Культ. Пробуждённые

— Весь сыр в один вареник, Вить! — развёл руками Панченко. — Я тот день помню очень хорошо! И что было потом.

Витя поднял кружку с тёмным нефильтрованным и стукнул ей по кружке Юры.

— Давай, братан!

— После того, как Регинка познакомилась с этой психологиней Ковровой, будто с ума сошла! Ты видел её пост про детские травмы, нелюбовь родителей, про то, как взрослые калечат детей?

— К сожалению, видел! — кивнул Витя. — Этот пост облетел всю страну. А все знают, кто родители Регинки! Те в шоке! Оказывается, у них дочь травмированная на всю голову, а они в это время делами государственной важности занимаются и не в курсе событий! Разругались, конечно! Потом это безумие подхватили другие «травмированные в детстве», и вот уже новые скандалы, интриги, расследования! Массовый психоз... Блогеры сейчас на этом повестку пилят, психологи бегают по подкастам, сводят с ума неокрепшие умы, которые вечером решили в интернете просто котиков посмотреть... Включают, а тут на них шквал из травм и признаний! — Юра помотал головой. — Все тут же начинают у себя эти травмы искать. Это как медицинскую энциклопедию открыть и ткнуть в рандомное заболевание — все симптомы сразу же у себя найдёшь.

— А с тобой она развелась в итоге из-за чего? — уточнил Витёк.

— Официально из-за Жанны... — помрачнел Юра. — То утро и не задалось в принципе из-за сообщения от неё. Фотку прислала такую... интересную, мягко скажем. Мы полгода назад расстались, но тут она опять появилась, поздравила с днём рождения, и понеслось! Самое обидно то, что я не сплю с ней сейчас! — Панченко грохнул кружкой по столу.

— А Регинка что сейчас?

— Она ударилась в психологию! Общается сейчас с этими Ковровыми. У Ольги есть муж Олег, так вот он ещё и какую-то чертовщину, мистику преподаёт! Про переходы в новые миры... У Регины теперь минимум два официальных повода удариться в эту шизофрению: развод со мной и застарелые детские травмы! Тьфу ты, звучит даже как бред сумасшедшего!

— Капец! — выругался Витя и едва не подавился пивом. — По ним же всем дурка плачет! Но я представляю, как деньги они зашибают на этих своих просветительских лекциях, Юр!

— Плачет дурка! Ещё как! У них лекции, групповые практики там какие-то. Интервью постоянные, междусобойчики. Надо же как-то клиентов заманивать. Пудрят народу мозги, Витёк, ой, пудрят! И Регинку засосало это болото...

— Так может, её спасти надо? — предложил Витя.

— Во-первых, сейчас это бесполезно. Ты её глаза видел? Остекленевшие. Она сама на себя не похожа в кадре. Как зомби. Во-вторых, как ты представляешь это спасение? «Регина, не ходи больше к психологам!» — «Хорошо, не пойду!» Так? — горько усмехнулся Панченко. — Будем надеяться, что скоро пройдёт... — Юра покачал головой и закинул в рот кусочек жареной корюшки.

***

Ольга нервно расхаживала по гостиной перед Олегом.

— Послушай, это отличный вариант! Участок в безвозмездную аренду! Мы сможем проводить там ретриты, семинары, или даже устроим лагерь для взрослых! — размахивала она руками.

— Оля, я не могу принять такой подарок от твоего бывшего! Ты с ума сошла? За кого ты меня принимаешь? У нас есть деньги, мы ещё немного подкопим и купим землю! — возмущался Ковров, слушая в который раз за две недели увещевания супруги. — Это исключено!

Психолог остановилась перед мужем и упёрла руки в бока.

— Хорошо! А если он сдаст нам эту землю и дом по рыночной цене? Тебе будет спокойнее платить за аренду?

— Я не понимаю твоей спешки, Оля! Ты даже не видела ещё этот участок! А уже мысленно построила на нём хрустальный дворец и мост! — строго сказал Ковров. — И я был бы тебе очень признателен, если ты мне всё же расскажешь, откуда он взялся этот Герман спустя столько лет? Как из-под земли выпрыгнул! Я всех твоих поклонников знаю пофамильно! Такого среди них нет!

— Мы встречались в студенчестве! Совсем недолго! Это неважно, Олег! — раздражённо махнула рукой Ольга.

— Нет, это важно! Потому что просто так спустя столько лет «просто бывшие» не объявляются и не предлагают гектары элитной земли в Ленобласти!

— Он мне немного задолжал за то, что постоянно списывал! — натужно рассмеялась Коврова. И Олег ей не поверил. — Давай так! Я сама поеду с Наумовым посмотреть этот участок, а потом всё тебе расскажу! Понимаю, что тебе не хотелось бы встречаться с моим... поклонником из юности! — припечатала она в конце.

В это время Олегу позвонила Регина Панченко.

— Регина, да, здравствуй! — тон Коврова моментально поменялся и стал тихим, бархатным, чуть рассеянным.

— Олег Романович, мы можем сегодня встретиться? Мне очень нужна сессия! — попросила Панченко.

— Регина, следующая сессия в среду. У меня все дни забиты и сегодня совершенно некуда тебя вписать... — начал оправдываться Ковров.

Ольга стояла рядом и прислушивалась к разговору мужа с пациенткой-блогершей. Регины стало в их жизни чрезвычайно много.

— Олег Романович, я согласна даже в машине переговорить, если это возможно. Вы же наверняка куда-то будете ехать... Или хотите, я вас отвезу куда-нибудь? — упрашивала Панченко.

В итоге Олег сдался и пообещал позже прислать ей сообщение с геолокацией.

— Олег, у тебя обострился синдром спасателя или ты влюбился в Регину? — в лоб спросила жена.

— Что ты такое несёшь? — Ковров встал с дивана и немного засуетился по гостиной. — Во-первых, она платит за каждую сессию. Во-вторых, я черпаю просто бесценный материал и надеюсь, что хотя бы на будущий год допишу диссертацию! Я же не собираюсь всю жизнь рассказывать людям про несуществующую теорию перехода, Оля! Я хочу заниматься наукой! И ты, кажется, тоже хотела ей заниматься!

— Да, Олег! Я тоже хочу заниматься наукой! Знаешь, где-нибудь на веранде нашего дома в жаркой Италии. Попивая лимончелло и закусывая пиццей из дровяной печи! — горячилась Коврова.

— Мы и занимаемся! — не впопад ответил Олег. — И Регина платит деньги, и она разрешает брать её истории в архив...

— Так я еду с Наумовым смотреть участок? — рявкнула Ольга.

— Да! И не надо так орать! — Ковров вышел из гостиной быстрым шагом.

Ольга посмотрела ему вслед и покачала головой. После того как Регина впервые побывала у него на приёме, он стал сам не свой. С каким запросом пришла блогерша, он не сказал, сославшись на этику. Жена повертела пальцем у виска и потребовала всё рассказать. Ковров отказался. Но добавил, что будет продолжать работать с Панченко, потому что в ней содержится «бесценный патологический материал и дискурс». Точно влюбился, решила Ольга. Такое бывает между врачами и пациентами. Но это проходит.

Через два часа Герман Наумов вёз Ольгу смотреть участок.

***

Москва, 2019 год

На операционном столе лежала очень худая обнажённая девушка. Глаза её были закрыты, а запястья и щиколотки привязаны ремнями к поручням. Кожа была похожа на мрамор с серыми и голубыми прожилками. Длинные пепельные волосы свисали со стола и доставали почти до пола операционной.

Тимур Иванов стоял возле стола со скальпелем в руках. Голый и в резиновом фартуке. Он сделал шаг по холодной плитке навстречу девушке и чуть сморщился. Но склонившись над ней, тут же почувствовал сильное возбуждение. Врач погладил рукой её щёки и пухлые губы. Скальпель сверкнул в руке. В это время девушка открыла прозрачные глаза, и Тимур увидел в них отражение: человек с красной кожей, дьявольскими рогами и с ножом в руке. Девушка завизжала, а Иванов сделал мощный и глубокий надрез скальпелем от её горла и до пупка. Хлынула кровь...

Доктор Иванов подскочил на кровати, обливаясь ледяным потом и стуча зубами. Снова этот сон. Снова приступ спустя всего месяц. Промежутки становятся всё короче, это плохо. Тимур пошёл в кухню, открыл холодильник и достал бутылку водки. Сделал два мощных глотка и, стукнув бутылкой по столешнице, прислонился лбом к дверце навесного шкафа.

Сон, в котором Тимур разрезает плоть живой девушки-пациентки, снился ему уже более пяти лет. Как психиатр Иванов понимал, что с ним говорит его бессознательное и что именно оно хочет ему сказать. Тимур начал принимать лекарства. Его начало неудержимо тянуть воплотить свои сны в реальности, и это его пугало. Доктор Иванов понимал, что он становится опасным для общества. Для того самого общества, которое он оберегал, работая с душевнобольными преступниками, совершавшими кровавые преступления. Иванов исследовал психику маньяков, которые уже были пойманы и содержались в спецучреждениях.

Тимур полез в ящик стола и вытащил пузырёк с таблетками. Проглотил три, запив мощным глотком водки. На часах, которые мигали зелёным светом на микроволновой печи, было четыре утра. Тимур понял, что ему уже не уснуть. На работу нужно было вставать в шесть. Он потёр лицо ладонями и, открыв настежь окно, впустил в кухню холодный декабрьский воздух.

***

Петербург, 1997 год

Уехав из Ленинграда в 1970 году и вернувшись в 1997-й уже в Санкт-Петербург, Маша Стукалина решила попытать счастья и узнать, кто живёт в её квартире на Петроградке. За все эти годы в лагере она не получила ни одного письма от родителей или подруг. Вероятнее всего, родители уже умерли. Оказалось, что квартира на Большой Монетной давно была расселена. И сейчас в бывшей тринадцатикомнатной коммуналке жил классический «новый русский» того времени. Вместо старенькой деревянной, подбитой и подлатанной двери, за которой скрывался раньше коммунальный рай, теперь стояла солидная металлическая. На косяке мигала красным огоньком камера наблюдения. Чуть ниже висела латунная табличка, на которой было выгравировано: «Семья господ Карасёвых».

Почти за тридцать лет Ленинград изменился до неузнаваемости. Конец девяностых – эпоха кризисов и возможностей. А фактически разгул преступности, разруха, инфляция, передел власти, наркомания, проституция, спекуляция, блеск и нищета классической ленинградской интеллигенции, коррупция... Город-герой, отбившийся от фашистов в войну, не смог устоять под натиском капиталистической пропаганды. Питер был заклеен рекламой японской техники, американских бургеров, немецких машин, индийских духовных общин, китайских технологий и всевозможных финансовых пирамид... На Невском вперемешку с «Жигулями», «Москвичами» и «Волгами» ползли «Ауди», «Мерсы», «БМВ», «Тойоты», за рулём которых сидели «быки», одетые в малиновые пиджаки и с толстыми золотыми цепями на шеях. Из ресторана в ресторан на Невском порхали в поисках клиентуры проститутки – эти были классом ниже, чем те, которые работали в отелях. Разодетые в дешёвые блестящие короткие платьица, курточки, туфли на огромных каблуках, в сетчатых колготках, они курили, стоя у входа в новые «очаги культуры», матерились, приставали к проходящим мужчинам и втаптывали в асфальт ногами высосанные до фильтра хабарики с красными отпечатками их губ. «Обводный канал на гастролях в центре» — сказала сама себе Маша.

Она смотрела на город безумными глазами: была и очарована, и напугана одновременно такими разительными переменами. Ночевала на вокзалах. Несколько раз у неё проверяли документы милиционеры, и она, краснея от стыда, показывала справку об освобождении. Деньги, которые Маша заработала в колонии, стремительно заканчивались. Да их и изначально было немного. Маша покупала себе дешёвые пирожки у метро и жидко заваренный цикорий, который продавали на разлив под видом приличного кофе. Гуляла по осеннему Питеру, заглядывая во все любимые уголки города. Улыбалась, глядя на туристов, обалдевших от тёплого сентября. Передразнивала чаек, махала рукой корабликам, идущим по рекам и каналам, обнимала руками колонны Исаакиевского собора. На Конюшенной купила шесть пышек и проглотила их почти не жуя. Все двадцать семь лет каждую ночь Стукалиной снился родной город. И выжила в лагере она по одной причине. «Дух ленинградца невозможно сломить даже в оккупацию, даже в концлагере, даже в газовой камере!», — так говорила учительница истории Нинель Феликсовна, которую её бывшая прилежная ученица, а потом и зечка с отрицательной характеристикой, Маша Стукалина очень любила и часто вспоминала.

Отгуляв «дембельскую» неделю, Маша немного протрезвела от встречи с городом и поняла, что пора устраиваться на работу. Пора устраивать жизнь. Если это вообще ещё не поздно было сделать женщине на сорок восьмом году жизни, отмотав почти тридцать лет сроку в исправительной колонии за убийство двух своих новорожденных детей.

Стукалина нашла адрес городского центра занятости. В маленькой конторке с потрескавшимися стенами под портретом президента сидела женщина в серой вязаной кофте. На её столе лежали несколько картонных папок с замызганными тесёмками.

— А какое у вас образование? — равнодушно спросила служащая Машу.

— Я не успела закончить медицинское училище. Тут вот такая ситуация... — Маша покраснела и показала справку об освобождении.

После этапа из изолятора в лагерь Стукалина почти сразу попала на работу в медчасть. Начальница отряда, разбиравшая дела новых зека, пожалела молодую девчонку.

— Уколы умеешь делать? Системы ставить? Клизмы? — спросила она Машу. Та кивнула.

Но после того, как Маша и две её подельницы убили конвоира из его табельного оружия при попытке побега из ИТК, в медчасть её назад не вернули. Суд состоялся прямо в колонии, новый приговор зачитали там же. Стукалину отправили сначала на полгода в штрафной изолятор, а потом перевели в общий цех рядовой швеёй. До конца своего срока Маша шила рукавицы, фартуки, косынки и спецовки для советских заводов и фабрик. В середине девяностых правда заказов стало кратно меньше – государственные предприятия медленно умирали по всей стране вслед за самой страной Советов.

Увидев справку об освобождении и количество лет, которое Стукалина провела за колючкой, женщина слилась со своей серой кофтой.

— Извините, ничем не могу вам помочь! — процедила она и отвернулась от Маши.

Неспешно идя по Васильевскому острову к Неве, Маша повернула голову и увидела оптимистичную табличку на двери старинного, обшарпанного дома: «Психиатрическая больница номер семь». Ниже приколотая скрепкой бумажка: «Требуются санитарки с проживанием!». Стукалина смело толкнула дверь и вошла в лечебницу.

***

Петербург, 2019 год

Герман застал отца на кухне. Тот жарил блины и заворачивал в них мясной фарш.

— О, ты вовремя! — радостно воскликнул Алексей Германович, ставя блюдо с блинами на обеденный стол. — Мой руки!

— Отец, я ездил во Всеволожск. — Герман сел и, сложив руки как первоклассник, посмотрел на Наумова-старшего.

— И что ты там делал? — отец весело перевернул поджаренный блин на другую сторону, подкинув его на сковороде.

— Я возил туда Ольгу. Принял решение передать ей этот участок. Она и её муж построят там свой психологический центр.

Наумов-старший повернулся к сыну.

— Ты куколд у меня что ли, сынок? Куколд-меценат?

Герман потянулся за блином, который лежал перед ним на тарелке, но отец отодвинул от него блюдо.

— Послушай! Твоё гипертрофированное чувство вины перешло уже все границы! — строго сказал Алексей Германович. — Тебе надо обследоваться! Это называется гиперфиксация!

— Ты не понимаешь! Мне снится этот ребёнок! То девочка, то мальчик! — вскричал Герман. — Мне снится то младенец, то школьник, то подросток... И везде рядом с ним Ольга. Онемевшая, заплаканная, в чёрном платке! Я не могу так больше! Мне нужно было с ней увидеться, поговорить и как-то загладить вину! — не унимался сын, выкрикивая это и глядя отцу в глаза.

— Увиделся? Поговорил? — стукнул кулаком по столу Наумов-старший так, что подпрыгнуло блюдо с блинами, а из белого фарфорового молочника с нарисованной золотом коровкой выплеснулись сливки.

Герман вскочил из-за стола и забегал по огромной кухне.

— Да, да, да! Я увиделся с ней! Я хочу, чтобы она простила меня! И только тогда я смогу простить себя! И тебя! И она захотела разговаривать со мной! Захотела! И мы пообедали! Потом я предложил этот участок... Как инвестор! — он нервно потирал ладони.

Наумов-старший схватился за голову, поставив локти на обеденный стол. Лучше бы Герка вообще ничего ему не рассказывал! Он не считал его деньги и имущество. Но сейчас отцу было не по себе. Алексей Германович видел, что одержимость его сына Олей Самойловой была уже патологической.

— Но и это ещё не всё! — немного успокоившись, сказал Герман. — Отец! Ты должен меня выслушать и понять! Ты тоже виновен в убийстве нашего ребёнка! И ты должен принять участие в искуплении нашей общей вины!

— Герман! Какой вины? В чём я виноват? В том, что не дал сломать тебе жизнь? В её животе не было ещё никакого ребёнка, это был зародыш! — отмахнулся в очередной раз от сына Наумов. — Пожалуйста, уйди! Не надо мне рассказывать про эту женщину и свои сны! Ты сошёл с ума и хочешь свести с ума меня!

— Я отдал Ольге участок, а ты дашь ей десять миллионов на строительство помещений! — отрезал Герман. — Она не может иметь детей! Поэтому должна получить возможность хотя бы заниматься любимым делом, отец! Отец! — он с тревогой посмотрел на Наумова-старшего.

Алексей Германович застыл, облокотившись на один локоть, и схватился за сердце. Он смотрел на сына и хватал воздух ртом. Губы его синели, а глаза западали. Отец попытался протянуть правую руку сыну, а тот не успел её подхватить. Наумов-старший упал лицом в стол. От удара опрокинулся молочник с нарисованной золотой коровкой. Лужица сливок потекла по красной скатерти на пол.

***

Глава 4. Мышиный оскал

Петербург, 2020 год

В январе не успели отгреметь куранты, как во всём мире заговорили о новом странном вирусе, который быстро разносился по планете, оставляя за собой кровавый шлейф из жертв. Люди умирали от болезни, которая поражала органы дыхания, предварительно лишив заболевшего обоняния и вкуса. Смерть от удушья — страшный конец. Официальной версией возникновения вируса стала заражённая в лабораторных условиях китайская летучая мышь. Нулевой пациент был обнаружен якобы в Ухани. Дальше версии разнились. По одной — эту заразную мышь он съел и получил инфекцию. По другой — мышь сама напала на человека и укусила его, заразив ядовитой слюной. Но, как говорится, уже неважно, «кто у кого украл ложки, если осадок остался».

К марту международные организации заговорили о полноценной пандемии. Врачи со всего мира начали искать вакцину, которая поможет избежать заражения, и лекарство, которое будет ускорять выздоровление уже заражённых. А пока страны закрывали границы, устанавливали пропускные посты внутри городов, вводили комендантские часы, пропуска и графики работы социальных учреждений. В один момент почти всё население планеты посадили на карантин под замок. Нарушение самоизоляции наказывалось штрафами. Улицы Петербурга опустели, а палаты стационаров распирало от числа поступающих. В конце года власти города примут решение построить новые мобильные стационары из-за того, что имеющиеся больницы не справились с трафиком пациентов. Самым ходовым товаром, кроме молока и хлеба, стали санитайзеры, медицинские маски и резиновые перчатки. На улицу следовало выходить только «со средствами защиты». Хотя от беспечных шатаний по городу Смольный просил воздержаться. Уважительными причинами для выхода во время самоизоляции были поход в магазин, аптеку или выгул собак. Собаки, жившие в семьях, где было несколько взрослых, через неделю на самоизоляции при слове «гулять» начинали прятаться.

— Президент объявил последнюю неделю месяца нерабочей! С сохранением заработной платы! До начала апреля! Сейчас — середина марта! — крикнул Олег из гостиной. Ольга варила кофе на кухне. Выглянув, она поджала губы, бросив взгляд на телевизор, где транслировали новости.

— Неделя — это ерунда... Отдохнут немного граждане от офисов. С семьёй пообщаются, потом активнее на психотерапию будут записываться! А там глядишь, и на апрель, и на майские продлят карантин! Главное начать, а потом войдут во вкус!

— Оля, ты такая эмпатичная! — хохотнул Ковров. — А ведь с непривычки дома находиться неделю с семьёй, орущими детьми и престарелыми родственниками — это действительно опасно для психики! Или месяц!

— А я тебе про что говорю! Надо сейчас выпустить быстро гайд по этой теме и сделать акцию на сессии. Мы будем работать онлайн и заработаем ещё больше, поверь! — Оля небрежно махнула рукой. — И ещё нам нужно будет поехать завтра во Всеволожск, дорогой. Звонил прораб.

***

Когда в прошлом ноябре Герман Наумов предложил передать в безвозмездную аренду участок земли в области, Ольга не стала долго сопротивляться. Она понимала, что Герман чувствует себя очень виноватым перед ней. Говорить о своих многолетних переживаниях мужчине было трудно, но пока они ехали в машине, Наумов всё же не выдержал:

— Оля, прости.

— Герман, прошло много лет... — Коврова отвернулась от него и смотрела, как за окном мелькает мокрая, грязная дорога. С неба летел мелкий пушистый снежок, но таял, даже не успев приземлиться на асфальт.

— Скажи, у тебя с Ковровым нет детей, потому что вы не хотели, или потому что ты больше не можешь иметь детей? — прямо спросил Наумов.

— Герман! Ты совершенно бестактный! — вспылила Ольга. — Как можно спрашивать о таком?

— Я имею право спрашивать о таком, потому что я виновник твоих бед. Только я, — ответил Герман, не отрывая взгляда от дороги.

Коврова повернулась и несколько секунд внимательно смотрела на строгий профиль Германа. Он был таким всю жизнь: прямым, собранным, конкретным, негибким, но в то же время ранимым. Когда-то она его действительно очень любила. Они могли разговаривать на любые темы часами. Герман всегда имел свою неповторимую точку зрения и яростно её отстаивал. Оля всегда с ним соглашалась, чтобы не накалять обстановку. А ещё Наумов был предельно честен. Иногда говорил о таких вещах, о которых вслух как будто неудобно, но... Герман говорил то, что думал. И делал то, о чём говорил. Был решительным и самостоятельным. Но при этом абсолютно зависел от мнения своего отца Алексея Германовича. Он любил его слепой сыновней любовью и слушался беспрекословно. Ольга хорошо помнила мать Германа — Елизавету Петровну, искренне её любила и горевала от столь раннего и внезапного ухода умной и доброй женщины. А вот Алексея Германовича Оля Самойлова боялась. И, как выяснилось, не зря.

Сейчас, глядя на Германа, который напрямую спрашивал её про возможность иметь детей, Оля решила не лукавить.

— Я не могу иметь детей после того, как избавилась от нашего с тобой ребёнка, Герман! — отрезала Коврова.

Герман в ту же секунду перепутал педали, машина взвизгнула, затормозила, а потом рванула по трассе вновь. На его глазах выступили слёзы. Оля снова отвернулась и смотрела в окно.

— Скажи, какие условия ты хочешь выставить для своего инвест-предложения? — перевела Коврова тему.

— Один рубль в месяц. Аренда на девяносто девять лет.

— Понятно.

— В проект ещё будет дополнительно вложено десять миллионов рублей. Они пойдут на ремонт, реставрацию или строительство. Это мы обсудим отдельно. Эти деньги не нужно будет возвращать, — Герман крепко держал руки на руле и смотрел на дорогу, не мигая.

— Мой муж очень против того, чтобы я принимала у тебя участок на условиях ниже рыночных. Он согласен платить аренду по обычной ставке. У нас есть деньги.

— Пусть платит по обычной ставке. Откладывай эти деньги, — просто ответил Наумов. — Я был бы рад жениться на тебе... Хоть завтра.

— Герман, это исключено! — выдохнула Ольга.

— Почему? Ты так сильно любишь своего мужа-психолога? Он настолько талантлив и оригинален? — усмехнулся Герман.

— Мы давно уже нечто большее, чем просто муж и жена. И, прости, Герман, я не буду посвящать тебя в подробности нашей семейной жизни. Я не буду разводиться с Олегом. И да, я храню ему верность. Как и он мне.

В день, когда случился этот непростой разговор, умер его отец. Наумов-младший очень тяжело переживал смерть Алексея Германовича. Позже он сказал Оле, что перед смертью они повздорили и тот умер, пытаясь объяснить сыну свою точку зрения.

— Оля, я передаю все документы на участок тебе, также десять миллионов рублей и уезжаю в Берлин. Минимум на год, а там посмотрим. Не могу находиться в городе, где у меня не осталось близких, — сказал ей Наумов вскоре после похорон отца.