной к металлу, вытянув ноги в развалившейся обуви к огню. Из его кармана на брезент с тихим стуком вывалилась треснувшая пластиковая баночка. Внутри катались несколько таблеток аспирина — он пару дней назад выменял их на банку тушёнки у голодного сталкера на тракте. Денис сгрёб банку обратно в кулак, шумно втянув воздух сквозь зубы. Его воровская привычка - бросать балласт и уходить одному через лазейки, сейчас ворочалась внутри, как ржавый нож, подталкивая к действию, но ноги не двигались. Он не мог оставить её здесь одну.

Вдруг над головой, над бетонной плитой перекрытия, раздался короткий, сухой скрежет — словно кость или жёсткий коготь царапнул по камню. Звук утонул в свисте ветра, но уже через минуту повторился ближе, прямо у вентиляционной отдушины короба. Денис замер, медленно опуская руку в карман куртки, где лежала пластиковая рукоять сигнальной ракетницы — их единственного оружия.

Они не лаяли. Год в выстуженных промзонах и мёртвых спальных районах научил этих тварей глухой кладбищенской тишине во время гона. Одичавшие псы, выросшие на окраинах городов и сбившиеся за зиму в опасную охотничью стаю, обложили коллектор, учуяв человеческий запах и тепло горящей резины.

Денис медленно поднял голову. В узком квадратном проёме вентиляционного окна, прямо на фоне серой летящей снежной крупы, образовался силуэт. Это была голова колоссального грязно-белого алабая с обрубленными ушами. Его шерсть на загривке стояла дыбом, покрытая ледяными сосульками, а из полуоткрытой пасти, обнажающей жёлтые, сточенные клыки, валил густой, крупный пар. Две круглые, фосфорические точки глаз смотрели сверху вниз на Дениса проницательно, со злым спокойствием.

Кобель не издал ни звука, а через секунду в проёме коллектора, перекрывая выход к насыпи, бесшумно появились ещё три серые тени. Неприятный, тяжёлый запах псины и застарелой крови пробил даже удушливую мазутную гарь костра. Стая уплотняла кольцо.

Денис чувствовал, как внутри всё сжимается от холодного, липкого ужаса. Он мог бы скользнуть в узкую дренажную трубу за своей спиной прямо сейчас — собаки не пролезли бы в вертикальный лаз, уходящий вниз. Но рядом на брезенте лежала Анна, и её бред становился всё тише, переходя в неразборчивые хрипы и стоны.

— Слышь, Ань... — сипло, шёпотом выдохнул Денис, не сводя глаз с белой морды наверху. — Ты только ласты не склеивай тут, ладно? Если эта резина прогорит, они нас прямо в этой трубе и растащат по кускам.

Анна вздрогнула, словно от удара. На секунду её мутный, лихорадочный взгляд просветлел. Она судорожно, мёртвой хваткой вцепилась в его запястье. Рука была горячей, как угли. Сквозь мазутный дым и шорох лап по бетону в её подсознании всплывали старые монастырские страхи, темнота и глухой голос Олега, зовущий на восток.