Запретный эксперимент

— Почему?

Марина горько усмехнулась.

— Потому что ты еще не видела его карту.

Она развернулась и пошла к двери. Сняла блокировку.

— Иди домой, Аня. Сегодня был долгий день.

Марина ушла, не оглядываясь. Аня осталась сидеть в тишине, чувствуя под стопкой бумаг холодный пластик планшета.

Вернувшись в комнату, Аня первым делом задернула шторы. Она села на пол в ванной — единственном месте без окон. Достала планшет и вставила флешку.

Экран вспыхнул. Папка «Архив С». Десятки PDF-файлов.

Аня открыла первый. *«Объект C27-A. Алексей Романович Зимин».*

С экрана на нее смотрело лицо Алексея. Фотография трехлетней давности — моложе, в военной форме, глаза еще не превратились в черные непроницаемые колодцы. Под фото шел анамнез: компрессионный перелом позвоночника, повреждение спинного мозга, нижняя параплегия. Приговор.

Ниже стояла пометка: «Отобран для участия в программе CASCADE. Согласие получено».

Аня начала читать протокол вмешательства, и как генетик, она почувствовала, что ей не хватает воздуха. То, что они с ним сделали, нельзя было назвать операцией. Это был биологический демонтаж.

«Введение модифицированного ретровирусного вектора непосредственно в спинномозговой канал. Искусственная индукция нейрогенеза. Подавление гена миостатина для гипертрофии мышечной ткани...»

Она читала сухие медицинские термины, но ее мозг переводил их в образы. Чтобы заставить его парализованные нервы срастаться, они искусственно разогнали клеточное деление до такой скорости, что кости и ткани буквально плавились и перестраивались заживо. Боль должна была быть невыносимой. Человеческий мозг не мог пережить такой болевой шок.

Поэтому они переписали и его мозг тоже.

«Блокировка болевых рецепторов. Принудительное подавление лимбической системы для снижения эмоциональной реактивности и предотвращения психоза».

Они выжгли в нем всё, что делало его человеком, чтобы он не сошел с ума от того, что они делали с его телом.

Аня перешла к разделу «Побочные эффекты».

«Гормональная нестабильность. Неконтролируемые вспышки агрессии. Быстрый апоптоз (запрограммированная гибель клеток) при отсутствии экзогенного стабилизатора. Зависимость от препарата: абсолютная. Срок жизни без инъекции: 72 часа. Далее — каскадный распад нервной системы. Смерть.»

Она закрыла файл, прижав ладонь ко рту. Ее мутило. Человек, с которым она сегодня днем обсуждала метель, был живым мертвецом на химическом поводке.

Дрожащими руками она открыла следующий файл.

«Объект C27-B. Женщина, 34 года».Пометка: «Обширный некроз тканей. Исчезла два года назад».

«Объект C27-C. Мужчина, 41 год. Технический специалист».Пометка: «Отбраковка. Утилизация».

Имена мелькали перед глазами. Всего шесть человек.

«Объект C27-D. Константин Сергеевич Никонов».Статус: «Критическая деградация моторики. Переведен в блок изоляции Корпуса В». Он не уехал. Его просто списали, как бракованный прибор, бросив умирать в подвале.

И наконец... «Объект C27-F. Денис Игоревич Савельев».

Аня открыла карту Дениса. В отличие от Зимина, на котором тестировали мышечную и нервную регенерацию, на Денисе попытались применить когнитивный каскад. «Стимуляция синаптической пластичности. Гиперразвитие префронтальной коры».

Аня читала и плакала. Бедный, рыжий, смешливый Денис. Они попытались разогнать его мозг, как компьютерный процессор, но не учли пропускную способность нервных путей. Его нейроны буквально сгорали от переизбытка сигналов. Отсюда бессонница, тремор, галлюцинации. Его мозг работал на 200% мощности и медленно поджаривал сам себя.

Аня сидела на полу ванной, обхватив себя руками. Шесть модифицированных теней. И один стабилизирующий препарат, который Харитонов выдавал им каждое утро, как милостыню, чтобы они не превратились в кровоточащее мясо.

72 часа. Трое суток — вот и вся их свобода. После этого — «отбраковка».

Она понимала теперь, почему Алексей советовал ей уезжать. Он пытался предупредить ее о том, что она — следующая. Харитонову не нужны были пациенты извне. Он создавал свою личную элиту. Людей, которые никогда не предадут, потому что предательство для них означает мучительную смерть.

Аня закрыла планшет. Руки тряслись. Она вышла из ванной и подошла к окну. Корпус В в темноте светился ровным, безразличным светом. Теперь она знала, почему там горят окна в три часа ночи. Там не хранили образцы. Там их создавали. И там же их пытались удержать от распада.

Она посмотрела на свои ладони. Она — генетик. Формула стабилизатора была где-то там, в этих файлах. Ей просто нужно время.

— Я найду лекарство, мам, — прошептала она в темноту комнаты. — Как обещала. Но на этот раз я не опоздаю.

Она вспомнила лицо Алексея в ночном коридоре и его шепот: «здесь мое место». Вспомнила его сегодняшнюю полуулыбку у ее стола.

— Я найду способ вытащить тебя отсюда, Алексей, — твердо произнесла она, вытирая злые слезы. — Даже если мне придется сжечь этот чертов центр дотла.

На этот раз это не было мечтой. Это была война.

Кабинет директора тонул в роскошной, мягкой тишине. Виктор Леонидович стоял у панорамного окна, заложив руки за спину. В стекле отражался не просто кабинет — в нем отражалась его персональная империя.

Он думал о проекте CASCADE. Для всего научного мира генная инженерия была способом лечить болезни. Харитонов считал это непростительной мелочностью. Зачем латать трещины на тонущем корабле, если можно построить подводную лодку? Природа — ленивый, некомпетентный инженер. Эволюция человека остановилась, уступив место комфорту. Обычные люди стали хрупкими, зависимыми от таблеток, склонными к депрессиям и ошибкам. Тупиковая ветвь.

Харитонов просто брал на себя роль эволюции. Он ускорял процесс.

Да, были издержки. Зимин и Никонов стали лишь черновыми вариантами. Мышцы и базовая нейропластичность. Никонов сломался, его нервная система не выдержала сопротивления собственной биологии. Зимин оказался феноменально вынослив, но его приходилось держать на жестком поводке стабилизатора. Денис — попытка улучшить когнитивные функции — и вовсе оказался разочарованием. Мальчишка был слишком слаб ментально. Его тело сдавалось раньше, чем мозг успевал обработать изменения. Расходный материал на пути к совершенству.

Но Соколова была идеальной.

Дверь кабинета бесшумно открылась. Элина Галиева вошла без стука — здесь, за закрытыми дверями, ей не нужно было играть роль наемного психолога. Она подошла к Харитонову со спины, положила руки ему на плечи и прижалась щекой к его шее.

— Ты слишком много думаешь о ней, Виктор, — негромко произнесла она. — Я начинаю ревновать.

Харитонов накрыл ее ладонь своей, но взгляда от окна не отвел.

— Она стоит того, Элина. Ты сама видела отчеты. Ее метаболизм, ее стрессоустойчивость... Она — тот сосуд, который мы искали. Ее мозг — это бриллиант, но он заперт в хрупком, человеческом теле. Она устает. Она зависит от эмоций. Представь, что она сможет создать, если избавить ее от потребности в сне? От страха? От боли?

— Она копает под нас, — Элина отошла к столу, наливая себе вина. — Марина Крылова совсем потеряла голову. Я видела, как она сегодня шепталась с Соколовой в лаборатории. Они прячутся в углах, думают, что я ничего не замечаю.

— Пусть думают, — Харитонов обернулся, в его глазах блеснуло холодное удовлетворение. — Крылова предсказуема. Ее чувство вины — лучший инструмент. Она сама приведет Соколову к краю пропасти. А когда Аня заглянет вниз и увидит, что происходит с ее драгоценным Алексеем...

Элина сделала глоток, глядя на него поверх бокала.

— Ты думаешь, она не сломается? Зимин — нестабильный фактор. Он скрывает информацию. Он защищает ее.

Харитонов коротко рассмеялся, подходя к столу и забирая у Элины бокал.

— Именно это мне и нужно! Любовь, сочувствие, привязанность — это не более чем мощные биохимические стимулы. Когда Соколова поймет, что единственный способ спасти Зимина от деградации — это завершить проект CASCADE 28, она сделает всё. Она сама вставит иглу себе в вену. Сама перепишет свой код, чтобы выжить и спасти его. Я не буду ее принуждать. Она сама придет ко мне с просьбой сделать ее такой же.

Элина подошла ближе, ее голос стал вкрадчивым.

— А если они попытаются сбежать?

Харитонов притянул ее к себе, заставляя смотреть в окно, на заснеженный лес, за которым не было ничего, кроме вьюги и пустоты.

— Куда, дорогая? Из «Велеса» нельзя уволиться. Из него можно только выйти в тираж. Соколова слишком умна, чтобы не понимать этого. Скоро она станет не просто частью команды. Она станет венцом моего творения.

Он коснулся губами ее волос, но его глаза оставались неподвижными и ледяными, как линзы микроскопа. Каскад шел по плану. И никто, даже сама Анна Соколова, уже не мог его остановить.

Глава 13 Бессонница

ГЛАВА 13. БЕССОННИЦА

Ночь тянулась так медленно, словно само время в «Велесе» было отравлено стабилизатором и теперь распадалось на части.

Аня сидела на полу в ванной, прижавшись спиной к холодному кафелю. Старый планшет лежал на ее коленях, тускло освещая лицо синеватым светом. Батарея садилась, индикатор в углу мигал красным, но она не могла заставить себя выключить экран.

Она перечитывала файл снова и снова. Каждую строчку. Каждое медицинское заключение.

*«Объект C27-A. Зимин Алексей Романович. 29 лет на момент процедуры. Диагноз при поступлении: компрессионно-оскольчатый перелом позвоночника на уровне Th12-L1, полное повреждение спинного мозга, нижняя параплегия, дисфункция тазовых органов».*

Цифры, диагнозы, протоколы. За этим сухим клиническим языком скрывалась катастрофа. Человек, который всю жизнь опирался на силу своего тела, в один момент лишился всего. Прикованный к кровати. Беспомощный.

*«...Введен в программу CASCADE на стадии бета-тестирования. Цель: регенерация нервной ткани центральной нервной системы с использованием модифицированного ретровирусного вектора. Дополнительная задача: гипертрофия мышечного каркаса для компенсации атрофии...»*

У Ани холодело внутри. Как ученый, она понимала, что читает отчет о величайшем прорыве в истории медицины. Восстановить разорванный спинной мозг невозможно. Нервные клетки центральной нервной системы не регенерируют. Но Харитонов заставил их регенерировать. Он переписал базовые законы биологии.

Но как женщина, как человек... она задыхалась от ужаса.

Она дошла до раздела «Протокол реабилитации».

*«Месяц 1. Пациент испытывает некупируемый болевой синдром на фоне активного нейрогенеза. Зафиксированы множественные эпизоды болевого шока. Купирование стандартными анальгетиками неэффективно. Принято решение о принудительной модификации лимбической системы и блокировке периферических болевых рецепторов».*

«Некупируемый болевой синдром». Аня закрыла глаза, и перед ней в темноте всплыло лицо Алексея. Спокойное, каменное, непроницаемое. То самое лицо, которое она видела каждый день. Теперь она понимала, откуда взялась эта каменная маска. Они не просто вылечили его. Чтобы он не сошел с ума от боли, когда его нервы заживо срастались внутри позвоночника, они хирургически выжгли в нем способность чувствовать боль. А заодно приглушили и все остальные эмоции.

Он сказал ей тогда: *«Я не выбирал эту работу. Она выбрала меня»*.

Как он должен был ненавидеть этот центр. И как сильно он должен был хотеть ходить, если согласился на такое.

Аня сжала кулаки. Она **не хотела в это верить**. Разум отчаянно сопротивлялся. Ей хотелось сказать себе, что это подделка, фейк, злая шутка, проверка службы безопасности. Тот мужчина, который приносил ей кофе, который шутил про лейтенантов с компасом, чьи горячие пальцы она чувствовала в зимнем саду, — он не мог быть просто биологическим конструктом на химическом поводке. Он был живым.

Но цифры на экране были безжалостны.

*«Срок жизни без экзогенного стабилизатора: 72 часа».*

Аня выключила планшет, когда батарея упала до одного процента. В ванной стало совсем темно. Она спрятала флешку и планшет в вентиляционную решетку под потолком — единственное место, которое пришло ей в голову. Встала на ледяной пол. Ноги дрожали.

Она вернулась в спальню, легла в кровать и уставилась в потолок.

Сна не было. Мозг, разогнанный стрессом и адреналином, отказывался отключаться. Перед глазами крутились формулы, обрывки фраз из медкарты Дениса, лицо Кости Никонова и сбитые костяшки Алексея.

За окном, сквозь щель в шторах, в комнату пробивался тусклый свет от матовых окон Корпуса В. Аня смотрела на этот свет и думала о том, что где-то там, в подвалах, лежит Костя. А где-то в соседнем крыле Алексей спит (или тоже смотрит в потолок?), зная, что в семь утра ему снова придется идти туда, чтобы получить еще один день жизни.

Она пролежала так до самого рассвета.

Утро встретило ее головной болью и тяжестью во всем теле.

Аня встала, подошла к зеркалу и ужаснулась. На нее смотрела женщина с серым лицом и глубокими, темными кругами под глазами. Взгляд был затравленным. Она умылась ледяной водой, потратила десять минут на то, чтобы замазать синяки консилером, и туго стянула волосы в хвост. Ей нужно было выглядеть нормально. Лосев и Элина ждут, что она сорвется. Она не доставит им такого удовольствия.

В столовой, как всегда, пахло свежей выпечкой и кофе. Этот запах нормальности казался Ане теперь издевательством.

Она взяла поднос с омлетом и села за столик у окна.

Денис появился через пять минут. Он плюхнулся на стул напротив, едва не перевернув стакан с соком. Рыжие волосы торчали во все стороны, глаза покраснели от лопнувших капилляров. Он был похож на человека, который двое суток пил энергетики и смотрел в стробоскоп.

— Привет, Соколова! — выпалил он слишком громко.

Аня посмотрела на него. Вчера она видела в нем просто уставшего коллегу. Сегодня, после прочтения файла *C27-F*, она видела перед собой человека, чей мозг сгорал заживо. «Стимуляция синаптической пластичности». Его нейроны убивали сами себя.

— Денис... — Аня запнулась. Она хотела сказать так много. Хотела схватить его за плечи, сказать: «Я знаю! Я знаю, что они с тобой сделали, я найду способ помочь!» Но камера в углу столовой медленно повернулась в их сторону.

Денис прищурился, разглядывая ее лицо. Его гиперактивный мозг мгновенно считал изменения.

— Эй, — он наклонился ближе, и его тонкая, лихорадочная улыбка слегка померкла. — Ты в порядке? Выглядишь так, будто привидение увидела. Или вагоны разгружала.

Аня заставила себя взять вилку. Рука дрогнула, но она удержала контроль.

— Бессонница, — сказала она ровным голосом. — Долго не могла уснуть. Мысли о проекте.

Денис на секунду замер. Его правая рука, лежащая на столе, снова мелко-мелко задрожала. Он поспешно сбросил ее под стол и нервно, отрывисто рассмеялся. Звук был похож на треск разбивающегося стекла.

— Тут у многих, — сказал он, активно кивая. — Что-то в воздухе. Серьезно, я сам сплю урывками. Местная атмосфера, высокое давление интеллекта! Все мозги кипят. Ты попей ромашку на ночь, помогает. Мне вот... — он сглотнул, — мне уже не очень, а тебе поможет.

Он снова рассмеялся, отводя взгляд в сторону окна.

Аня смотрела на него, и ей хотелось плакать. «Что-то в воздухе». Он все еще пытался убедить себя, что это просто переутомление. Защитный механизм психики. Если он признает, что умирает из-за эксперимента Харитонова, он просто сойдет с ума быстрее.

— Попью ромашку, — тихо сказала Аня. — Спасибо, Денис.

Она заставила себя съесть половину омлета, хотя еда казалась на вкус как картон. Каждое движение, каждый глоток давались с трудом. Она сидела напротив парня, чей срок жизни стремительно истекал, и играла роль идеального сотрудника.

В лаборатории Корпуса А было тихо. Маслов и Игорь уже сидели за своими столами, тихо переговариваясь. Марина Сергеевна, как обычно, была на месте.

Аня вошла, поздоровалась со всеми и села за свой терминал.

— Анна Дмитриевна, вы бледноваты, — заметил Маслов, оторвавшись от монитора. — Не заболели?

— Нет, Петр Алексеевич. Просто не выспалась.

— Я же говорила, что работа допоздна до добра не доводит, — не удержалась от комментария Наташа. — Организм — не машина, ему отдыхать надо.

*Организм — не машина.* Аня чуть не истерически усмехнулась. Если бы Наташа знала, насколько ошибается.

Аня открыла рабочие файлы. Ей нужно было верифицировать еще два десятка профилей из серии Д. Вчера она видела в них истории болезней. Сегодня она видела в них чертежи. Она смотрела на регуляторные участки генов и понимала: вот здесь они меняли структуру мышечной ткани. А вот этот протокол, скорее всего, использовали для подавления эмпатии. Харитонов не лечил людей. Он собирал из них конструктор лего.

Аня вела себя абсолютно нормально. Она печатала, делала вычисления, дважды подошла к Марине с рабочими вопросами. Наставница отвечала сухо и профессионально. Никаких намеков на вчерашний вечер. Никаких взглядов. Только идеальная, стерильная работа.

Но внутри Ани всё сжалось в тугую, звенящую пружину.

Она ждала.

Стрелка на часах в углу монитора неумолимо ползла к половине одиннадцатого. Время, когда он должен был прийти.

**Каждый раз, когда Аня думала об Алексее, ее сердце останавливалось.**

Оно буквально пропускало удар, оставляя в груди болезненную, холодную пустоту. Раньше она ждала его шагов с предвкушением, с той легкой, тревожной радостью, которая бывает, когда влюбляешься. Теперь она ждала его в состоянии контролируемой паники.

Как она сможет смотреть на него? Что она должна сказать? Как сделать вид, что не знает о том, что он — заложник, обреченный на смерть через 72 часа, если попытается уйти?

В 10:28 дверь лаборатории открылась.

Аня перестала дышать.

Шаги. Легкие, плавные, абсолютно бесшумные для человека его комплекции. Раньше она считала это армейской выправкой. Теперь знала: «оптимизация мышечной регенерации и координации».

Алексей подошел к ее столу. В левой руке — картонный стаканчик с кофе.

Он поставил его рядом с ее клавиатурой. Аня заставила себя поднять голову.

Ее взгляд скользнул по нему. На нем была его неизменная черная водолазка. Темные брюки. Идеальная осанка. Взгляд — спокойный, непроницаемый, как темная вода в колодце.

— Доброе утро, — сказал он. Голос ровный, с той самой едва уловимой, теплой хрипотцой, которая предназначалась только для нее.

— Доброе, — ответила Аня. Ей показалось, что ее собственный голос звучит из-под воды.

Она смотрела на него и не могла отвести взгляд от его рук. Длинные рукава водолазки плотно облегали предплечья, доходя до самых запястий. **Всегда длинные рукава.** Даже когда в лаборатории от серверов становилось жарко. Даже когда они работали физически.

Раньше она думала, что это просто стиль одежды или желание скрыть армейские шрамы.

Теперь она знала: под этой плотной черной тканью скрываются десятки, сотни следов от инъекций. Свежие и старые. Те, что поддерживали в нем жизнь, и те, что привязывали его к Харитонову намертво.

Сегодня утром, ровно в семь ноль-ноль, он снова был там. В Корпусе В. Сидел в кресле, пока в его вену вливали стабилизатор.

Ей вдруг захотелось схватить его за руку. Задрать этот чертов рукав, прижать пальцы к холодным следам от иглы и сказать: «Я знаю. Тебе больше не нужно это прятать». Ей хотелось разбить этот стакан с кофе о стену, разнести монитор, закричать на всю лабораторию, чтобы Маслов, Наташа и все остальные проснулись и увидели, в каком аду они работают.

Но она сидела неподвижно. Руки лежали на коленях, ногти впивались в бедра сквозь ткань джинсов.

— Ты выглядишь уставшей, — заметил Алексей. Его темные глаза внимательно изучали ее лицо. Он всегда замечал всё.

— Бессонница, — Аня использовала ту же ложь, что и для Дениса. — Никак не могла отключить голову от расчетов по серии Д.

— Тебе нужно делать перерывы. Загонишь себя.

Он говорил это так искренне. Он действительно заботился о ней. Монстр, убийца, надсмотрщик — кем бы его ни считали в документах, здесь и сейчас он был человеком, который принес ей кофе, потому что знал, что она не завтракала.

— Я постараюсь, — сказала Аня, беря стакан. Кофе был обжигающе горячим, идеальным. — Спасибо, Леш.

Он чуть заметно кивнул, принимая благодарность. В этом коротком движении была такая тихая, скрытая мужская нежность, что у Ани перехватило горло.

— Сегодня совещание у Харитонова в три, — перешел он на рабочий тон. — Я зайду за тобой без десяти. Не опаздывай.

— Не опоздаю.

Алексей развернулся и направился к выходу. Аня смотрела ему вслед.

Она смотрела на его широкие плечи, на узкую талию, на идеальную, хищную пластику его движений. Он двигался как идеальное творение природы. Но природа не имела к этому никакого отношения.

Дверь лаборатории мягко закрылась за его спиной.

Аня сидела, сжимая в обеих руках горячий картонный стакан. Кофе обжигал ладони, возвращая ее в реальность.

*"C27-A,"* — пронеслось у нее в голове.

Слезы, которые она сдерживала все утро, все-таки обступили глаза, делая экран монитора размытым пятном. Она стиснула зубы, заставляя себя дышать ровно.

*"Господи... что они с тобой сделали?"*

Ровно без десяти три Алексей снова появился в дверях лаборатории.

Аня была готова. Она смыла следы утренней слабости в туалетной комнате, выпила остатки остывшего кофе и переложила нужные распечатки в плотную синюю папку. Теперь она снова была Анной Дмитриевной Соколовой — ведущим специалистом, кандидатом наук, бульдозером в белом халате.

Они шли по коридору Корпуса А вместе с Мариной Сергеевной. Наставница шла чуть впереди, Алексей — на полшага позади Ани, как тень.

Конференц-зал на третьем этаже административного корпуса разительно отличался от аскетичных лабораторий. Здесь пахло дорогой кожей, полированным деревом и большими деньгами. Огромный овальный стол, эргономичные кресла, панорамные окна с видом на заснеженный лес.

В зале уже собралось около двадцати человек. Руководители направлений, ведущие генетики, биохимики, нейрофизиологи. Те самые «пятьдесят умов», только их элитная часть.

Харитонов вошел ровно в три ноль-ноль. Как всегда — обаятельный, энергичный, в своем простом темном свитере, который парадоксальным образом делал его похожим на патриарха среди паствы. Слева от него бесшумной тенью следовал Жуков с планшетом, справа — Элина Галиева с безупречной укладкой.

— Коллеги, добрый день. Присаживайтесь, — Харитонов занял место во главе стола. — Не будем тратить время на прелюдии. У нас на повестке утверждение протоколов для новой серии. Серии Е.

По залу пронесся легкий шепоток. Аня открыла свою папку и достала ручку.

Харитонов вывел на огромный настенный экран первый слайд.

— Вы все ознакомились с предварительными данными. Мы совершили беспрецедентный скачок в лечении нейродегенеративных патологий на базе профилей серии Д. Но мы уперлись в барьер. Биологический барьер пропускной способности нейронов.

Аня почувствовала, как ручка в ее руке дрогнула. «Барьер пропускной способности нейронов». Он говорил о Денисе. Об объекте C27-F. О парне, который сейчас медленно сходил с ума в Корпусе А, потому что его нейроны сгорали от переизбытка стимуляции.

Харитонов говорил об этом так спокойно, словно речь шла о перегреве компьютерного процессора.

— Наша задача в серии Е, — продолжил директор, обводя собравшихся мягким, но властным взглядом, — найти механизм охлаждения. Как усилить нейропластичность, не вызывая критической перегрузки центральной нервной системы?

Аня посмотрела на Алексея. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, лицом к залу. Идеальная осанка, каменное лицо. Он слушал, как обсуждают способы «модернизации» человеческого тела, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Как он мог это выносить? Как мог стоять здесь, зная, что они говорят о таких, как он? О таких, как Денис и Костя?

— Анна Дмитриевна, — вдруг раздался голос Харитонова.

Аня вздрогнула и перевела взгляд на директора. Весь стол смотрел на нее.

— Ваша работа с серией Д была блестящей, — Харитонов улыбнулся ей своей фирменной, теплой улыбкой. — Четырнадцать поправок, которые сэкономили нам месяцы работы. Я хочу услышать ваши мысли. Как нам решить проблему выгорания синапсов при форсированном нейрогенезе?

В зале повисла тишина. Это был экзамен. Харитонов бросил ее в глубокую воду прямо на глазах у всех руководителей отделов.

Аня опустила взгляд на свои записи. Она знала ответ. Как генетик, она видела решение еще вчера, анализируя структуру данных C27-F. Нужно было замедлить метаболизм клеток глиальной ткани, чтобы они успевали очищать нейроны от токсичных продуктов распада. Это спасло бы Денису жизнь.