Чужая станция.

— Есть вопросы, которые должны обсуждаться только теми, кого это напрямую касается. И то, о чём ты так печёшься, именно такой случай…

— Да, но тогда не служат, не…

— Я прошу тебя, не вмешивайся, и всё.

Нахмуренное лицо Алексея побледнело, и его выдающаяся челюсть задрожала, что с ним случалось редко. Он, как человек добрый, злился нечасто, но когда злился и у него дрожал подбородок, то, как знал Александр, он становился опасен. Александр усмехнулся.

— Я просто хотел передать письмо от матери. Ответь ей и не нервничай перед поездкой. Bonne chance, — добавил он, улыбаясь, и отошёл.

Но тут его снова окликнули.

— Друзей не признаёшь! Здравствуй, mon cher! — заговорил Степан, и здесь, среди столичного лоска, он блистал не меньше, чем в Москве, своим румяным лицом и напомаженными бакенбардами. — Вчера приехал и очень рад, что увижу твой триумф. Когда увидимся?

— Заходи завтра в штаб, — сказал Алексей, пожал ему руку и, извинившись, за рукав куртки, отошёл в центр полигона, куда уже выводили технику для смотра.

Потные, измученные машины, сопровождаемые механиками, уезжали, и одна за другой появлялись новые, свежие, в основном импортные, в чехлах, с подтянутыми боками, похожие на странных огромных птиц. Справа вели поджарую красавицу "Фру-Фру", которая, как на пружинах, переступала на своих эластичных и довольно длинных амортизаторах. Недалеко от неё снимали маскировку с лопоухого "Гладиатора". Крупные, прекрасные, совершенно правильные формы тягача с чудесной кормой и необычайно короткими, почти у земли, колёсами невольно останавливали на себе внимание Алексея. Он хотел подойти к своей машине, но его снова задержал знакомый.

— А, вот и Каренин! — сказал ему знакомый, с которым он разговаривал. — Ищет жену, а она в центре палатки волонтёров. Вы не видели её?

— Нет, не видел, — ответил Алексей и, даже не оглянувшись на палатку, в которой ему указывали на Каренину, подошёл к своей машине.

Не успел Алексей осмотреть крепления, как скачущих позвали к трибуне для получения номеров и инструктажа. С серьёзными, строгими, многие с бледными лицами, семнадцать офицеров собрались у трибуны и разобрали номера. Алексею достался седьмой. Послышалось: "По машинам!"

Чувствуя, что он вместе с другими участниками является центром внимания, Алексей в напряжённом состоянии, в котором он обычно становился медлительным и спокойным в движениях, подошёл к своей машине. Командир для торжества смотра оделся в свой парадный костюм: чёрный застёгнутый китель, туго накрахмаленный воротник, подпиравший щёки, и круглую чёрную фуражку и берцы. Он был, как всегда, спокоен и важен и сам держал машину, стоя перед ней. "Фру-Фру" продолжала дрожать, как в лихорадке. Полный огня глаз её косился на подходившего Алексея. Алексей подсунул палец под ремень крепления. Машина покосилась сильнее, оскалилась и прижала ухо. Англичанин поморщился, желая выразить улыбку над тем, что проверяли его работу.

— Садитесь, меньше будете волноваться.

— Присаживайтесь, так хоть волноваться будете меньше.

Вронский бросил последний взгляд на соперников. Он знал, что во время заезда уже не увидит их. Двое уже продвинулись к месту старта. Гальцин, один из главных конкурентов и приятель Вронского, возился со своим гнедым, который никак не давал сесть в седло. Какой-то молодой лейтенант в обтягивающих штанах скакал галопом, согнувшись в три погибели, подражая западным наездникам. Князь Кузовлев сидел бледный на своей чистокровной кобыле с конного завода, а конюх вел ее под уздцы. Вронский и его товарищи знали Кузовлева и его "слабые" нервы, помноженные на огромное самолюбие. Знали, что он всего боится, особенно ездить на боевых лошадях; но именно потому, что это страшно, потому что люди ломают себе шеи, а у каждого препятствия дежурит врач, стоит санитарная машина с крестом и медсестра, он и решился участвовать. Они встретились взглядами, и Вронский ободряюще ему подмигнул. Не хватало только главного соперника, Махотина, на его Гладиаторе.

— Не спешите, — посоветовал Корд Вронскому, — и помните: не задерживайте ее перед препятствиями и не подгоняйте, пусть сама выбирает, как ей удобнее.

— Хорошо, хорошо, — ответил Вронский, беря поводья.

— Если получится, лидируйте; но не отчаивайтесь до последнего, даже если будете позади.

Лошадь еще не успела тронуться, как Вронский, одним гибким и сильным движением, встал в стальное стремя и легко, уверенно опустился в седло, скрипнувшее под ним кожей. Привычным жестом он выровнял двойные поводья между пальцами, и Корд отпустил их. Словно не зная, с какой ноги начать, Фру-Фру, вытягивая длинную шею, тронулась, как на пружинах, покачивая всадника на своей гибкой спине. Корд, ускоряя шаг, шел следом. Взволнованная лошадь то и дело пыталась обмануть седока, вытягивая поводья, и Вронский тщетно пытался успокоить ее голосом и рукой.

Они уже приближались к перегороженной реке, направляясь к месту старта. Многие участники были впереди, многие — позади, когда Вронский услышал за спиной звук галопа по грязи и увидел, как его обогнал Махотин на своем белоногом Гладиаторе с большими ушами. Махотин улыбнулся, обнажая длинные зубы, но Вронский сердито взглянул на него. Он вообще не любил Махотина, а сейчас считал его самым опасным соперником и разозлился, что тот проскакал мимо, разгорячив его лошадь. Фру-Фру вскинула левую ногу в галоп, сделала пару прыжков и, разозлившись на натянутые поводья, перешла на тряскую рысь, подбрасывавшую седока. Корд тоже нахмурился и почти бежал рысью за Вронским.

XXV.

Всего в заезде участвовало семнадцать офицеров. Скачки должны были проходить на большом эллиптическом кругу длиной в четыре версты перед трибуной. На кругу было девять препятствий: река, большой, в два аршина, глухой барьер прямо перед трибуной, сухая канава, канава с водой, косогор, ирландская банкетка (одно из самых сложных препятствий), состоящая из вала, за которым, невидимая для лошади, находилась канава, так что лошадь должна была перепрыгнуть оба препятствия сразу или разбиться; затем еще две канавы с водой и одна сухая, — и финиш напротив трибуны. Но старт был не с круга, а в ста саженях от него, и на этом отрезке находилось первое препятствие — перегороженная река шириной в три аршина, которую участники могли перепрыгнуть или перейти вброд по своему усмотрению.

Семнадцать офицеров участвовали в скачках. Соревнования проходили на большом овальном кругу, примерно четыре версты в длину, прямо перед трибуной. На трассе было девять препятствий: искусственный водоём, высокий, около полутора метров, сплошной барьер перед самой трибуной, сухой ров, ров с водой, косогор, ирландская банкетка (одно из самых сложных препятствий) – земляной вал, за которым, невидимый для лошади, находился ров, так что лошадь должна была перепрыгнуть оба препятствия или упасть; затем ещё два рва с водой и один сухой. Финиш располагался напротив трибуны. Но старт давали не на кругу, а в ста метрах от него, и там находилось первое препятствие – небольшая речка шириной около двух метров, которую участники могли перепрыгнуть или перейти вброд по своему усмотрению.

Раза три всадники выстраивались в линию, но каждый раз кто-нибудь вырывался вперёд, и приходилось начинать заново. Полковник Сестрин, отвечавший за старт, начинал нервничать, когда наконец в четвёртый раз скомандовал: «Марш!» – и скачки начались.

Все взгляды, все бинокли были устремлены на пёструю группу всадников, выравнивающихся на старте.

«Стартовали! Пошли!» – разнеслось вокруг после напряжённого ожидания.

Зрители, стоявшие группами и поодиночке, стали перебегать с места на место, чтобы лучше видеть. В первую же минуту плотная группа всадников растянулась, и стало видно, как они по двое, по трое и по одному приближаются к реке. Зрителям казалось, что все скачут вместе, но для участников эти секунды разницы имели огромное значение.

Взволнованная и слишком нервная Фру-Фру потеряла момент старта, и несколько лошадей вырвались вперёд. Но, ещё не доезжая до реки, Вронский, изо всех сил сдерживая рвущуюся вперёд лошадь, легко обошёл троих, и впереди него остались только рыжий Гладиатор Махотина, ровно и легко работавший задом прямо перед Вронским, и прекрасная Диана, которую Кузовлев вёл из рук вон плохо.

В первые секунды Вронский ещё не полностью контролировал ни себя, ни лошадь. До первого препятствия, реки, он не мог полностью управлять движениями Фру-Фру.

Гладиатор и Диана подошли к реке почти одновременно: раз-раз – взмыли над водой и перелетели на другую сторону. Незаметно, словно летя, за ними взвилась Фру-Фру, но в тот самый момент, когда Вронский почувствовал себя в воздухе, он вдруг увидел почти под ногами своей лошади Кузовлева, барахтавшегося с Дианой на той стороне реки (Кузовлев отпустил поводья после прыжка, и лошадь перевернулась с ним через голову). Эти подробности Вронский узнал уже потом, а сейчас он видел только, что прямо под ноги Фру-Фру может попасть нога или голова Дианы. Но Фру-Фру, словно кошка, в прыжке напрягла ноги и спину и, миновав лошадь, понеслась дальше.

«Умница!» – подумал Вронский.

После реки Вронский полностью овладел лошадью и стал сдерживать её, намереваясь пройти большой барьер позади Махотина и уже на следующей, свободной дистанции в двести метров попытаться обойти его.

После речки Вронский полностью освоился с лошадью и начал сдерживать ее, планируя взять большое препятствие сразу за Махотиным, а уже на следующем, свободном участке метров в двести, попытаться обойти его.

Большое препятствие стояло прямо напротив VIP-ложи. Высокопоставленные чиновники, и свита, и журналисты – все смотрели на них, на Вронского и на Махотина, идущего впереди на корпус. Когда они приближались к "черту" (так называли этот высокий барьер), Вронский чувствовал направленные на него взгляды, но видел только уши и шею своей кобылы, приближающуюся землю и круп, и белые ноги Гладиатора, быстро отбивавшие такт впереди и остававшиеся на том же расстоянии. Гладиатор взлетел, не задев ничего, махнул коротким хвостом и исчез из поля зрения Вронского.

– Браво! – крикнул кто-то.

В то же мгновение перед глазами Вронского, прямо перед ним, промелькнули доски барьера. Лошадь взмыла вверх, не меняя темпа; доски остались позади, и только сзади что-то стукнуло. Разогретая идущим впереди Гладиатором, кобыла прыгнула слишком рано и задела препятствие задним копытом. Но ход ее не изменился, и Вронский, получив в лицо ком земли, понял, что снова находится на том же расстоянии от Гладиатора. Он снова увидел перед собой его круп, короткий хвост и все те же, не удаляющиеся, быстро двигающиеся белые ноги.

В тот момент, когда Вронский подумал о том, что пора обходить Махотина, Фру-Фру, словно прочитав его мысли, без всякого понукания прибавила ходу и начала приближаться к Махотину с самой выгодной стороны, со стороны бровки. Махотин не давал себя обойти. Вронский только подумал о том, что можно обойти и по внешней дуге, как Фру-Фру сменила ногу и начала обходить именно так. Уже потемневшее от пота плечо Фру-Фру поравнялось с крупом Гладиатора. Несколько скачков они шли бок о бок. Но перед следующим препятствием Вронский, чтобы не делать большой круг, начал работать поводьями и быстро, прямо на косогоре, обошел Махотина. Он мельком увидел его лицо, забрызганное грязью. Ему даже показалось, что тот улыбнулся. Вронский обошел Махотина, но чувствовал его сразу за собой и постоянно слышал за спиной ровный топот и отрывистое, еще свежее дыхание ноздрей Гладиатора.

Следующие два препятствия, канава и барьер, были взяты легко, но Вронский стал слышать ближе сап и топот Гладиатора. Он подстегнул лошадь и с радостью почувствовал, что она легко прибавила ходу, и звук копыт Гладиатора снова стал слышен на прежнем расстоянии.

Следующие два препятствия – глубокая траншея и покосившийся бетонный блок – были преодолены без особых проблем, но Вронский стал отчетливее слышать, как тяжело дышит и спотыкается "Гладиатор". Он подстегнул коня и с облегчением почувствовал, как тот легко прибавил ходу, и звук копыт "Гладиатора" снова стал слышен на прежнем расстоянии.

Вронский лидировал в забеге – именно этого он и добивался, как и советовал ему Корд, и теперь он был уверен в победе. Волнение, радость и нежность к "Фру-Фру" только усиливались. Ему хотелось обернуться, посмотреть, где остальные, но он не решался этого сделать, стараясь успокоиться и не загонять коня, чтобы сохранить силы, равные тем, что, как он чувствовал, остались у "Гладиатора". Оставалось последнее и самое сложное препятствие – полоса препятствий из противотанковых ежей; если он пройдет ее первым, то победа у него в кармане. Он приближался к ней. Вместе с "Фру-Фру" он еще издалека увидел эти ржавые конструкции, и обоих их, его и коня, на мгновение охватило сомнение. Он заметил нерешительность в ушах коня и поднял хлыст, но тут же почувствовал, что сомнения были напрасны: конь знал, что нужно делать. Он прибавил скорости и, рассчитав прыжок, взмыл в воздух, перелетев через полосу препятствий; и в том же ритме, без усилий, с той же ноги, "Фру-Фру" продолжил скачку.

– Браво, Вронский! – донеслись до него голоса группы людей – он узнал своих сослуживцев и приятелей, – которые стояли у этого препятствия; он не мог не узнать голос Яшвина, но самого его не видел.

— Браво, Вронский! — донеслись голоса из небольшой группы людей. Он узнал своих, из полка, приятелей, стоявших у препятствия. Голос Яшвина он точно узнал, хотя и не видел его самого.

«Ну, держись, моя красавица!» — думал он о своей кобыле Фру-Фру, прислушиваясь к звукам сзади. «Взял!» — подумал он, услышав, как Гладиатор перепрыгнул барьер. Оставалась последняя канава с водой, метра полтора шириной. Вронский даже не смотрел на нее. Желая вырваться вперед, он энергично работал поводьями, поднимая и опуская голову лошади в такт ее скачкам. Он чувствовал, что лошадь выкладывается на полную. Не только шея и бока ее были мокрыми, но и на загривке, на голове, на острых ушах выступили капли пота. Дышала она тяжело и прерывисто. Но он знал, что сил хватит на оставшиеся двести метров. Только по ощущению близости к земле и особой мягкости движений Вронский понимал, насколько его лошадь прибавила в скорости. Канаву она перелетела, словно не заметив. Перелетела, как птица. Но в этот самый момент Вронский, к своему ужасу, почувствовал, что не успел за движением лошади и, сам не понимая как, допустил грубую, непростительную ошибку, опустившись в седле. Вдруг его положение резко изменилось, и он понял, что случилось что-то страшное. Он еще не успел осознать произошедшее, как мимо него пронеслись белые ноги рыжего жеребца, и Махотин промчался вперед. Вронский коснулся ногой земли, и его лошадь рухнула на эту ногу. Он едва успел выдернуть ее, как Фру-Фру упала на бок, тяжело хрипя. Пытаясь подняться, она тщетно дергала своей тонкой, мокрой шеей и забилась на земле у его ног, как подстреленная птица. Неловкое движение Вронского сломало ей спину. Но это он понял гораздо позже. Сейчас он видел только, как Махотин стремительно удаляется, а он, шатаясь, стоит один на грязной, неподвижной земле. Перед ним, тяжело дыша, лежит Фру-Фру и, повернув к нему голову, смотрит своим прекрасным глазом. Все еще не понимая, что произошло, Вронский дернул лошадь за повод. Она снова забилась, как рыбка, с треском крыльев седла, вытянула передние ноги, но, не в силах поднять зад, тут же задергалась и снова упала на бок. С искаженным от страдания лицом, бледный, с дрожащей нижней челюстью, Вронский ударил ее каблуком в живот и снова потянул за поводья. Но она не двигалась, а, уткнувшись мордой в землю, лишь смотрела на хозяина своим говорящим взглядом.

— Ааа! — промычал Вронский, схватившись за голову. — Ааа! Что я наделал! — закричал он. — И скачки проиграны! И моя вина, позорная, непростительная! И эта несчастная, милая, загубленная лошадь! Ааа! Что я наделал!

Люди, врач и фельдшер, офицеры его полка бежали к нему. К своему несчастью, он чувствовал, что цел и невредим. Лошадь сломала спину, и было решено ее пристрелить. Вронский не мог отвечать на вопросы, не мог ни с кем говорить. Он повернулся и, не подняв слетевшую с головы фуражку, пошел прочь с ипподрома, сам не зная куда. Он чувствовал себя раздавленным. Впервые в жизни он испытал такое тяжелое несчастье, несчастье непоправимое и такое, в котором виноват он сам.

Яшвин, с фуражкой в руке, догнал его, проводил до дома, и через полчаса Вронский пришел в себя. Но воспоминание об этих скачках надолго осталось в его душе самым тяжелым и мучительным воспоминанием в его жизни.

XXVI.

Отношения Алексея Александровича с женой оставались прежними, разве что он стал еще более занят. Как только потеплело, он, по заведенной традиции, уехал на воды в Карловы Вары – поправить здоровье, расшатанное зимними трудами. Вернулся в июле и с удвоенной энергией взялся за работу. Жена, как обычно, перебралась на дачу в Козин, а он остался в Киеве.

После того разговора после вечера у княгини Тверской, он ни разу не затронул тему своих подозрений и ревности. Его привычный отстраненный тон как нельзя лучше подходил для нынешних отношений с Анной. Он стал немного холоднее к ней, словно затаил обиду за тот ночной разговор, которого она избежала. В его отношении сквозило легкое раздражение, не более. «Ты не захотела объясниться со мной, – будто говорил он мысленно, – тем хуже для тебя. Теперь ты будешь просить, а я не стану. Сама виновата», – думал он, как человек, который тщетно пытался потушить пожар, разозлился на свои неудачи и сказал: «Ну и гори все синим пламенем!»

Этот умный и проницательный в служебных делах человек не понимал всего безумия своего поведения. Он не хотел видеть правду, потому что боялся осознать свое истинное положение. Он закрыл, запер и запечатал в своей душе тот ящик, где хранились его чувства к семье – к жене и сыну. Внимательный прежде отец, с конца зимы он стал особенно холоден к Сереже, подтрунивал над ним, как и над женой. «А, молодой человек!» – обращался он к сыну с иронией.

Алексей Александрович твердил, что никогда еще у него не было столько работы, как в этом году. Но он не признавался себе, что сам придумывает себе дела, чтобы не открывать тот страшный ящик, где лежали мысли о жене и семье. Чем дольше они там оставались, тем страшнее становились. Если бы кто-то осмелился спросить Алексея Александровича, что он думает о поведении своей жены, кроткий и смирный Алексей Александрович ничего бы не ответил, а страшно рассердился бы на этого человека. Поэтому в его лице появилось что-то гордое и строгое, когда спрашивали о здоровье Анны. Алексей Александрович не хотел думать о поведении и чувствах жены, и действительно старался об этом не думать.

Алексей Александрович твердил, что никогда у него не было столько работы, как в этом году. Но он не признавался себе, что сам создавал себе эту занятость. Это был лишь способ не открывать тот ящик, где лежали чувства к жене и семье, мысли о них. И чем дольше он откладывал, тем страшнее становилось заглянуть внутрь. Если бы кто-то осмелился спросить Алексея Александровича, что он думает о поведении своей жены, этот обычно кроткий и сдержанный человек, скорее всего, вспылил бы на дерзость вопроса. Отсюда и появлялась в его лице горделивая и строгая маска, когда речь заходила о здоровье супруги. Алексей Александрович упорно не хотел думать о поступках и чувствах Анны, и, по сути, успешно избегал этих мыслей.

Раньше Алексей Александрович постоянно жил на даче в Комарово под Петербургом, и графиня Лидия Ивановна обычно проводила лето по соседству, поддерживая тесные связи с Анной. Но в этом году Лидия Ивановна отказалась от летнего отдыха в Комарово, ни разу не навестила Анну Аркадьевну и намекнула Алексею Александровичу на нежелательность сближения Анны с Бетси и Вронским. Алексей Александрович резко оборвал её, заявив, что его жена вне подозрений, и с тех пор старался избегать общения с графиней. Он не хотел замечать, как в обществе уже косо смотрят на его жену, не хотел понимать, почему Анна так настаивала на переезде в Пушкин, где жила Бетси, недалеко от полигона, где дислоцировалась часть Вронского. Он запрещал себе думать об этом и успешно это делал. Но в глубине души, не признаваясь даже себе и не имея никаких доказательств, даже подозрений, он знал наверняка, что его обманывают, и это знание причиняло ему глубокую боль.

Сколько раз за восемь лет счастливой семейной жизни, глядя на чужих неверных жён и обманутых мужей, Алексей Александрович задавался вопросом: "Как можно довести до такого? Как не разорвать этот узел?" Но теперь, когда беда постучалась в его дверь, он не только не думал о том, как разрешить ситуацию, но и старался её не замечать, именно потому, что она казалась ему слишком ужасной, слишком противоестественной.

С момента возвращения из командировки Алексей Александрович лишь дважды побывал на даче. Один раз пообедал, другой раз провёл вечер с гостями, но ни разу не остался ночевать, как делал это раньше.

День проведения соревнований дронов был очень насыщенным для Алексея Александровича. Но, составив с утра подробный план, он решил, что сразу после раннего обеда поедет на дачу к жене, а оттуда – на соревнования, где будет присутствовать всё руководство и где его присутствие необходимо. К жене же он заедет, потому что решил посещать её раз в неделю для соблюдения приличий. Кроме того, ему нужно было передать Анне деньги на текущие расходы к пятнадцатому числу, как было заведено.

С присущей ему способностью контролировать свои мысли, обдумав всё, что касалось жены, он не позволил своим мыслям углубляться дальше в эту тему.

Алексей Александрович, как всегда умевший держать свои мысли под контролем, постарался не думать о жене слишком долго.

Утро выдалось напряженным. Накануне графиня Лидия Ивановна прислала ему брошюру известного путешественника, побывавшего в Китае, с просьбой принять его лично – дескать, человек интересный и полезный во многих отношениях. Алексей Александрович не успел прочесть брошюру вечером, закончил утром. Потом начались посетители, доклады, приемы, назначения, увольнения, распределение премий, надбавок, пенсий, переписка – рутина, как называл это Алексей Александрович, отнимавшая уйму времени. Затем – личные дела: визит к врачу и управляющему. Управляющий не задержался долго. Передал нужную сумму и кратко отчитался о состоянии дел. Не все было гладко: из-за частых командировок в этом году расходы превысили доходы, образовался дефицит. А вот доктор, известный московский врач, с которым Алексей Александрович был в приятельских отношениях, занял много времени. Алексей Александрович не ждал его сегодня и удивился его приезду, а еще больше – тому, как внимательно доктор расспрашивал о его самочувствии, прослушал грудь, постучал и ощупал печень. Алексей Александрович не знал, что его друг Лидия Ивановна, заметив, что здоровье его в последнее время неважное, попросила доктора приехать и осмотреть его. "Сделайте это для меня", – сказала она.

– Я сделаю это для России, графиня, – ответил доктор.

– Бесценный человек! – воскликнула Лидия Ивановна.

Доктор остался недоволен состоянием Алексея Александровича. Печень увеличена, аппетит снижен, лекарства не помогают. Он предписал как можно больше физической активности и как можно меньше умственного напряжения, и главное – никаких переживаний. То есть, то, что для Алексея Александровича было так же невозможно, как не дышать. Доктор уехал, оставив Алексея Александровича с неприятным ощущением, что с ним что-то не так, и исправить это невозможно.

Выходя от Алексея Александровича, доктор столкнулся на крыльце с хорошо знакомым ему Слюдиным, руководителем аппарата. Они были однокурсниками, редко виделись, но уважали друг друга и были в хороших приятельских отношениях. Поэтому только Слюдину доктор мог высказать свое откровенное мнение о пациенте.

– Как я рад, что вы у него были, – сказал Слюдин. – Он неважно выглядит, и мне кажется... Ну что?

– А вот что, – сказал доктор, махнув рукой через голову Слюдина своему водителю, чтобы тот подавал машину. – Вот что, – сказал доктор, натягивая палец лайковой перчатки. – Не натягивайте струну и попробуйте порвать – очень трудно. Но натяните до предела и надавите на нее – она лопнет. А он, из-за своей усидчивости и добросовестности, натянут до предела. А давление извне есть, и сильное, – заключил доктор, значительно подняв брови. – На салют поедете? – добавил он, спускаясь к подъехавшей машине. – Да, да, конечно, это отнимает много времени, – ответил доктор что-то в ответ на слова Слюдина, которые он не расслышал.

– Знаешь что, – сказал доктор, махнув через голову Слюдина своему водителю, чтобы тот подавал машину. – Вот что, – повторил доктор, беря в свои белые руки кончик лайковой перчатки и натягивая его. – Не натягивайте струну и попробуйте порвать – очень трудно; но натяните до предела и надавите пальцем на натянутую струну – она лопнет. А он, по своей усидчивости, добросовестности к работе, – он натянут до последней степени; а давление извне есть, и тяжелое, – заключил доктор, значительно подняв брови. – На скачках будете? – добавил он, спускаясь к подъехавшему авто! – Да, да, разумеется, это занимает много времени, – ответил доктор что-то такое на сказанное Слюдиным и нерасслышанное им.