Запретный эксперимент

Но если она сейчас произнесет это вслух... она официально станет соучастницей. Она собственными руками усовершенствует механизм CASCADE. Она даст Харитонову ключ к созданию следующего монстра. К созданию идеального, безупречного солдата, который уже не сломается.

Она подняла глаза. Напротив нее сидела Элина Галиева, внимательно наблюдая за каждым ее жестом. Справа — Марина, ее лицо было бледным, как бумага.

Аня посмотрела на Алексея. Он стоял у двери, все такой же неподвижный. Но сейчас, в эту долю секунды, их взгляды встретились. В его темных глазах не было приказа. Не было просьбы. Там было только одно: знание того, что он уже обречен, и желание, чтобы она не стала такой же.

— Я... — Аня прочистила горло. Голос прозвучал сухо и профессионально. — Я считаю, что мы упираемся в фундаментальный физиологический предел. Усиление нейропластичности неизбежно приведет к ускоренному апоптозу. Метаболизм глиальных клеток не рассчитан на такую нагрузку.

— Ваше предложение? — Харитонов чуть прищурился, подавшись вперед.

— Откатить протокол стимуляции на пятнадцать процентов назад, — ровно ответила Аня, глядя директору в глаза. — Снизить скорость регенерации. Мы потеряем в эффективности, но сохраним стабильность системы. Биологию нельзя принуждать. С ней можно только договариваться. Иначе она разрушит саму себя.

Харитонов замолчал. Его добродушная улыбка медленно, миллиметр за миллиметром, исчезла с лица. На несколько секунд в конференц-зале стало так тихо, что было слышно, как гудит вентиляция.

Директор «Велеса» смотрел на Аню не моргая. В этот момент она увидела перед собой не гениального ученого. Она увидела фанатика, которому только что предложили отказаться от его бога.

— Мы здесь не для того, чтобы договариваться с биологией, Анна Дмитриевна, — произнес Харитонов тихо, но его голос эхом разнесся по залу. — И не для того, чтобы отступать перед барьерами. Мы здесь для того, чтобы эти барьеры ломать.

Он перевел взгляд на остальных.

— Спасибо за ваше мнение. Мы продолжим форсированный протокол. Биохимии — подготовить варианты ингибиторов распада. Совещание окончено.

Стулья заскрипели, люди начали подниматься. Аня молча собирала свои бумаги. Руки дрожали, но она заставила себя делать это медленно.

Она не дала ему ответ. Она саботировала собственную гениальность, чтобы не стать частью его кровавого конструктора.

Когда она выходила из зала, Алексей открыл перед ней дверь. Аня прошла мимо него, чувствуя исходящий от него жар.

*"Вы не получите меня, Виктор Леонидович,"— подумала она, шагая по коридору к лаборатории. — *"Я вытащу их всех. Теперь я знаю, как выглядит ваше 'совершенство'. И я уничтожу ваш каскад."*

Она чувствовала на себе взгляд Харитонова, оставшегося в зале, и знала: тихая война закончилась. Теперь началась открытая игра на выживание.

Глава 14 Вопросы

ГЛАВА 14. ВОПРОСЫ

После совещания у Харитонова Аня перестала спать по ночам.

Не потому что боялась — хотя боялась, конечно, до холодных ладоней и сухого рта. А потому что ее мозг, перегруженный информацией с флешки Марины, отказывался выключаться. Он работал как лабораторный компьютер, обрабатывающий бесконечный массив данных: формулы, протоколы, побочные эффекты, лица. Алексей. Денис. Костя Никонов. C27-A, C27-D, C27-F. Семьдесят два часа. Отбраковка. Утилизация.

Днем она держалась. Работала с серией Д, верифицировала профили, сверяла данные. Но параллельно, в тайной части своего сознания, она вела другую работу. Системную. Аккуратную. Опасную.

Она начала задавать вопросы.

Не в лоб — она уже поняла, что в «Велесе» прямые вопросы вызывают не ответы, а подозрения. Она действовала иначе: вбрасывала невинные замечания в разговоры, наблюдала за реакцией и фиксировала результат. Как ученый ставит серию микроэкспериментов — каждый по отдельности ничего не значит, но вместе они рисуют карту.

Первым был Денис.

Они столкнулись в коридоре у кабинета медицинской службы. Денис выходил оттуда, застегивая рукав рубашки. Аня заметила: на сгибе его локтя тоже был свежий пластырь. Точно такой же, как у Алексея.

— Медосмотр? — спросила она как бы между прочим.

Денис дернулся, словно его ткнули иголкой.

— Да. Плановый. Тут каждый месяц кровь берут, анализы, давление. Строго все.

Они пошли вместе к столовой. Аня выдержала паузу — тридцать шагов молчания, — а потом сказала:

— Тебе не кажется, что медосмотры здесь слишком частые? У меня в НИИ мы проходили диспансеризацию раз в год, и то половина коллег от нее отлынивала.

Денис нервно хохотнул.

— Это же научный центр, Ань. Тут все строго. Биобезопасность, протоколы, все дела. Мы же работаем с генетическим материалом. Мало ли что подцепишь.

— Но у тебя кровь берут каждую неделю. Я видела.

Денис остановился посреди коридора. Его улыбка исчезла так резко, будто кто-то выдернул штекер из розетки.

— Соколова, — он понизил голос почти до шепота. — Я тебя очень прошу. Не начинай. У меня просто расширенный медицинский протокол. Некоторым сотрудникам он назначается из-за специфики работы. Это нормально.

— Какая специфика, Денис?

— Та, о которой я не хочу разговаривать в коридоре. И вообще не хочу разговаривать. — Он провел ладонью по лицу, размазывая испарину. — Пожалуйста, Ань. Просто... не лезь. Не надо.

Он развернулся и почти бегом скрылся за поворотом. Аня стояла одна посреди пустого коридора и слушала, как его торопливые шаги затихают в глубине здания.

«Расширенный медицинский протокол». Еще одна красивая обертка для уродливой правды.

С Масловым и Игорем Аня попробовала зайти с другой стороны.

В обеденный перерыв, когда они втроем сидели в столовой, она невинно спросила:

— А кто-нибудь из вас знает, что конкретно изучают в Корпусе В? Я видела, что некоторые наши коллеги туда ходят регулярно. Там ведь, по официальной версии, хранилище образцов?

Маслов пожал плечами, прожевывая котлету.

— Хранилище и есть. Криобанк, коллекция тканей, архив биоматериалов. Я там был один раз, еще в первый год. Холодно, темно, скучно. Полки от пола до потолка.

— А на верхних этажах? Там окна горят по ночам.

— Серверная, наверное, — Игорь отхлебнул из своего термоса с имбирным чаем. — Или автоматика климат-контроля. Криохранилище требует постоянного обслуживания. Что тебя беспокоит, Соколова?

— Ничего, — Аня улыбнулась. — Просто любопытно. Я ведь ни разу там не была.

— И не надо, — неожиданно серьезно сказал Маслов. — Там минус восемьдесят в основном блоке. Без спецкостюма околеешь за десять минут. Харитонов правильно делает, что не пускает туда научный состав без необходимости.

Игорь кивнул, соглашаясь, и вернулся к еде.

Аня отметила про себя: Маслов не врал. Он действительно верил в то, что говорил. Для него Корпус В был скучным хранилищем. Он работал здесь три года и ни разу не усомнился в официальной версии.

Это значило одно из двух: либо он был идеальным актером, либо — что гораздо страшнее — система Харитонова работала настолько безупречно, что даже умнейшие люди страны не видели того, что творилось у них под носом.

К Наташе Аня подошла после обеда, когда та стояла у кофейного автомата.

— Наташ, можно странный вопрос?

Фролова покосилась на нее с привычной настороженностью.

— Смотря какой.

— Ты помнишь, чтобы кто-нибудь из сотрудников серьезно болел? За все время, что ты здесь работаешь?

Наташа нажала кнопку на автомате. Стаканчик начал наполняться.

— Болел? — она нахмурилась. — Простуды бывают, конечно. Иванов из биохимии прошлой зимой две недели провалялся с гриппом. А что?

— Нет, я имею в виду — серьезно. Чтобы кого-то госпитализировали. Или чтобы кто-то... ну, внезапно ухудшился.

Наташа забрала стаканчик и посмотрела на Аню долгим, внимательным взглядом.

— Соколова, ты опять ищешь то, чего нет?

— Просто спрашиваю.

— Нет. Серьезно никто не болел. Здесь отличная медицина, отличное питание, отличный воздух. — Наташа сделала глоток и добавила тише: — И отличная система отсева. Те, кто не тянут, просто уезжают. Быстро и тихо. Ты заметила, что тут никто не устраивает проводов?

Она развернулась и ушла, оставив Аню стоять у автомата.

«Те, кто не тянут, просто уезжают». Наташа знала больше, чем показывала. Но в отличие от Дениса, она не боялась — она смирилась. Приняла правила игры и решила не заглядывать за кулисы. Это был ее способ выживания.

С Мариной было хуже всего.

Наставница избегала Аню с того самого вечера, когда передала ей флешку. Она больше не подходила к ее столу с рабочими вопросами — присылала их через внутреннюю почту. Она больше не ходила в бассейн по субботам. Она обедала одна, в дальнем углу столовой, уткнувшись в планшет.

Аня попыталась подойти к ней в среду. Марина стояла у окна в коридоре, держа чашку чая обеими руками. Когда она услышала шаги Ани, ее плечи мгновенно окаменели.

— Марина Сергеевна, — Аня остановилась рядом. — Мне нужно обсудить с вами данные по...

— Отправьте запрос через систему, Анна Дмитриевна, — Марина не повернула головы. Ее голос был ровным, но Аня видела: пальцы, сжимающие чашку, побелели в суставах. — У меня сейчас плотный график.

— Марина Сергеевна...

— Через систему, — повторила Марина и ушла, даже не допив чай.

Аня стояла у окна и смотрела ей вслед. Марина боялась. Не просто нервничала — боялась по-настоящему. Она отдала Ане флешку как акт отчаяния и теперь жалела об этом. Или не жалела, но понимала, что каждая секунда рядом с Аней увеличивает риск. Если Лосев заметит, что Крылова избегает Соколову — это одно. Если заметит, что они тайно общаются — совсем другое.

Аня решила не давить. Марина сделала свой выбор. Теперь очередь была за ней.

Сеанс с Элиной Галиевой был назначен на четверг, на четыре часа дня.

Аня пришла ровно вовремя, села в кресло и сложила руки на коленях. Идеальная поза. Идеальное лицо.

— Анна Дмитриевна, — Элина улыбнулась. Сегодня на ней было темно-бордовое платье, и в ушах поблескивали серьги с гранатом. Выглядела она безупречно. — Как ваше самочувствие?

— Хорошо. Спасибо.

— Бессонница прошла?

— Почти. Стала пить ромашку на ночь. Денис посоветовал.

— Денис Савельев? — Элина сделала пометку в блокноте. — Вы часто общаетесь?

— В столовой. За обедом. Как и все.

— Понятно. — Еще одна пометка. — А с куратором? С Алексеем Романовичем? У вас по-прежнему... рабочий контакт?

Аня почувствовала, как в груди натянулась тонкая леска.

— По-прежнему, — ответила она ровно.

— Мне показалось, — Элина откинулась в кресле, — что в последнее время вы проводите довольно много времени вместе. За пределами рабочих часов.

— Он помогал мне с доступом к научной литературе. Это была разовая задача.

— Разовая, — повторила Элина без интонации. Записала что-то в блокнот. — Вам не кажется, Анна Дмитриевна, что вы слишком полагаетесь на куратора? Это может создать ложное чувство безопасности.

Аня выдержала паузу, глядя на то, как ручка Элины замерла над бумагой. Пришло время для ее собственного вопроса.

— Наверное, вы правы, — мягко согласилась Аня. — Здесь легко потерять ориентиры. Знаете, Элина Рашидовна, я хотела спросить вас... не как психолога, а как человека, который здесь давно.

Элина чуть прищурилась, и Аня физически почувствовала, как внимание женщины сфокусировалось на ней, словно луч лазера.

— Я слушаю, — кивнула Галиева.

— Были ли случаи, что сотрудники центра болели чем-то серьезным? — Аня постаралась, чтобы ее голос звучал максимально естественно, с легкой ноткой обывательского беспокойства. — Я имею в виду — по-настоящему серьезным. Не простуда, не переутомление. Просто я заметила, что некоторые коллеги выглядят... не совсем здоровыми. Тот же Денис Савельев.

Элина перестала писать. Она медленно подняла глаза, и Аня увидела в них то самое «хищное» выражение, которое скрывалось за маской профессионализма.

— Почему вы спрашиваете? — спросила Элина. Тон был ровным, но в нем прорезался холод.

— Просто интересно. Когда работаешь в месте с таким уровнем изоляции, невольно начинаешь присматриваться к окружающим. Хотелось убедиться, что здесь нет каких-то... специфических рисков для здоровья, о которых не пишут в контрактах.

Элина молчала три секунды. Аня видела, как в мозгу психолога проворачиваются шестеренки, анализируя этот запрос.

— Вы очень наблюдательны, Анна, — наконец улыбнулась Элина, но улыбка не затронула ее глаз. — Но, как я уже говорила, замкнутое пространство иногда заставляет нас преувеличивать проблемы. Усталость — нормальная реакция организма на высокую интеллектуальную нагрузку. Денис Савельев — талантливый мальчик, но он склонен к ипохондрии.

Элина сделала жирную пометку в блокноте.

— Если вам покажется, что кто-то из коллег ведет себя странно, лучше сразу сообщать мне. Это поможет нам вовремя оказать помощь. Не берите на себя лишнюю ответственность, Анна Дмитриевна. Ваша задача — наука. А о здоровье сотрудников позаботимся мы.

Аня встала, поблагодарила и вышла. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Элина записывала каждое слово. Каждый ее вопрос — «были ли случаи», «почему часто берут кровь», «почему Корпус В светится по ночам» — ложился в досье, которое Галиева вела на нее по приказу Харитонова. Или по собственной инициативе — что было еще страшнее.

Вечером, около девяти, Аня сидела в своей комнате и перечитывала рабочие записи. Точнее, делала вид, что перечитывала. На самом деле она обдумывала, куда перепрятать флешку и планшет. Вентиляционная решетка в ванной — ненадежно.

В дверь постучали.

Стук был другим. Не тот размеренный, уверенный ритм, которым Алексей обычно объявлял о своем присутствии. Два коротких, быстрых удара. Как будто он не хотел, чтобы звук разносился по коридору.

Аня открыла.

Алексей стоял на пороге. Без куртки, в одной водолазке, руки в карманах. Его лицо было напряженным, скулы заострились, между бровями залегла вертикальная складка, которую Аня раньше не видела. Он был не в режиме «куратор». Он был в режиме «тревога».

— Можно войти? — спросил он тихо.

— Конечно.

Он вошел, быстрым взглядом окинул комнату — привычка, от которой невозможно избавиться, — и закрыл за собой дверь. Не сел. Встал у окна, отведя штору в сторону, словно проверяя, нет ли кого на дорожке внизу.

— Аня, мне нужно спросить тебя кое о чем, — сказал он, не оборачиваясь. — И мне нужен честный ответ.

— Спрашивай.

— Крылова передавала тебе что-нибудь?

Вопрос упал в тишину комнаты, как камень в стоячую воду.

У Ани остановилось сердце. Одна секунда — может, полторы — пока ее мозг просчитывал варианты. Он знает? Ему сказал Лосев? Или он догадался сам? Если она скажет правду, он будет обязан доложить. Если соврет и он поймет, что она врет, — это конец доверия между ними.

— Нет, — ответила она мгновенно, без колебания, без паузы. — А что?

Алексей повернулся от окна и посмотрел на нее. Его темные глаза медленно скользили по ее лицу — от лба к подбородку, от глаз к губам. Он искал ложь. Она это видела. Он читал ее, как читают рукопись, в которой подозревают подделку.

Аня выдержала этот взгляд. Она не моргнула. Не отвела глаз. Не сглотнула.

Впервые за все время их знакомства она врала ему в лицо. И ложь была безупречной, потому что за ней стояла не трусость, а решимость. Она врала, чтобы защитить его. Потому что если он узнает, что она видела его медкарту, — он либо сломается, либо отстранится навсегда. И тогда она потеряет единственного человека, который стоял между ней и машиной Харитонова.

— Лосев проверяет Крылову, — сказал Алексей после долгой паузы. В его голосе не было обвинения, но и облегчения тоже не было. — Она ведет себя нервно. Он думает, что она может попытаться передать кому-то закрытую информацию.

— Мне она ничего не передавала.

— Хорошо. — Он помолчал. — Но если кто-то — кто угодно — будет давать тебе любые материалы не через официальные каналы, скажи мне. Сразу. Это важно, Аня.

— Конечно, — ответила она. — Скажу.

Он кивнул. Но не ушел. Продолжал стоять у окна, глядя на нее, и Аня видела, что за его обычной маской происходит борьба. Он хотел ей верить. Отчаянно хотел. И одновременно — знал, что не должен.

— Есть еще кое-что, — сказал он наконец. — Лосев проводит обыски жилых помещений. Каждый вторник, пока все на работе. Официально — «проверка противопожарной безопасности». Неофициально — ищет все, чего не должно быть. Личные ноутбуки, флешки, записи.

— У меня ничего такого нет, — сказала Аня.

— Я знаю, — ответил Алексей. — Просто... будь осторожна. Если у тебя есть что-то, чего здесь быть не должно, — избавься. Или спрячь так, чтобы даже я не нашел.

Он произнес последнюю фразу тише обычного, почти на грани слышимости. Аня услышала в ней то, что он не мог сказать прямо. Он предупреждал ее. Зная, что нарушает протокол. Зная, что ставит под удар себя.

— Алексей, — она сделала шаг к нему. — Почему ты мне это говоришь?

Он долго смотрел на нее. Потом произнес с усилием, словно выталкивая слова:

— Потому что ты единственный человек в этом месте, которого мне хочется защитить.

Тишина. Гудение вентиляции. Снег за окном.

— Спокойной ночи, Аня, — сказал он и вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Выйдя из комнаты триста двенадцать, Алексей не пошел к себе. Он поднялся на этаж выше и вышел на открытую пожарную лестницу, которая служила курилочной для охраны. Сейчас здесь было пусто и обжигающе холодно.

Он достал из кармана куртки зажигалку, щелкнул крышкой. Металлический звук потонул в завывании ветра. Огонек на секунду осветил его резкие, уставшие черты, прежде чем порыв снега задул пламя. Алексей не курил, но эта зажигалка осталась у него еще с тех, прошлых времен, как механическая привычка занимать руки.

Она солгала ему.

Он знал это абсолютно точно. Не потому, что обладал навыками допроса, и не потому, что Элина Галиева учила кураторов считывать микромимику. Он знал это благодаря CASCADE.

Когда он стоял в ее комнате и задал вопрос про Марину Крылову, Аня ответила «нет» слишком быстро. Но дело было не в скорости. Дело было в телеметрии, которую его обостренные чувства считывали автоматически. В момент ответа ее пульс подскочил до ста десяти ударов, а зрачки на долю секунды сузились, прежде чем снова расшириться. Температура кожи лица повысилась — приток крови от выброса адреналина.

Она солгала, выдержав его взгляд так безупречно, что любой полиграфолог Лосева поверил бы ей. Но биология не умеет врать.

Алексей сжал зажигалку в кулаке так крепко, что металл врезался в кожу.

Крылова передала ей данные. Аня спрятала их. И теперь она пытается вести свою собственную игру против системы, которая перемалывала таких, как она, на завтрак.

Он должен был вернуться в кабинет Лосева, положить на стол рапорт и сказать: «Соколова лжет. Обыскивайте комнату сегодня, не ждите вторника». Это был его долг. За это ему каждое утро вливали в вены жизнь. За это он получил право ходить своими ногами, а не гнить в инвалидном кресле.

Но когда он смотрел в ее серо-зеленые глаза, в которых не было ни капли страха, а была только отчаянная решимость защитить свою тайну... он понял, что не сделает этого.

Впервые за три года он осознанно предал «Велес».

— Ты идешь вслепую по минному полю, Аня, — прошептал он в ледяную темноту. — И тянешь меня за собой.

Он убрал зажигалку и пошел обратно в тепло коридора. Ему нужно было перестроить алгоритмы службы безопасности на серверах Лосева так, чтобы вторничный обыск в комнате Соколовой прошел по формальному сценарию, без использования магнитных сканеров. Это было сложно, это требовало обхода четырех уровней защиты, и если Лосев заметит следы вмешательства — Зимин окажется в подвале Корпуса В еще до рассвета.

Но у Алексея больше не было выбора. Защищая ее ложь, он сам становился преступником в глазах системы, которой служил. И, как ни странно, от этой мысли ему впервые за три года стало дышаться чуть легче.

Аня стояла посреди комнаты и не двигалась целую минуту.

Потом действовала быстро.

Достала планшет и флешку из вентиляционной решетки в ванной. Завернула в пакет. Положила в сумку.

Утром, придя в лабораторию первой, она прошла к дальнему стеллажу, где стояло списанное оборудование. Старый оптический микроскоп — громоздкий, пыльный, с треснувшим окуляром. Им не пользовались как минимум пять лет. Аня аккуратно сняла заднюю крышку корпуса. Внутри было достаточно места. Она уложила флешку и планшет между запыленными линзами и зеркалами, закрепила скотчем, чтобы не болтались, и прикрутила крышку обратно.

Отошла на шаг. Посмотрела. Микроскоп стоял на полке как стоял — мертвый прибор среди мертвых приборов. Никому в голову не придет его разбирать.

Аня вернулась к своему столу, села, включила монитор и открыла файл серии Д.

Руки дрожали. Она спрятала их под стол, сжав в кулаки.

Она только что солгала человеку, который рисковал собой, чтобы ее предупредить. Солгала, глядя ему в глаза, без запинки, без колебания.

Правило первое: не привязывайся. Она его нарушила.

Теперь она нарушила правило второе: не задавай вопросы, на которые не готова получить ответ. Всю эту неделю она методично дергала за ниточки — Дениса, Маслова, Наташу, Элину. Она спрашивала, провоцировала, искала трещины в фундаменте «Велеса». И она нашла их. Но вместе с ответами пришло понимание того, насколько все плохо.

Но у нее не было выбора. Флешка Марины — единственное доказательство того, что CASCADE существует. Единственный ключ к формуле стабилизатора, который может освободить Алексея и Дениса. Если она отдаст ее Зимину, он передаст ее Лосеву. Не потому что хочет, а потому что обязан. Потому что он — собственность Харитонова, привязанная к поводку из семидесяти двух часов.

Аня смотрела на экран монитора, но видела только лицо Алексея. «Ты единственный человек в этом месте, которого мне хочется защитить».

И она врала ему, чтобы его спасти.

Это было больнее всего.

Глава 15 Марина исчезает

ГЛАВА 15. МАРИНА ИСЧЕЗАЕТ

Утро понедельника началось с пустого стула.

Аня пришла в лабораторию в восемь десять — чуть позже обычного, потому что плохо спала и долго стояла под душем, пытаясь горячей водой выбить из тела ощущение постоянного холода, которое поселилось в ней с того вечера, когда она прочитала файлы с флешки.

Она толкнула дверь, вошла, повесила куртку на крючок, надела халат. Привычные движения, привычный ритуал. Маслов уже сидел за своим столом, Игорь что-то помешивал в термосе, Наташа грызла колпачок ручки, уставившись в монитор. Лена, как всегда, материализовалась из ниоткуда.

Аня посмотрела в дальний угол лаборатории — туда, где стоял стол Марины Сергеевны.

Стол был пуст.

Не просто пуст — как бывает, когда человек вышел за кофе или ушел на совещание. Пуст абсолютно. Чисто. Монитор выключен. Клавиатура сдвинута к краю. Личная кружка с логотипом МГУ, которая стояла на углу стола семь лет, — исчезла. Фотография в маленькой рамке, которую Аня видела мельком, — исчезла. Папка с протоколами, которую Марина носила с собой как талисман, — исчезла.

Стол выглядел так, будто за ним никогда никто не сидел.

Аня замерла. Она стояла посреди лаборатории с халатом, застегнутым на одну пуговицу, и смотрела на этот мертвый, стерильный стол, и чувствовала, как внутри нее что-то медленно проворачивается — тяжелое, холодное, похожее на жернов.

— Где Марина Сергеевна? — спросила она, обращаясь ко всем сразу.

Маслов поднял голову от экрана. Его лицо было спокойным, даже немного равнодушным.

— Перевели в другой проект, — сказал он. — Внутренняя ротация. Светлана Игоревна утром объявила.

— Перевели? Куда?

— Не уточняли. Какой-то филиал. Крылова давно хотела сменить направление, это не секрет.

Аня повернулась к Наташе. Та пожала плечами, не отрываясь от монитора.

— Обычное дело. Люди приходят, люди уходят. Мы тут не навечно.

— Она давно хотела уехать, — добавил Игорь из-за своего термоса. — Говорила мне как-то, что скучает по нормальной жизни. По городу, по магазинам, по людям. Тут не все выдерживают.

Три ответа. Три версии. «Перевели», «хотела уехать», «обычное дело». Три заученные фразы, произнесенные с одинаковой интонацией — ровной, безэмоциональной, как запись автоответчика.

Аня стояла и смотрела на них. Маслов. Игорь. Наташа. Умные, образованные люди. Ученые. Они сидели в трех метрах от стола, за которым семь лет работала их коллега, и ни у одного из них не дрогнул голос. Ни один не спросил: «Странно, правда? Без предупреждения? Без прощания?»