Запретный эксперимент

Потому что они уже видели это раньше. Костя Никонов. И до него — другие. Люди исчезали из «Велеса» тихо, как капли воды с горячей сковородки. И каждый раз оставшиеся произносили одни и те же слова: «Перевели. Уехала. Обычное дело».

Они не врали. Они просто перестали задавать вопросы. Это было страшнее лжи.

Аня молча застегнула халат, села за свой стол и включила монитор. Руки не дрожали. Она не позволила им дрожать.

В десять часов она перехватила Алексея в коридоре.

Он шел от административного крыла, быстрым, собранным шагом, с планшетом в руке. Увидел ее — и на долю секунды его шаг сбился. Это было почти незаметно, но Аня уже научилась ловить такие мгновения.

— Алексей, — она встала перед ним, загородив проход. — Где Марина?

Он остановился. Посмотрел на неесверху вниз. Лицо — каменное, непроницаемое.

— Она покинула центр, — сказал он. — Личные обстоятельства.

— Без предупреждения? Без прощания? Она работала здесь семь лет, Алексей. Семь лет. И ушла за одну ночь, не сказав никому ни слова?

— Так бывает. Люди принимают решения...

— Я знаю этот текст наизусть, Алексей, — оборвала его Аня. Голос дрожал, но она не могла остановиться. — «Администрация не обязана отчитываться. Личные обстоятельства. Обычное дело». Ты говоришь мне ровно то же самое, что сказал про Костю. Слово в слово. Как записанное на пленку.

— Потому что это правда.

— Это не правда, и ты это знаешь! — Она сделала шаг вперед, входя в его личное пространство, сокращая дистанцию до того самого предела, за которым заканчивается работа. — Леша, посмотри на меня. Просто посмотри.

Он вздрогнул. Имя, произнесенное ею так тихо и так... по-свойски, ударило его сильнее, чем если бы она дала ему пощечину. Каменная маска на его лице не просто треснула — она на мгновение осыпалась, обнажая то, что он так тщательно прятал под слоями приказов и протоколов.

— Пожалуйста, не ври мне, — прошептала Аня, и в ее глазах, устремленных на него, была такая отчаянная надежда, что у него перехватило дыхание. — Скажи мне, что она жива. Просто скажи, что она не...

Она не смогла договорить слово «умерла».

Алексей смотрел на нее, и его темные глаза в тусклом свете коридора казались черными дырами. Аня видела, как пульсирует вена на его шее. Быстро. Слишком быстро.

— Она еще жива... Аня, есть вопросы, — сказал Алексей тихо, почти на грани слышимости, — ответы на которые убивают. В буквальном смысле. Пойди в лабораторию, работай. Пожалуйста.

В его «пожалуйста» было столько скрытой мольбы, что Аня физически почувствовала его боль. Он не защищал Харитонова. Он защищал её. От самого себя и от того, что он знал.

Она смотрела на него еще несколько секунд. Потом развернулась и ушла, хлопнув дверью лаборатории так, что Маслов подпрыгнул на стуле.

Он смотрел ей вслед, пока дверь лаборатории не захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. В ушах до сих пор звенело это короткое, мягкое «Леша».

Никто не называл его так три года. Для Харитонова он был «Алексеем», для Лосева — «Зиминым», для врачей в Корпусе В — «объектом». Это имя, произнесенное ее голосом, вернуло его в мир живых так резко, что стало больно дышать.

Он развернулся и пошел в сторону административного корпуса, но его движения больше не были идеальными. В колене отозвалась старая, фантомная боль, которой не должно было быть — CASCADE блокировал такие сигналы, но сейчас система давала сбой.

Марина Крылова.

Он лично видел отчет службы безопасности сегодня в семь утра. Марина не «покинула территорию». Ее взяли на выходе из жилого корпуса вчера в 22:15. Лосев заподозрил утечку данных неделю назад, когда она начала избегать камер. Ее «сняли с пробега» — так это называл начальник безопасности.

Алексей знал, где она сейчас. В блоке изоляции под Корпусом В. Там же, где Костя Никонов. Там, откуда не возвращаются, потому что «отбракованный» персонал — это самая опасная улика.

Ему хотелось вернуться в лабораторию, схватить Аню за плечи и трясти до тех пор, пока она не поймет: каждое ее слово, каждое «Леша», каждый вопрос про Марину — это гвоздь в ее собственный гроб. Лосев не просто следит за ней. Он ждет повода. Харитонов играет с ней, как кот с мышью, но Лосев... Лосев хочет просто прихлопнуть ее, чтобы не мешала.

Алексей остановился у окна и посмотрел на свои руки. Они были спокойны. Идеальная моторика. Но внутри него всё кричало.

«Остановись, Аня. Пожалуйста, остановись».

Он знал, что сегодня вечером ему придется писать новый отчет. И он снова соврет. Он будет врать до тех пор, пока это помогает ей оставаться на плаву. Даже если в конце этого пути Лосев пустит пулю ему в затылок за предательство.

Потому что после этого «Леша» он впервые за три года почувствовал, что у него всё еще есть имя. И значит, он всё еще человек. Хотя бы наполовину. Хотя бы для нее.

До обеда она не могла работать.

Сидела за монитором, открывала файлы, закрывала, снова открывала. Буквы расплывались перед глазами. В голове крутилось одно: Марина. Марина, которая стояла в слепой зоне камеры и совала ей в руки черную флешку дрожащими руками. Марина, которая шептала: «Ты заслуживаешь знать». Марина, которая потом избегала ее, обедала одна и не смотрела в глаза.

И теперь — пустой стол, чистый, как хирургический поднос.

После обеда Аня не выдержала. Она должна была проверить.

Она поднялась на третий этаж жилого корпуса — туда, где располагались апартаменты старших сотрудников. Нашла дверь четыреста семь — комнату Марины. Аня знала номер, потому что однажды заходила к наставнице за книгой.

Дверь была опечатана. Поверх замка — бумажная полоса с печатью службы безопасности и подписью Лосева.

Аня стояла перед этой полосой и чувствовала, как в горле растет тугой, колючий ком. Опечатанная дверь. Не «уехала». Не «перевели». Опечатали.

Она спустилась на первый этаж, в кадровую службу. Маленький кабинет, стол, за которым сидела немолодая женщина в синем бейдже.

— Добрый день, мне нужна информация о Крыловой Марине Сергеевне. Она работала в моей лаборатории и...

— Информация о перемещениях сотрудников конфиденциальна, — женщина даже не подняла глаз от монитора. — Обратитесь к вашему куратору или в административный отдел.

— Я обращалась к куратору. Он сказал «личные обстоятельства». Мне нужны подробности. Когда она уехала? Куда?

— Конфиденциально, — повторила женщина тем же тоном, каким, наверное, произносила это слово десятки раз до этого. — Желаете оставить запрос в письменном виде?

— Да, нет. Спасибо.

Аня вышла из кадровой и остановилась в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене. Конфиденциально. Опечатано. Обычное дело.

Оставался последний шанс. Она пошла к проходной.

КПП располагался у главных ворот, в отдельном здании с толстыми стенами и тонированными стеклами. Охранник за стойкой — молодой парень в серой форме, из тех, кто еще не научился смотреть сквозь людей.

— Добрый день. Я ведущий специалист Соколова. Мне нужно уточнить: Крылова Марина Сергеевна — когда она покинула территорию?

Охранник посмотрел в монитор. Пощелкал мышкой.

— Крылова М.С. Покинула территорию центра вчера, в двадцать два ноль-ноль. Служебный транспорт до станции.

Двадцать два ноль-ноль. Десять вечера воскресенья.

Аня поблагодарила и вышла на морозный воздух. Она стояла перед зданием КПП и слушала, как ветер гонит поземку по бетонной площадке. Двадцать два ноль-ноль. Десять вечера.

Вчера, в воскресенье, в двадцать один сорок — в девять сорок вечера — Аня шла по коридору жилого корпуса на третьем этаже. Она возвращалась из бассейна, волосы были еще влажные. И в конце коридора, у двери четыреста семь, она видела Марину Сергеевну. Та стояла, прислонившись к стене рядом со своей дверью, с закрытыми глазами. Как будто собиралась с силами, чтобы войти. Они не разговаривали — Марина избегала ее уже несколько недель, — но Аня ее видела. Отчетливо. В девять сорок вечера.

А в десять ноль-ноль, по данным проходной, Марина Сергеевна Крылова уже «покинула территорию».

Двадцать минут. Чтобы собрать вещи — семь лет жизни в одном месте, — выйти из корпуса, дойти до КПП и сесть в машину. Двадцать минут.

Это было невозможно. Физически, логически, по-человечески — невозможно.

Марина никуда не уезжала.

Остаток дня Аня провела в состоянии глухого, ледяного ужаса.

Она сидела в лаборатории, двигала мышкой по экрану, делала вид, что работает. Маслов пару раз обращался к ней с вопросами, и она отвечала — внятно, по делу, даже с какими-то профессиональными комментариями. Но внутри нее все замерзло. Как будто кто-то открыл окно в минус тридцать, и холод хлынул внутрь, заморозив все чувства, все мысли, все реакции.

Марина Крылова — женщина, которая передала ей флешку, которая рисковала ради нее всем, которая сказала «ты заслуживаешь знать» дрожащим голосом в слепой зоне камеры — эта женщина исчезла. Как Костя Никонов. Тихо, бесшумно, без следов.

И Аня знала — это была ее вина. Не целиком, не полностью, но частично. Марина нервничала после того, как отдала флешку. Она перестала спать, начала вздрагивать от звуков, избегала камер. Элина заметила. Лосев заметил. И Марину убрали.

*«Не обсуждайте это ни с кем. Ни с коллегами, ни с куратором. Ни с кем. Вы поняли?»*

Аня поняла. Слишком поздно.

Вечером она сидела в своей комнате на кровати, не зажигая свет.

За окном метель. Корпус В светился матовыми окнами. Где-то там, в подвалах, лежал Костя Никонов. А теперь, возможно, и Марина. «Пока еще жива» — так сказал Алексей.

Аня обхватила себя руками и раскачивалась вперед-назад, как делала в детстве, когда было очень страшно. Мама тогда садилась рядом и обнимала ее, и страх отступал. Мамы больше не было. И обнять Аню было некому.

Она думала о Марине. О ее прямой спине и тихом голосе. О том, как она плавала в бассейне — размеренно, без брызг, как человек, для которого это единственная форма свободы. О ее словах: «Здесь все достойные люди. Но не в каждом из тех, кто носит белый халат, все еще остался человек».

Марина знала. Семь лет она жила с этим знанием, работала, молчала, плавала в бассейне по субботам. И когда наконец решилась заговорить — ее уничтожили.

Аня встала и подошла к окну. Прижала ладонь к холодному стеклу.

Марина исчезла. Как Костя. Как, возможно, другие до них. Система «Велеса» работала как часы: кто-то задает лишний вопрос, кто-то нервничает, кто-то ломается — и механизм срабатывает. Тихо, чисто, без следов. «Уехала. Перевели. Обычное дело».

Но Марина оставила ей оружие. Флешка лежала внутри мертвого микроскопа в лаборатории. Данные CASCADE. Формулы. Имена. Доказательства.

Теперь Аня несла ответственность не только за себя. Не только за Алексея и Дениса. Она несла ответственность за Марину. За ее решение, за ее страх, за ее жертву.

— Я не дам им похоронить тебя, — прошептала Аня в темноту. — Я не дам им стереть тебя, как стерли Костю. Я вытащу все это на свет. Чего бы мне это ни стоило.

За окном метель усиливалась, засыпая снегом дорожки, скамейки и бронзового Прометея у входа в Корпус А. Прометей стоял, подняв руку с огнем, и снег ложился на его бронзовые плечи, как белый саван.

Аня отвернулась от окна. Ей нужен был план. Настоящий, продуманный, с расчетом каждого шага. Хватит задавать вопросы. Пришло время искать ответы.

Кирилл Андреевич Лосев ненавидел ученых.

За свою долгую службу он усвоил одно золотое правило: чем выше у человека IQ, тем быстрее он ломается в подвале. Умники слишком много думают. Они начинают просчитывать варианты, воображать худшие сценарии и в итоге сводят себя с ума еще до того, как следователь задаст первый вопрос.

Лосев сидел в своем кабинете на подземном уровне Корпуса А, закинув ноги в тяжелых ботинках на стол. Перед ним светилась стена мониторов.

На экране номер четыре транслировалась картинка из блока изоляции Корпуса В. Уровень минус два. Камера 4-Б.

Марина Крылова сидела на узкой койке, подтянув колени к подбородку. На ней больше не было ее безупречно белого халата — только серая, безликая роба для «временно изолированных». Она не двигалась уже два часа. Просто смотрела в серую бетонную стену.

Она сломалась вчера в 22:30, всего через пятнадцать минут после того, как его люди забрали ее из жилого корпуса. Лосеву даже не пришлось применять спецсредства. Он просто показал ей распечатки ее перемещений. Показал, как она задерживалась в «слепых зонах», как нервно озиралась на камеры.

Она плакала. Говорила, что просто устала, что у нее паранойя, что она хотела уехать. Лосев слушал ее молча. Он знал, что она врет. Не во всем, но в главном. Система зафиксировала, что в пятницу вечером она провела в слепой зоне лаборатории вместе с Соколовой четыре минуты. За четыре минуты можно передать что угодно.

Лосев переключил монитор на другую вкладку. Телеметрия объекта C27-A. Зимин.

Графики пульса и гормонального фона Зимина за сегодняшний день выглядели как кардиограмма инфарктника. Скачок в коридоре, когда он разговаривал с Соколовой. Еще один скачок — когда она вышла из лаборатории.

Зимин врал. Этот генетический мутант, возомнивший себя человеком, играл в защитника.

Лосев с хрустом размял бычью шею. Его бесил Харитонов с его играми в «наблюдение» и «катализаторы». Харитонов смотрел на центр как на чашку Петри, а Лосев был тем, кому приходилось отмывать эту чашку от крови и дерьма, когда эксперимент выходил из-под контроля.

Директор приказал: *«Соколову не трогать. Она нужна мне живой и функциональной»*.

— Как скажете, Виктор Леонидович, — пробормотал Лосев, доставая из ящика стола электронную сигарету. — Не трогать так не трогать.

Но «не трогать» не означало «не искать». Если Крылова передала девчонке флешку или документы, Соколова должна была их где-то спрятать. Лосев не верил в случайности. Он верил в обыски.

Он нажал кнопку на интеркоме.

— Дежурный.

— Слушаю, Кирилл Андреевич.

— Завтра вторник. График «противопожарных проверок» в жилом блоке в силе. Но добавьте к нему лабораторный корпус. Включите магнитные сканеры. Ищите любые неучтенные носители информации. Особое внимание — рабочему месту Анны Соколовой. Переверните там все вверх дном, но найдите мне то, что ей отдала Крылова.

— Принято.

Лосев отключил связь и выпустил облако пара, снова переводя взгляд на монитор с Мариной.

Он собирался выпотрошить секреты Соколовой, а затем посмотреть, как ее «куратор» будет корчиться, пытаясь ее спасти. Охота началась.

Глава 16 В ловушке

ГЛАВА 16. В ЛОВУШКЕ

Понедельник для Ани начался еще ночью.

В два сорок семь она лежала в темноте с открытыми глазами и прокручивала в голове одну и ту же мысль: микроскоп. Старый, списанный, на дальней полке. Четыре винта. Планшет. Скотч. Достаточно ли этого?

Ей казалось, что она слышит, как в тишине апартаментов тикают не настенные часы, а механизм огромного капкана, в который она угодила. Воздух в комнате стал тяжелым, как в склепе. Аня накинула теплый свитер и вышла в застекленную галерею, соединяющую жилой и лабораторный корпуса. Ей нужно было увидеть горизонт, даже если этот горизонт ограничен бетонным забором.

В галерее было холодно. Стекло покрылось изнутри тонким узором инея. Она шла по темному переходу, когда увидела впереди силуэт. Алексей стоял у самого окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Его плечи были опущены, в этой позе не было привычной собранности — только бесконечная, выматывающая усталость.

— Опять бессонница? — спросил он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал глухо, отразившись от стекол.

Аня остановилась в паре метров от него.

— В этой клетке сложно спать, Алексей. Стены слишком громко молчат.

Он медленно повернулся. В тусклом свете ночных фонарей его лицо казалось маской, высеченной из серого гранита. Под глазами залегли глубокие тени.

— Это не клетка, Аня. Это заповедник. Харитонов так считает. Здесь он выращивает свои лучшие идеи.

— А когда идеи начинают задавать вопросы, их вырывают с корнем? — Аня подошла ближе. Она видела, как от его тела исходит едва заметный пар — побочный эффект CASCADE, работающего на пределе.

— Завтра вторник. Проверка безопасности. Лосев будет искать то, что ты мне не отдала.

— Я уже говорила: у меня ничего нет.

Алексей внезапно шагнул вперед, сокращая дистанцию до нуля. Аня не успела отпрянуть, когда его руки легли ей на плечи. Здесь, в этой узкой полоске темноты, защищенной от объективов камер бетоном, он впервые позволил себе коснуться её по-настоящему.

Его ладони были обжигающе горячими даже через плотную ткань свитера. Аня вздрогнула — не от страха, а от этого первобытного, лихорадочного жара. Алексей сжал её плечи чуть сильнее, чем требовала вежливость, и она почувствовала, как его руки мелко, почти незаметно дрожат.

— Перестань врать мне, Аня, — прошептал он, склонившись к самому её уху. Его дыхание опалило кожу. — Я знаю, что ты прячешь что-то. Лосев тоже знает, чувствует страх. Если он увидит, что ты нервничаешь, он выпотрошит твою лабораторию до последнего винтика.

Аня подняла голову, глядя в его темные, лихорадочно блестящие глаза.

— Двести километров леса, Леша. Снег по колено. Даже если он найдет... бежать мне все равно некуда. Мы оба это знаем.

Алексей вдруг отпустил её плечи и на мгновение прижал ладонь к её щеке. Кожа была сухой и горячей, словно у него был сильный жар. Это касание было отчаянным, почти болезненным.

— Значит, сделай так, чтобы он не нашел. Сожми зубы и молчи. Притворись одной из них. Притворись просто шестеренкой. Это единственный способ выжить здесь.

— А ты? — прошептала она. — Ты — шестеренка?

Алексей горько усмехнулся и убрал руку так резко, будто обжегся об её кожу.

— Я — деталь, которую нельзя заменить, но можно выбросить, если она сломается. Возвращайся в комнату, Аня.

Он прошел мимо, скрывшись в глубине коридора. Аня осталась стоять в галерее. На её щеке всё еще горел след от его ладони, а в ушах звенел его хриплый шепот. «Пока я еще могу заставить себя тебя отпустить».

Двести километров.

Она стояла у окна и отогнула край инея пальцем. Территория «Велеса» лежала перед ней — черно-белая, заснеженная, пугающе тихая. Желтые круги фонарей на дорожках казались дырами в ткани реальности. Темные стены корпусов высились над снегом, как надгробия. Бетонный забор по периметру, утопающий в сугробах, светился под луной мертвенным блеском. А за забором начинался лес. Черный, непроглядный, бесконечный.

Эта цифра не давала ей покоя с первого дня. Двести километров леса до ближайшего города. Она помнила, как ехала сюда: сорок минут по узкой дороге без разметки, без указателей, без единого встречного автомобиля. Сосны стояли стеной по обеим сторонам. Ни деревни, ни заправки, ни намека на цивилизацию. Харитонов не просто выбрал удаленное место. Он выбрал пространство, где сама природа становилась частью системы безопасности. Даже если она каким-то чудом выйдет за ворота, обманет КПП и датчики движения — куда она пойдет? Январь. Снег по колено. Без машины, без телефона, без навигатора. Она превратится в ледяную статую раньше, чем пройдет первую десятку километров.

Аня прижала лоб к холодному стеклу. Перед ней вспыхнули воспоминания о первом дне. Она вспомнила, как смотрела на Прометея и чувствовала трепет. Вспомнила белый халат с ее именем и карточку «Добро пожаловать домой». Теперь это «домой» звучало как приговор. Храм науки оказался золоченой клеткой.

Утро понедельника принесло лишь новую порцию тревоги. Аня пришла в лабораторию в семь тридцать. Ей нужно было знать, осталась ли хоть какая-то щель во внешнем мире, которую Харитонов забыл зацементировать.

Она села за свой терминал и начала изучать архитектуру внутренней сети. Она не была хакером, но ее аналитический склад ума позволял видеть логические связи там, где другие видели просто код. Сеть была закрытой. Полностью. Никакого выхода в интернет, никаких внешних почтовых серверов. Все данные циркулировали внутри, как в герметичном сосуде. Единственная точка соприкосновения с миром — защищенный канал связи администрации, но он контролировался Лосевым на каждом этапе.

Аня попробовала найти скрытые протоколы, лазейки, оставленные программистами для техобслуживания. Она написала короткий скрипт, пытаясь «прощупать» шлюз. Система мгновенно выбросила красное предупреждение: *«Несанкционированная попытка доступа к сетевой инфраструктуре зафиксирована»*.

Она отпрянула от экрана, чувствуя, как сердце забилось в виски. Опять «зафиксирована». Еще одна запись в журнале, который Лосев просматривает за завтраком. Она поняла: в этой цифровой клетке нельзя даже подумать о побеге, не подняв тревогу. Харитонов был гением не только в генетике — он создал информационный вакуум, в котором Аня Соколова перестала существовать для всех, кроме него.

Оставался телефон в административном корпусе. Пять минут раз в неделю под тяжелым взглядом Жукова. Она вспомнила свой последний звонок Кате. Пять минут лжи. Пять минут, за которые нужно было скрыть ужас в голосе. Катя шутила про ОМОН, но Катя жила в мире, где полиция приезжает по вызову. Здесь, за двести километров леса, полиция была мифом. Если Аня попытается крикнуть о помощи, Элина Галиева просто увеличит дозу «успокоительного» и запишет в медкарту: «острый психоз на фоне переутомления».

Около одиннадцати Аня вышла к автомату с водой. Ей нужно было просто увидеть другое лицо, чтобы не сойти с ума от тишины. У кулера стоял Денис.

Он выглядел так, будто его выкопали из земли. Исхудавший, с восковой кожей и огромными черными зрачками. Его руки так сильно тряслись, что вода в пластиковом стаканчике расплескивалась, заливая пол. Он прижимал стакан к груди обеими ладонями, пытаясь унять тремор, но мышцы его не слушались.

— Денис, — тихо позвала она.

Он поднял на нее взгляд. В его глазах не было паники — только смирение. Глухое, абсолютное смирение человека, который знает, что его ресурс выработан.

— Слышала про Марину? — спросил он хрипло. Голос звучал как шелест сухой листвы. — Уехала. Как Костя.

— Денис, ты ведь сам не веришь в это. Где они на самом деле?

Он затравленно оглянулся на камеру.

— Уйти отсюда можно, Ань. Но для этого нужно перестать быть нужным. А когда ты перестаешь быть нужным в «Велесе» — ты перестаешь быть вообще. Совсем.

Он подволок левую ногу — эта новая деталь его разрушения была заметна теперь каждому — и пошел дальше. Аня смотрела ему вслед. Его плечи мелко подрагивали под халатом. Она понимала, что видит не болезнь, а результат «оптимизации». Денис переставал быть нужным. Его каскад завершался.

Вечером Аня не смогла сразу вернуться в комнату. Ей казалось, что стены там сжимаются, выдавливая из нее остатки воли. Она направилась в архив в цокольном этаже Корпуса А — место, пропахшее бумажной пылью и старыми отчетами. Там почти не было камер, и Лосев редко заглядывал в этот пыльный лабиринт.

Она бродила между стеллажами, пока не наткнулась на старую, задвинутую в угол фотографию в рамке. Снимок пятилетней давности. Группа сотрудников на фоне строящегося центра. Аня начала вглядываться в лица. Вот Марина Сергеевна — на пять лет моложе, смеется, прижимая к себе какую-то папку. Она выглядела счастливой. Рядом с ней — рослый мужчина в очках. Чуть поодаль — еще несколько человек.

Аня начала считать. Из тридцати человек на фото в центре сейчас работало только пятеро. Где остальные? «Переведены»? «Уехали по личным обстоятельствам»? «Вышли в тираж»? С фотографии на нее смотрели мертвецы, которые еще не знали, что их купили на вес.

— Увлекательное чтение, не правда ли, Анна Дмитриевна?

Аня вздрогнула так сильно, что едва не уронила рамку. Харитонов стоял в проходе между стеллажами. В этом подвальном полумраке его светлый костюм казался неестественно ярким, почти призрачным. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и его улыбка была безупречной.

— Виктор Леонидович. Я просто... зашла посмотреть историю центра.

— История — это важно, — Харитонов подошел ближе и мягко забрал у нее фотографию. Он посмотрел на нее с какой-то меланхоличной грустью. — Многие из тех, кто здесь запечатлен, не понимали главного. Они думали, что «Велес» — это всего лишь этап. А «Велес» — это финал. Конечная станция.

Он повернулся к ней, и Аня почувствовала, как от него исходит холодная, абсолютная уверенность. Директор положил руку ей на плечо. Ладонь была тяжелой и пугающе горячей.

— Вы выглядите бледной, Аня. Ваши глаза... в них слишком много лишнего шума. Это мешает концентрации. А ведь я выбрал вас именно за чистоту вашего разума.

— Я просто привыкаю к ответственности, — ответила она, стараясь не отшатнуться.