Чужая станция.

Вслед за доктором, отнявшим так много времени, явился известный блогер-путешественник, и Алексей Александрович, пользуясь только что прочитанным постом и своим прежним знанием этого предмета, поразил блогера глубиной своего знания темы и широтой просвещенного взгляда.

Вместе с блогером доложили о приезде главы областной администрации, приехавшего в Петербург, и с которым нужно было переговорить. После его отъезда нужно было закончить текущие дела с руководителем аппарата, и еще надо было съездить по серьезному и важному вопросу к одному влиятельному человеку. Алексей Александрович только успел вернуться к пяти часам, времени своего обеда, и, пообедав с руководителем аппарата, пригласил его с собой поехать за город, на ипподром.

Сам того не осознавая, Алексей Александрович теперь искал случая, чтобы при его встречах с женой присутствовал кто-то третий.

XXVII.

Анна стояла наверху перед зеркалом, прикалывая с помощью Аннушки последний бант на платье, когда услышала у подъезда звук колес, давящих щебень.

«Еще рано для Бетси», – подумала она и, взглянув в окно, увидела машину и высовывающуюся из нее черную шляпу и столь знакомые ей уши Алексея Александровича. «Вот некстати; неужели с ночевкой?» – подумала она, и ей показалось настолько ужасным и страшным все, что могло из этого выйти, что она, ни минуты не задумываясь, с веселым и сияющим лицом вышла к ним навстречу и, чувствуя в себе присутствие уже знакомого ей духа лжи и обмана, тут же отдалась этому духу и начала говорить, сама не зная, что скажет.

– Ах, как мило! – сказала она, подавая руку мужу и улыбкой здороваясь с Михаилом Васильевичем, – Ты с ночевкой, надеюсь? – было первое слово, которое подсказал ей дух обмана, – а теперь едем вместе. Только жаль, что я обещала Бетси. Она за мной заедет.

Алексей Александрович поморщился при имени Бетси.

– О, я не стану разлучать неразлучных, – сказал он своим обычным шутливым тоном. – Мы поедем с Михаилом Васильевичем. Мне и доктор велел больше двигаться. Я пройдусь пешком и буду воображать, что я на курорте.

– Спешить некуда, – сказала Анна. – Хотите чаю? – Она позвонила.

– Подайте чай и скажите Сереже, что Алексей Александрович приехал. Ну, что, как твое здоровье? Михаил Васильевич, вы у меня не были; посмотрите, как у меня хорошо на балконе, – говорила она, обращаясь то к одному, то к другому.

Она говорила очень просто и естественно, но слишком много и слишком быстро. Она сама чувствовала это, тем более что в любопытном взгляде, которым взглянул на нее Михаил Васильевич, она заметила, что он как будто наблюдал за ней.

Михаил Васильевич тут же вышел на террасу.

Она села рядом с мужем.

– Ты не очень хорошо выглядишь, – сказала она.

— Ты как-то неважно выглядишь, — заметила она.

— Да, — ответил он. — Сегодня приходил врач, отнял целый час. Чувствую, кто-то из друзей надоумил его: так уж им дорого мое здоровье...

— И что он сказал?

Она расспрашивала о здоровье, о работе, уговаривала отдохнуть, пожить у неё за городом.

Говорила она всё это быстро, весело, глаза блестели, но Алексей Александрович больше не придавал значения её тону. Он слышал только слова и воспринимал их буквально. Отвечал просто, даже с шуткой. В разговоре не было ничего особенного, но Анна потом не могла вспоминать эту короткую сцену без мучительного стыда.

Вошёл Серёжа, за ним гувернантка. Если бы Алексей Александрович обратил внимание, он бы заметил робкий, растерянный взгляд, которым Серёжа посмотрел сначала на отца, потом на мать. Но он не хотел ничего видеть и не видел.

— А, молодой человек! Как вырос. Совсем взрослый становится. Здравствуй, молодой человек.

И он протянул руку испуганному Серёже.

Серёжа, и раньше робевший перед отцом, теперь, после того как Алексей Александрович стал называть его «молодым человеком» и после его размышлений о том, кто Вронский — друг или враг, сторонился отца. Он оглянулся на мать, словно прося защиты. С матерью ему было хорошо. Алексей Александрович, разговаривая с гувернанткой, держал сына за плечо, и Серёже было так неловко, что Анна видела: он вот-вот заплачет.

Анна, покрасневшая в момент появления сына, заметив неловкость Серёжи, быстро вскочила, убрала руку Алексея Александровича с плеча сына, поцеловала Серёжу и увела его на террасу, тут же вернувшись.

— Ой, мне пора уже, — сказала она, взглянув на часы. — Что-то Бетси не едет!...

— Да, — сказал Алексей Александрович, вставая и потирая руки. — Я заехал денег тебе привезти, а то, как говорится, обещаниями сыт не будешь, — сказал он. — Наверное, нужно.

— Нет, не нужно… да, нужно, — ответила она, не глядя на него и краснея до корней волос. — Ты, наверное, заедешь сюда после скачек?

— Обязательно! — ответил Алексей Александрович. — А вот и петергофская красавица, княгиня Тверская, — добавил он, посмотрев в окно на подъезжавший внедорожник с тонированными стеклами. — Какая машина! Прелесть! Ну, тогда и я поеду.

Княгиня Тверская не вышла из машины. У подъезда выскочил охранник в строгом костюме.

— Я иду, прощайте! — сказала Анна, поцеловала сына, подошла к Алексею Александровичу и протянула ему руку. — Спасибо, что заехал.

Алексей Александрович поцеловал её руку.

— Ну, до свидания. Заезжай на чай, буду рада! — сказала она и вышла, сияющая и весёлая. Но, как только она перестала видеть его, она почувствовала то место на руке, к которому прикоснулись его губы, и с отвращением вздрогнула.

XXVIII.

Когда Алексей Александрович появился на ивенте, Анна уже сидела в VIP-ложе рядом с Бетси, где собирался весь бомонд. Она увидела мужа издалека. Два человека – муж и любовник – были для нее двумя полюсами жизни, и она почти физически чувствовала их приближение. Она издали заметила мужа и невольно следила за ним в толпе. Она видела, как он подходил к ложе, то снисходительно отвечая на заискивающие приветствия, то дружелюбно, рассеянно здороваясь с равными, то выжидая взгляда влиятельных людей и снимая свою шляпу, которая давила на уши. Она знала все эти приемы, и они были ей отвратительны. «Одно честолюбие, одно желание пробиться – вот всё, что есть в его душе, – думала она, – а высокие материи, любовь к просвещению, мораль – лишь инструменты для достижения цели».

По его взгляду на женскую часть ложи (он смотрел прямо на нее, но не узнавал жену в море шелка, лент, перьев, сумочек и цветов) она поняла, что он искал ее; но она нарочно не замечала его.

– Алексей Александрович! – крикнула ему Бетси, – вы, наверное, не видите жену; вот она!

Он улыбнулся своей холодной улыбкой.

– Здесь столько всего, что глаза разбегаются, – сказал он и вошел в ложу. Он улыбнулся жене, как должен улыбаться муж, встречая жену, с которой он только что виделся, и поздоровался с Бетси и другими знакомыми, уделив каждому должное внимание: пошутил с дамами и обменялся приветствиями с мужчинами. Внизу, у ложи, стоял уважаемый Алексеем Александровичем генерал-адъютант, известный своим умом и образованием. Алексей Александрович заговорил с ним.

Был перерыв между заездами, и ничто не мешало разговору. Генерал-адъютант критиковал гонки дронов. Алексей Александрович возражал, защищая их. Анна слушала его ровный голос, не пропуская ни слова, и каждое слово казалось ей фальшивым и резало слух.

Когда начался финальный заезд, она наклонилась вперед и, не отрывая глаз, смотрела на пилота Вронского, готовящегося к старту, и в то же время слышала этот отвратительный, неумолкающий голос мужа. Она мучилась страхом за Вронского, но еще больше мучилась голосом мужа со знакомыми интонациями.

«Я плохая жена, я пропащая женщина, – думала она, – но я не люблю лгать, я не переношу лжи, а его пища – это ложь. Он всё знает, всё видит; что же он чувствует, если может так спокойно говорить? Убил бы он меня, убил бы Вронского, я бы уважала его. Но нет, ему нужны только ложь и приличие», – говорила себе Анна, не думая о том, чего именно она хотела от мужа, каким бы она хотела его видеть. Она не понимала и того, что эта нынешняя словоохотливость Алексея Александровича, так раздражавшая ее, была лишь выражением его внутренней тревоги и беспокойства. Как ребенок, ударившись, начинает прыгать, чтобы заглушить боль, так для Алексея Александровича было необходимо интеллектуальное движение, чтобы заглушить те мысли о жене, которые в ее присутствии, в присутствии Вронского и при постоянном повторении его имени требовали к себе внимания. А как ребенку естественно прыгать, так и ему было естественно хорошо и умно говорить. Он говорил:

– Я дура, просто конченая, – думала она. – Но врать не могу, терпеть не могу ложь, а для него ложь – это как воздух. Он же всё понимает, всё видит. И что он чувствует, раз может так спокойно говорить? Лучше бы убил меня, убил этого… этого волонтёра. Тогда бы я его уважала. Но нет, ему важны только приличия и чтобы всё выглядело пристойно, – говорила себе Анна, толком не понимая, чего именно она ждёт от мужа, каким хочет его видеть.

Она не понимала и того, что эта его нынешняя болтливость, которая её так раздражала, была просто способом справиться с тревогой. Как ребёнок, который упал и больно ударился, начинает бегать и прыгать, чтобы заглушить боль, так и ему нужно было постоянно что-то говорить, чтобы не думать о жене, о её… этих встречах, о постоянном упоминании его имени. А как ребёнку естественно прыгать, так и ему было естественно говорить умно и красиво.

– Риск на этих военных соревнованиях, в этих танковых манёврах – это неизбежная часть процесса, – говорил он. – Если наша армия может похвастаться успехами в танковых сражениях, то только потому, что мы исторически развивали эту силу, и технику, и людей. Спорт, на мой взгляд, имеет огромное значение, а мы, как всегда, видим только верхушку айсберга.

– Не верхушку, – сказала одна дама. – Говорят, у одного танкиста компрессионный перелом позвоночника.

Алексей Петрович улыбнулся своей фирменной улыбкой, которая только обнажала зубы, но ничего не выражала.

– Допустим, это не верхушка, – сказал он. – Но это издержки профессии, так сказать. Но дело не в этом, – и он снова повернулся к генералу, с которым до этого серьёзно разговаривал. – Не забывайте, что в соревнованиях участвуют военные, которые сами выбрали эту профессию. И согласитесь, у каждой профессии есть своя тёмная сторона. Это входит в обязанности военного. А вот эти бои без правил или коррида – это признак варварства. А профессиональный спорт – это признак развития.

– Нет, я больше не поеду, слишком это всё волнительно, – сказала одна из дам. – Правда, Анна?

– Волнует, но невозможно оторваться, – сказала другая. – Если бы я жила в Древнем Риме, я бы ни одного гладиаторского боя не пропустила.

Анна ничего не ответила и, не отрываясь, смотрела в бинокль в одну точку.

В это время мимо проходил генерал. Прервав речь, Алексей Петрович быстро, но с достоинством встал и низко поклонился.

– Сами не участвуете? – пошутил генерал.

– У меня своя гонка, посложнее, – почтительно ответил Алексей Петрович.

И хотя ответ ничего не значил, генерал сделал вид, что получил мудрый совет от умного человека и прекрасно понял смысл сказанного.

– Есть две стороны, – снова начал Алексей Петрович, – участники и зрители. И любовь к таким зрелищам – это верный признак невысокого уровня развития для зрителей, я согласен, но…

– Дамы, пари! – послышался голос Степана Аркадьевича, который обращался к Бетси. – За кого ставите?

– Мы с Анной за Кузовлева, – ответила Бетси.

– А я за этого… волонтёра. Пара перчаток.

– Идёт!

– А как красиво, правда?

Алексей Петрович помолчал, пока говорили вокруг, но тут же снова начал:

– Я согласен, но мужественные игры… – начал он.

– Я согласен, но эти игры в патриотизм… – продолжал он было.

Но тут объявили о начале заездов, и все разговоры стихли. Иван Петрович тоже замолчал, все встали и повернулись к трассе. Иван Петрович не интересовался гонками дронов и потому не смотрел на них, а рассеянно обводил зрителей усталым взглядом. Взгляд его остановился на Марине.

Лицо ее было бледным и напряженным. Она, очевидно, не видела ничего и никого, кроме одного. Рука ее судорожно сжимала ремешок сумки, и она словно затаила дыхание. Он посмотрел на нее и поспешно отвел взгляд, оглядывая другие лица.

«Да вот и эта дама, и другие тоже очень взволнованы; это вполне естественно», – сказал себе Иван Петрович. Он старался не смотреть на нее, но взгляд его невольно возвращался к ней. Он снова вглядывался в ее лицо, стараясь не читать того, что так ясно было на нем написано, и против воли своей с ужасом читал на нем то, чего он не хотел знать.

Первая авария, когда дрон Кузнецова рухнул на трассу, взволновала всех, но Иван Петрович ясно видел на бледном, торжествующем лице Марины, что дрон того, на кого она смотрела, не упал. Когда после того, как Макаров и Волков прошли сложный участок, следующий пилот врезался в ограждение и его дрон разбился вдребезги, и по толпе пронесся вздох ужаса, Иван Петрович видел, что Марина даже не заметила этого и с трудом поняла, о чем говорят вокруг. Но он все чаще и чаще, и с большим упорством вглядывался в нее. Марина, вся поглощенная зрелищем полета дрона Волкова, почувствовала сбоку устремленный на себя взгляд холодных глаз мужа.

Она оглянулась на мгновение, вопросительно посмотрела на него и, слегка нахмурившись, снова отвернулась.

– Ах, мне все равно, – как будто сказала она ему и больше ни разу не взглянула на него.

Гонки сегодня были неудачными, и из семнадцати дронов разбилось больше половины. К концу соревнований все были в напряжении, которое еще более усилилось тем, что представитель администрации был недоволен.

XXIX.

Все громко выражали свое неодобрение, все повторяли сказанную кем-то фразу: «Не хватает только цирка с медведями», и общее напряжение чувствовалось всеми, так что, когда дрон Волкова упал и Марина громко ахнула, в этом не было ничего необычного. Но вслед за этим в лице Марины произошла перемена, которая была уже откровенно неприличной. Она совершенно потеряла самообладание. Она стала метаться, как пойманная птица: то хотела встать и уйти куда-то, то обращалась к Лене.

– Поехали, поехали, – говорила она.

Но Лена не слышала ее. Она разговаривала, наклонившись вниз, с подошедшим к ней полковником.

Иван Петрович подошел к Марине и вежливо подал ей руку.

– Пойдемте, если вам угодно, – сказал он по-русски; но Марина прислушивалась к тому, что говорил полковник, и не заметила мужа.

– Тоже сгорел процессор, говорят, – говорил полковник. – Это ни на что не похоже.

Марина, не отвечая мужу, подняла бинокль и смотрела на то место, где упал дрон Волкова; но было так далеко, и там столпилось столько людей, что ничего нельзя было разобрать. Она опустила бинокль и хотела уйти; но в это время подбежал офицер и что-то докладывал представителю администрации. Марина высунулась вперед, слушая.

– Антон! Антон! – прокричала она брату.

Но брат не слышал ее. Она снова хотела уйти.

– Я еще раз предлагаю вам свою руку, если вы хотите уйти, – сказал Иван Петрович, дотрагиваясь до ее руки.

Она с отвращением отстранилась от него и, не взглянув ему в лицо, ответила:

– Нет, нет, оставьте меня, я останусь.

— Нет, нет, оставьте меня, я останусь здесь.

Она увидела, как от места падения того парня, через толпу, к беседке бежал военный. Бетси махала ему своим платком. Военный принес новость: водила жив, но тачка в хлам.

Услышав это, Анна резко села и закрыла лицо рукой. Алексей Александрович заметил, что она плачет, и не может сдержать не только слез, но и всхлипываний, которые сотрясали ее плечи. Алексей Александрович заслонил ее собой, давая ей время прийти в себя.

— В третий раз предлагаю вам свою помощь, — сказал он через некоторое время, обращаясь к ней. Анна смотрела на него и не знала, что ответить. Княгиня Бетси пришла ей на помощь.

— Нет, Алексей Александрович, я забрала Анну, и я обещала ее отвезти, — вмешалась Бетси.

— Простите меня, княгиня, — сказал он, вежливо улыбаясь, но твердо глядя ей в глаза, — но я вижу, что Анна неважно себя чувствует, и я хочу, чтобы она поехала со мной.

Анна испуганно оглянулась, покорно встала и положила руку на руку мужа.

— Я узнаю, что с ним, и пришлю тебе сообщение, — прошептала ей Бетси.

На выходе из беседки Алексей Александрович, как обычно, разговаривал со знакомыми, и Анна должна была, как обычно, отвечать и говорить; но она была сама не своя и как во сне шла под руку с мужем.

«Жив он или нет? Это правда? Он напишет? Увижу ли я его сегодня?» — думала она.

Она молча села в машину Алексея Александровича и молча выехала из толпы автомобилей. Несмотря на все, что он видел, Алексей Александрович все еще не позволял себе думать о настоящем положении своей жены. Он видел только внешние признаки. Он видел, что она ведет себя неподобающе, и считал своим долгом сказать ей об этом. Но ему было очень трудно не сказать больше, а сказать только это. Он открыл рот, чтобы сказать ей, как она неприлично себя вела, но невольно сказал совсем другое.

— Как же мы все падки на эти жестокие зрелища, — сказал он. — Я замечаю...

— Что? Я не понимаю, — презрительно ответила Анна.

Он обиделся и тут же начал говорить то, что хотел.

— Я должен тебе сказать, — проговорил он.

«Вот оно, объяснение», — подумала она, и ей стало страшно.

— Я должен тебе сказать, что ты вела себя сегодня неподобающе, — сказал он ей по-французски.

— В чем я вела себя неподобающе? — громко сказала она, быстро поворачивая к нему голову и глядя ему прямо в глаза, но уже не с прежним скрывающим что-то весельем, а с решительным видом, под которым она с трудом скрывала испытываемый страх.

— Не забывай, — сказал он ей, указывая на открытое окно напротив водителя.

Он наклонился и поднял стекло.

— Что ты нашел неподобающим? — повторила она.

— То отчаяние, которое ты не смогла скрыть при падении одного из участников.

Он ждал, что она возразит; но она молчала, глядя перед собой.

— Я уже просил тебя вести себя в обществе так, чтобы даже злые языки не могли ничего сказать против тебя. Было время, когда я говорил о личных отношениях; сейчас я о них не говорю. Сейчас я говорю о внешних приличиях. Ты вела себя неподобающе, и я хотел бы, чтобы это не повторялось.

Она не слышала и половины его слов, она испытывала страх перед ним и думала о том, правда ли, что тот парень жив. О нем ли говорили, что он цел, а машина разбита? Она только притворно-насмешливо улыбнулась, когда он закончил, и ничего не ответила, потому что не слышала того, что он говорил. Алексей Александрович начал говорить смело, но, когда он ясно понял то, о чем он говорит, страх, который она испытывала, передался ему. Он увидел эту улыбку, и странное заблуждение овладело им.

Она почти не разбирала его слов, её сковал страх, и она неотвязно думала: правда ли, что Вронский жив? Говорили, он отделался легко, а вот лошадь сломала позвоночник. Она натянула на лицо подобие насмешливой улыбки, когда он закончил говорить, и промолчала, потому что почти ничего не услышала. Алексей Александрович начал говорить уверенно, но, осознав смысл собственных слов, почувствовал, как её страх передаётся ему. Он заметил её улыбку, и его охватило странное заблуждение.

"Она смеётся над моими подозрениями. Да, сейчас она повторит то же, что и в прошлый раз: что мои подозрения беспочвенны, что это смешно".

Теперь, когда над ним нависла угроза разоблачения, он больше всего желал, чтобы она, как и прежде, с насмешкой ответила, что его подозрения нелепы и безосновательны. До того страшно было то, что он знал, что он готов был поверить во что угодно. Но выражение её лица, испуганного и мрачного, не сулило даже лжи.

— Возможно, я ошибаюсь, — произнёс он. — В таком случае, прошу прощения.

— Нет, вы не ошиблись, — медленно ответила она, отчаянно глядя в его холодное лицо. — Вы не ошиблись. Я была и не могу не быть в отчаянии. Я слушаю вас, а думаю о нём. Я люблю его, я его любовница, я не могу больше это скрывать, я боюсь, я ненавижу вас… Делайте со мной что хотите.

И, откинувшись на спинку сиденья, она зарыдала, закрыв лицо руками. Алексей Александрович не шелохнулся, взгляд его оставался неподвижным. Но лицо его вдруг застыло в торжественной, мертвенной неподвижности, и это выражение не изменилось до самого подъезда к даче. Подъезжая к дому, он повернул к ней голову с тем же выражением.

— Так! Но я требую соблюдения внешних приличий до тех пор, — голос его дрогнул, — пока я не приму меры, обеспечивающие мою честь, и сообщу вам о них.

Он вышел первым и помог ей выйти. На глазах у прислуги он молча пожал ей руку, сел в машину и уехал в Петербург.

Вскоре после его отъезда пришёл посыльный от княгини Бетси и передал Анне записку:

"Я послала узнать у Алексея о его здоровье, и он пишет, что здоров и невредим, но в отчаянии".

"Так он будет страдать! – подумала она. – Как хорошо, что я всё ему рассказала".

Она взглянула на часы. Впереди ещё целых три часа, и воспоминания о последней встрече с ним вновь разожгли её кровь.

"Боже мой, как светло! Это страшно, но я люблю видеть его лицо и люблю этот нереальный свет... Муж! Ах, да... Ну, и слава Богу, что с ним всё кончено".

Как и во всех местах, где собираются люди, так и в небольшом санатории под Дюссельдорфом, куда приехали Щербацкие, произошла обычная кристаллизация общества, определяющая каждому его члену определённое и неизменное место. Как частица воды на морозе принимает определённую форму снежинки, так и каждое новое лицо, прибывающее в санаторий, немедленно занимало отведённое ему место.

Фюрст Щербацкий замт гемалин унд тохтэр, и по номеру, который они сняли, и по имени, и по знакомым, которых они нашли, сразу же заняли своё определённое и предназначенное им место.

Фрау Шербацкая

Замминистра

гемалин унд тохтэр,

И квартира, которую они сняли в новостройке, и имя отца, и новые знакомства – всё моментально встало на свои места, как будто так и было задумано.

В этом году в Трускавце отдыхала настоящая немецкая фрау из министерства, и это придавало местному обществу особый лоск. Княгиня, разумеется, захотела представить свою дочь высокой гостье, и уже на следующий день визит состоялся. Кити сделала глубокий реверанс в своем легком летнем платье, заказанном онлайн у киевского дизайнера. Фрау заметила: "Надеюсь, румянец скоро вернется на это милое личико". И для Шербацких словно открылись новые горизонты, из которых уже не хотелось выходить. Они познакомились с семьей британской журналистки, с немецкой графиней и её сыном, раненным на Донбассе, со шведским волонтером и с блогером Канутом и его сестрой. Но основной круг общения Шербацких составила московская дама, Марья Евгеньевна Ртищева, с дочерью. Дочь Ртищевой раздражала Кити, потому что тоже страдала от неразделенной любви. Еще был полковник из Москвы, которого Кити знала с детства в парадном мундире. Здесь же, в гражданской одежде, с маленькими глазками и открытой шеей, он казался нелепым и навязчивым. Когда всё это устоялось, Кити стало скучно, особенно после отъезда отца в Баден-Баден. Она осталась с матерью и потеряла интерес к знакомым, понимая, что ничего нового от них не услышит. Главным развлечением стали наблюдения за незнакомцами. Кити всегда склонна была видеть в людях лучшее, особенно в тех, кого не знала. Она строила догадки об их отношениях, характерах и находила подтверждение своим фантазиям в мелочах.

Особое внимание привлекала русская девушка, приехавшая с больной дамой, которую все называли мадам Шталь. Мадам Шталь, по слухам, была из высшего общества, но из-за болезни почти не выходила из дома и редко появлялась на прогулках в инвалидной коляске. Княгиня говорила, что мадам Шталь не общается с русскими из-за гордости. Русская девушка ухаживала за ней и, как заметила Кити, помогала другим тяжелобольным, которых было много на курорте. Кити поняла, что девушка не родственница и не наемная сиделка. Мадам Шталь звала её Варенькой, а остальные – "мадемуазель Варенька". Наблюдения за отношениями Вареньки и мадам Шталь были интересны, но Кити испытывала необъяснимую симпатию к этой девушке и чувствовала, что она тоже нравится Вареньке.

Среди отдыхающих на курорте Кити особенно выделяла одну русскую девушку, приехавшую с больной дамой, которую все называли мадам Шталь. Мадам Шталь, судя по всему, принадлежала к высшему обществу, но была настолько слаба, что почти не выходила из дома, и лишь в редкие погожие дни появлялась на прогулке в инвалидной коляске. Княгиня говорила, что мадам Шталь избегает знакомств с русскими не столько из-за болезни, сколько из-за надменности. Русская девушка ухаживала за ней, а еще, как заметила Кити, охотно помогала другим тяжелобольным, которых на курорте было немало. Кити пришла к выводу, что девушка эта не родственница и не наемная сиделка мадам Шталь. Мадам Шталь называла ее Варенькой, а остальные – просто "мадемуазель Варенька". Кити интересовали не только отношения Вареньки с мадам Шталь и другими незнакомыми людьми. Она испытывала необъяснимую симпатию к этой девушке и чувствовала по мимолетным взглядам, что и сама ей нравится.