Культ. Пробуждённые

***

— Что вас привело ко мне, милая Регина? — улыбаясь спросил Ковров, усаживаясь в кресло напротив Панченко. Жена предупредила его, что «случай сложный».

— Олег Романович, я думаю, что только вы можете мне помочь... — Регина сидела, зажав плечи и грудь руками. Она была очень расстроена.

Ковров поставил чайные чашки на столик между ними, тут же положил большую коробку с бумажными салфетками, устроился в кресле поудобнее, прижав бедром к сиденью блокнот.

— Понимаете, Олег Романович... У меня есть подозрение, что я умерла в детстве. А сейчас по земле ходит моя какая-то нелепая оболочка, в ней нет души... — шёпотом сказала Панченко, внимательно глядя в глаза психолога. — Всё, что происходит со мной всю мою взрослую жизнь, как будто не для меня и не про меня. У меня дереализация. Я часто не понимаю, где явь, а где сон... Вы можете мне помочь? Ваша теория как-то может мне помочь?

Теория Олега Коврова про переход с уровня 2D на 5D быстро набрала популярность. На его лекции стали приходить всё больше слушателей, а его блог в интернете рос с космической скоростью. Каждый день он придумывал новые и новые подробности, инсайты и откровения. Публика жаждала духовности.

— Олег, прими эту блогершу, у которой я снималась. Панченко! Она, кажется, немного сошла с ума на фоне разваливающегося брака. Пришла ко мне на консультацию, но обычные методы с ней не работают. Она хочет верить в... неземные причины своих проблем... Поговори с ней! — устало сказала Ольга, придя как-то с работы.

И вот Регина сидела перед Ковровым. Яркая, красивая, но напуганная. Лицо девушки будто повёрнуто внутрь себя.

— Слушаю вас, Регина. Я постараюсь помочь, — кивнул Ковров.

В детстве Регина трижды пыталась покончить с собой... Она так об этом спокойно рассказывала! Услышав такие откровения, Ковров едва удержался от того, чтобы не закричать от ужаса.

Сердце Коврова колотилось от боли и отчаяния. Он смотрел на молодую красивую девчонку. Успешную, перспективную. На ту, которой завидовали тысячи женщин: Панченко была действительно звездой интернета. А перед ним сейчас сидела совершенно другая женщина — словно оживлённая злой рукой шамана кукла вуду, спокойно говорившая о том, как она умирала. Как же так можно было довести своего ребёнка? Двенадцатилетнего ребёнка! Чтобы он предпринял три попытки самоубийства... И родители ничего не заметили... Олег не верил в это. Он кинул взгляд на коробку с бумажными салфетками. По всей видимости, они понадобятся скорее ему, чем клиентке. Ковров спрятал трясущиеся руки в карманы пиджака. Ему было безумно жаль Регину.

— И теперь вам кажется, что вы тогда всё же умерли? — Олег понял, что Регина всё сказала и теперь ждёт его реакции.

— Да, мне кажется, что настоящая Регина давно похоронена... А я просто как квантовый двойник влачу жалкое существование... И ничего не чувствую... Никого не люблю... И меня никто не любит. Я — как тень, — девушка с горечью развела руками.

— Регина, а ваши родители правда ничего не знали про ваши попытки умереть? — вымолвил Ковров.

— Нет, не знали. Их почти никогда не было дома. А когда они приходили, то всегда ругались со мной, поэтому я закрывалась в своей комнате и старалась не попадаться лишний раз на глаза. Я не понимала, почему они меня так ненавидят, — кивнула Регина.

— Вы сутки проспали, приняв лекарство! Они что, не заметили?

Панченко помотала головой. Психолог вскочил со своего места и сделал несколько нервных шагов по кабинету. Какой кошмар! Ольга не говорила, что у Регины такой запрос! Хотя, может быть, девушка просто не открылась по-настоящему его жене. Такого в практике Олега ещё не было. Он никогда не беседовал с человеком, который спокойно рассуждал о многократном опыте суицида в детстве. Так спокойно и отрешённо, будто рассказывал о ценах на хлеб в магазине. Бедная девочка! Как же её изуродовали в детстве... Какая уж тут дурацкая теория перехода... Тут нужна консультация психиатра, возможно и стационар, и препараты... Олег не мог поступить с Региной так и продать ей лечение придуманной теорией духовного просветления.

— Знаете, какой сон мне снится часто-часто, Олег Романович? — Регина повернулась к нему, пока Ковров стоял у окна и пытался прийти в себя.

Он вернулся в кресло и, наклонившись к девушке, взял её за обе руки.

— Какой?

— Я в той нашей старой квартире и у меня в руках три таблетки. Это яд. Я хочу их принять для того, чтобы умереть там и родиться заново где-то ещё. И я не боюсь смерти. Просто хочу стереть прошлое.

— А родители есть в твоём сне? — уточнил Олег.

— Да! Отец сидит на кухне и пьёт водку. Он так всегда после работы делал. А мать просто ходит по квартире недовольная. Но вот удивительная штука, Олег Романович! Мать я вижу молодой! Ей около тридцати лет... Она меня родила в двадцать пять. И я перед смертью хочу отдать ей маленькую корзинку с какими-то хорошими вещами. Ей на память... И отдаю ей. А сама держу таблетки в руках, и она знает, что я их сейчас выпью.

— И она не останавливает тебя?

— Нет, не останавливает. Она швыряется рукой в корзине и брезгливо говорит, что ей ничего тут не нравится и не подходит. И уходит куда-то вглубь квартиры. А я стою на кухне с этими таблетками. Выпиваю их... Мне не страшно умирать. Но я рыдаю в голос. Наверное, от осознания, что меня никто не пытался остановить, и от обиды, что даже мои какие-то вещи не составляли ценности... как память...

Ковров вскочил на ноги и сграбастал в охапку Регину. Прижал к себе. Та обняла его слабыми, как плети, руками.

— Регина! Девочка... — Олег обнимал её как безвольную куклу. Из его глаз текли слёзы. Наконец он отстранился и усадил обратно напротив себя. — Регина! Прости... Но то, что я тебе скажу сейчас, возможно, тебя ранит... Я прошу прощения! Регина, тебе нужна консультация врача-психиатра! Я — психолог! Я консультирую клиентов с... с другими запросами...

— Я не пойду к психиатру, Олег Романович! Вы что! Меня упрячут в мягкие стенки! — возмутилась блогер. — Поработайте со мной вы! Пожалуйста! Вы наверняка знаете, умерла я тогда в двенадцать лет или нет? И почему этот сон не даёт мне покоя...

Ковров обхватил руками виски и опустил голову.

***

Ленинград, 1969 год

15 июля 1969 года Маше Стукалиной исполнилось двадцать лет. Она и трое подруг поехали отмечать праздник на дачу под Стрельну. Взяли, как водится, несколько бутылок «Советского шампанского», колбасы, фруктов и пирожных из «Севера».

Расположились на веранде, включили только что привезённый отцом Людки, хозяйки дачи, из Харькова кассетный магнитофон. На весь участок, срываясь каждые десять минут на хрип из-за зажёванной плёнки, орал Modern Talking.

— Машка, с юбилеем! — девчонки подняли фужеры, из которых настойчиво лезла пена успевшего сильно нагреться в электричке вина. — Всё только начинается!

Вскоре на пороге дачи появился в поиске компании поддатый сосед — тридцатилетний Серёга Лопухин, который совсем недавно освободился из иркутского лагеря и вернулся в Ленинград. Сидел семь лет за фарцовку. На соседнем участке за освобождение Лопухина пили водку его друзья. Главных компонентов любой хорошей пьянки: водки, еды, музыки и залихватской пацанской дури было много, а вот женского пола — критически мало. Точнее, вообще не было.

— Серёга! — закричала Людка. — Так рада тебя видеть! Девчонки, это же мой сосед!

Лопухин раскланялся и предложил объединить застолья, коли уж так всё удачно складывается. Соседки согласились, и через полчаса к ним на участок притащились пятеро изрядно пьяных мужчин, держа в охапке шашлыки и тёплую водку.

Один из гостей, Жора, очень быстро начал демонстрировать недвусмысленные знаки внимания имениннице. Маша от его ухаживаний сначала отказывалась деликатно, а потом и вовсе начала грубить. Сорокалетний мужик, заросший щетиной и воняющий потом, не казался ей удачной партией на этот вечер. Однако тот не сдавался.

— Серёга, ты сказал бы своему другу, чтобы он к Машке так нагло лапы не тянул! Не нравится он ей, это же очевидно! — шикнула Людка соседке в ухо. Тот пьяно кивнул, перекатывая между зубами «беломорину».

— Слышь, не лезь к Машке... — толкнул он в бок Жору. — Не нравишься ты ей...

— А ты что заступаешься? Сам решил ей вставить что ли? — пьяно ухмыльнулся тот. — С днём рождения поздравить, так сказать...

— Слушай, завали! Это нормальные девчонки, не марухи! Людка — соседка моя, с детства как сестра младшая. И подружки у неё все приличные девчата. Понял? — ещё раз убедительно повторил Лопухин.

Жора примирительно выставил ладони вперёд:

— Всё, всё, я понял!

Вечер продолжался. В конце концов все напились до беспамятства. Соседи ушли к себе. Маша оказалась самой стойкой, и когда её подруги расползлись по комнатам, чтобы проспаться, стала собирать грязную посуду на веранде и таскать её в летнюю кухню. Она не хотела оставлять всё на утро. Любила просыпаться в чистоте и свежести.

На столе оставались только грязные рюмки и фужеры, и Маша с предвкушением скорого отдыха вышла из летней кухни, потягиваясь и зевая. В это время за столом на веранде она увидела Жору, выливающего остатки водки в рюмку.

В конце августа Маша поняла, что с ней что-то не так. Последнюю неделю её сильно тошнило по утрам, она реагировала на запахи, особенно на чеснок. Стала нервной и плохо спала. Мать и отец, с которыми она жила в одной комнате в коммунальной квартире, ничего подозрительного за дочерью не замечали. Маша пошла в больницу.

— У тебя три недели беременности! И у тебя двойня! — строго объявила очкастая врачиха с бородавкой на подбородке. — И, конечно, не замужем?

Маша не знала, что ответить. В ту июльскую ночь на даче она не смогла спастись от Жоры. Она очень старалась забыть и его ужасный запах изо рта, и цепкие лапы, которые задрали ей прямо на веранде подол платья, и его зловещий шёпот: «Можешь даже не орать! Все уже отрубились! А я вот могу тебя вилкой в глаз пырнуть!» Маша вытерпела. На следующий день она уехала из Стрельни с первой электричкой. Подруги звонили потом ей домой, беспокоились. Казалось, всё уже позабыто... А тут беременность...

— Так замужем ты или нет? — повторила докторица.

— Нет, я не замужем... — растерянно ответила Маша. Двойня! Слово пульсировало пушечным залпом в ушах, било по голове кувалдой.

— На аборт я тебе не могу дать направление, показаний нет! Придётся рожать! — припечатала врач.

Сознаться родителям было страшно. Предсказуемо разразился страшный скандал. Орали все. Отец схватился за ремень, замахнулся. Маша сжалась, но тот в сердцах бросил ремень на пол. Беременная же... Как можно было подготовиться к рождению двойни и жить потом в шестнадцатиметровой комнате всем вместе, впятером, было непонятно. Однако всё стало ещё хуже в октябре. На обследовании у детей заподозрили патологию развития. Маша рыдала дома в подушку. Родители с ней не разговаривали. Как и соседи, которые, конечно же, мгновенно узнали про скандал в семье Стукалиных. Стены в пролетарской коммуналке тонкие. Известие о том, что в тринадцатикомнатной квартире вот-вот появятся сразу два младенца, которые не будут давать спать всем в ближайший год, настроения не прибавляло. Всего в этой коммуналке на Большой Монетной жили сорок пять человек.

Близнецы родились недоношенными в конце марта 1970 года. Два мальчика. Хиленькие, синюшного цвета. У одного не раскрылся глазик. Маша молилась богу о том, чтобы они умерли в роддоме «под колпаком». Её родители не навещали дочь и, вероятнее всего, тоже очень надеялись, что Маша вернётся домой одна. Но советская медицина творила чудеса. Мальчиков всё же выходили и позволили набрать нужный вес. В конце апреля Машу Стукалину и её сыновей вытолкали на крыльцо роддома, залитое ярким солнцем. За внуками приехал хмурый дедушка. Мать приготовила угол для внуков, огородив кровать дочери, стоящую в углу, ширмой, и установив там одну большую люльку.

— Таз новый для купания висит над дверью, красный, — хмуро сказала новоиспечённая бабка и ушла на ночную смену. Отец ковырял в гараже свой «Москвич».

В девять вечера матери Маши позвонила на работу соседка Роза. Машу увезли в милицию. Она только что утопила своих сыновей в тазу. Соседи, услышав крики и странную возню, выбили дверь в общую ванную, где Маша заперлась вместе с детьми.

В мае Марию Стукалину приговорили к двенадцати годам колонии и отправили отбывать наказание в Мордовию. А в декабре 1978 года родители Маши получили извещение от начальника лагеря о том, что их дочь получила ещё пятнадцать лет наказания за соучастие в убийстве надзирателя при попытке побега.

15 июля 1997 года Маше Стукалиной исполнилось сорок восемь лет, а в сентябре она вышла за ворота исправительно-трудового лагеря, проведя там последние двадцать семь лет жизни.

***

Глава 3. Дыра в груди

Петербург, 2019 год

Герман Наумов подстроил встречу с Олей. В её социальных сетях он увидел анонс публичной встречи в одном из лекториев у метро Адмиралтейская. Приехал туда за полчаса до окончания. Заглянув через стеклянную дверь в зал, он сразу же увидел Олю. Германа бросило в жар. Пока он планировал эту встречу, репетировал приветствия, мимику, жесты, он держался. Но стоило только увидеть её и осознать, что через полчаса он подойдёт к ней вплотную, коснётся руки...

Возле лектория стояли уютные низкие диванчики весёленького оранжево-фиолетового цвета. Герман присел на один из них и не сводил взгляда с двери. До окончания лекции Ковровой оставалось пятнадцать минут. Они тянулись медленно и болезненно. Снова и снова в голове Наумова всплывала та омерзительная сцена, когда его отец отговаривает их «спешить с ребёнком и с бракосочетанием». Снова и снова он видел перед собой глаза Ольги, в которых плескались презрение и брезгливость. Он не смог тогда защитить ни её, ни их ребёнка. Интересно, какого пола он был... Может, мальчик? Которому сейчас уже было почти пятнадцать лет.

Герман вздрогнул от удара двери о стену. Из лектория неспешно выходили молодые женщины с задумчивыми лицами. Он встал на цыпочки и, вытянув шею, посмотрел поверх толпы. Ольга всё ещё была в зале. Пора! Он подождал, пока женщины разойдутся, и лёгкой походкой пошёл будто бы мимо лектория в сторону узкого коридора. Сердце его бешено колотилось. Проходя мимо двери, Герман замедлил шаг и будто бы невзначай бросил взгляд внутрь. И тут же из двери сделала шаг вперёд Оля. Они столкнулись лоб в лоб, и Герман машинально обхватил женщину за плечи. Он посмотрел в её карие глаза с жёлтой радужкой и потерял дар речи.

— Герка! — воскликнула Оля и обняла его за шею. — Неужели это ты?

— Оля? Оля! — в тон ей ответил Наумов и прижал к себе сильнее.

Они сидели в кафе неподалёку от метро, обедали и разговаривали. Никакого напряжения, которого так боялся Герман, не было. Оля, казалось, вовсе не злилась на него.

— Надо же, я и не знал, что ты такой популярный психолог, Самойлова! — очень правдоподобно соврал Наумов. — И у тебя есть какой-то научный центр или что? Не совсем понимаю просто специфику, прости!

— Я давно уже не Самойлова, а Коврова. Мой муж Олег Ковров тоже психолог. Но мы не работаем вместе. Никакого центра у меня нет. Я даю лекции в залах города, веду группы! Но всё впереди, может, и будет центр, — улыбнулась Оля.

— Ах, вот оно что... — замялся Герман. — А я бы проинвестировал какой-нибудь перспективный научный стартап. Если будут мысли, то сообщай! Кстати, у меня есть приличный участок под Всеволожском. Там кое-какие постройки и жилой дом. Это я так, к слову. Может пригодиться... — Герман отвёл глаза от Оли и принялся разрезать стейк.

Коврова рассеянно кивнула и тоже увлеклась едой в своей тарелке. Поддавшись первому порыву при встрече с бывшим возлюбленным, теперь она не знала, как себя вести. Пыталась казаться расслабленной, но внутри себя уже горько сожалела о том, что так легкомысленно согласилась пойти обедать с Геркой. О чём можно было говорить спустя столько лет с мужчиной, который заставил тебя сделать аборт? О погоде?

— Такая слякоть... Ноябрь, а уже все улицы в новогодних огоньках! — махнул Герман вилкой за окно, жуя стейк. По улице под проливным дождём бежали продрогшие люди. — А в Москве сейчас вообще чуть ли не в сентябре наряжают город, знаешь...

***

Москва, 2019 год

Олега впервые пригласили выступить в Москве с лекцией о теории перехода. Ковров больше не нервничал, он не боялся скептиков или разоблачения. Он окончательно понял, что большинство людей сейчас настолько больны и измучены невыносимой реальностью, что отчаянно ищут для себя лекарство, которое поможет им забыться. Удивительно, но люди хотели одновременно невозможного, несочетаемого, противоречащего нового порядка вещей и смыслов. На лекциях Ковров рассказывал про «матричное устройство мира»; «новый мир D», куда перейдут только пробуждённые; про то, как пробудиться; про то, как отречься от суеты и отживших сценариев жизни... За отдельную плату после лекций в отдельном помещении Ковров проводил диагностику «душевной готовности» слушателя, который приходил к нему после лекции в индивидуальном порядке, к переходу в мир D.

«Теория перехода», придуманная Ковровым за четыре дня, пока он попивал чай на своей кухне, принесла за полгода уже три миллиона рублей чистой прибыли.

При этом Олег всё же старался приносить людям пользу и помогал им разбираться с некоторыми действительно болезненными и существующими, а не надуманными проблемами.

— А что для вас курение? Почему вы курили столько лет? — Ковров передал микрофон в руки женщине лет сорока, которая сидела во втором ряду. — Давайте поговорим про курение! Это важно! Если поймёте, зачем действительно вы курите, то сможете легко бросить прямо сегодня. — Он обернулся к залу и пригласил всех внимательно выслушать выступающую.

— Это попытка согреться... Внутри меня, в груди, всю жизнь была огромная дыра. Вдыхая горячий дым, я грелась. Он заполнял мои лёгкие, обжигал, давал вкус и спокойно выходил наружу... — спокойно объясняла женщина, имитируя невидимую сигарету в руках и поднося её к красивым полным губам, накрашенным фиолетовой помадой. — Потом снова затяжка... Снова горячо... Ты чувствуешь себя живым, когда куришь. Ты чувствуешь и замечаешь каждый вдох. Снова выдыхаешь... И хорошо... Но на некоторое время, конечно же.

— А как бросили? Долго решались?

— Решалась неделю. А бросила в один день. Просто докурила несколько сигарет, которые оставались в портсигаре, и всё. Последнюю выкурила ближе к полуночи. Легла спать. Утром проснулась и впервые за двадцать лет жизни не начала день с сигареты на балконе. Просто кофе. Потом зарядка, ванная... Всё как раньше, но минус сигарета, — развела руками женщина и улыбнулась.

— Вы курили двадцать лет? — уточнил Ковров.

— Да, чуть больше. И вообще не было в планах бросать. При этом я почти не пью алкоголь. Никогда не употребляла наркотики. Грелась дымом...

— А что дым давал вам в молодости? Как он грел?

— В родительском доме велись постоянные военные действия. Мать и отец всю жизнь что-то выясняли. Это так изматывало. Ты постоянно как под бомбами. Не знаешь, где наступишь на растяжку. Не знаешь, кто сегодня нападёт на тебя, потому что он сам на пределе. И когда ты не можешь получить внешнее тепло, ты компенсируешь это тепло дымом... — женщина немного смутилась, но потом продолжила: — На несколько минут отключаешься от реальности и вдыхаешь... А потом это становится дурной привычкой. Люди курят одну за другой в моменты сильного стресса, пытаясь согреться изнутри.

— Тревога — это холод? — продолжал идти вглубь Ковров.

— Конечно! Когда тревожишься — внутри холодно, пусто, гулко. Даже если на улице плюс тридцать... — закончила признаваться женщина с фиолетовыми губами.

— Как вас зовут? — Ковров нагнулся над ней, перехватывая микрофон.

— Наташа!

— Друзья, аплодисменты Наташе! Потому что она сейчас для нас провела просто потрясающий сеанс самой настоящей психотерапии и на своём примере объяснила очень сложный вопрос! — Олег первым начал аплодировать, и его с грохотом поддержал весь зал. — Наташа, вы молодец! Вы всё правильно поняли и осознали!

Ковров продолжал хлопать и подначивать весь зал. Люди вставали и аплодировали Наташе, у которой больше не было дыры в груди и ей не надо было греться сигаретным дымом.

После лекции, которая проходила в лофте неподалёку от Павелецкого вокзала, к Коврову подошёл высокий, худощавый брюнет и слегка дёрнул психолога за рукав. Его уже изрядно подъела седина, особенно постаравшись разделаться с растительностью на лице: аккуратно подстриженная бородка-клинышек была поделена ровно на чёрную и белую часть. Тонкие усы при этом были как будто бы покрыты пеплом, серебристые. Он был похож на благородного испанского дона. На седом брюнете элегантно сидел вельветовый синий пиджак с модными коричневыми заплатками на руках.

— Здравствуй, Олег Романыч! — по-свойски сказал седой брюнет, слегка усмехаясь и протягивая раскрытую ладонь Коврову.

— Тимур?! — Ковров подпрыгнул от неожиданности и радостно обхватил седого за плечи. — Вот это да! Здорово! — он жал и тряс его за руку. — Ты что же на лекции моей был?

— Да! Слушал! Хочу просветления! В себе разобраться надо, — усмехнулся Тимур. — Ты надолго к нам? Есть время поболтать?

Ковров быстро достал из кармана телефон, бросил взгляд на экран и кивнул:

— Да! Есть часа полтора! Пойдём обедать! А потом я на сапсан рвану!

С Тимуром Ивановым Ковров учился в ленинградском меде. Иванов получал профессию врача-психиатра, и они вертелись тогда в одной компании. Ходили на танцы с девчонками, шлялись долгими летними ночами по городу и пили водку в рюмочных на Петроградке. Вскоре после окончания вуза Тимур женился на москвичке Алле, с которой познакомился на пляже в Комарово, и уехал из Петербурга. Контактов с Ковровым они не поддерживали. После окончания университета прошло более двадцати лет.

— Как живёшь, Тимка? — улыбнулся Ковров, когда они уже сидели за столиком в симпатичном ресторане. — Женат всё также? Дети есть?

— С Аллочкой мы развелись через десять лет. У нас есть сын Гоша, он остался жить с матерью. — вздохнул Тимур и принялся намазывать взбитое с прованскими травами сливочное масло на кусочек ароматной чиабатты. — Видимся, конечно. С Аллой у нас сохранились хорошие отношения. Ну насколько это возможно между бывшими супругами! Мы — интеллигентные люди всё же... — рассмеялся Иванов.

— Жизнь есть жизнь! У меня тоже первый брак не сложился, знаешь ли! Очень разными людьми оказались. Гормоны успокоились, а оказалось, что поговорить даже не о чем. Потом встретил Ольгу. Она замечательная женщина и мой большой друг, что важно. — развёл руками Олег.

— Да, дружба в браке — это важно. Весело трахаться и смеяться над пустяками можно первые года три, а потом всё равно придётся трезветь. И если дружба не появилась, то отношения обречены. — кивнул Тимур. — А в целом чем занимаешься? Я так понял, что ты гастролируешь по нашей необъятной Родине?

— Пока только сапсаном в белокаменную наезжаю! Но надеюсь масштабироваться! — рассмеялся Ковров. — А ты где практику ведёшь? Частник поди? Вид у тебя сытый!

— Работаю в частной клинике, — коротко кивнул Иванов.

Полтора часа пролетели незаметно. Ковров и Иванов вспомнили весёлую юность, общих знакомых и немного поговорили про политику.

— Так, ну мне пора, Тимка! Я закрою счёт! Нет-нет! — Ковров коротко коснулся руки однокашника, который было полез в карман за портмоне. — Давай обменяемся телефонами! Ты в Питере бываешь? Могу пригласить тебя к себе в гости.

— Приезжаю к родителям раз в месяц! Скоро на новогодние наведаюсь к ним. Спасибо, Олежка, я бы посмотрел, как ты живёшь! — кивнул Иванов.

Ковров расплатился, и мужчины неспешно двинулись к выходу, шутливо подталкивая друг друга в проходе между столиками.

***

Юра Панченко выпивал со своим другом в баре на Некрасова. Сегодня Юра официально стал снова холостым мужчиной. С Региной их развели очень быстро. Детей не было, имущество разделу не подлежало, так как всё было записано на Регину. Юра не зарабатывал особенно больших денег и в семью ещё ничего не успел вложить.