Запретный эксперимент

Торс был безупречным — рельефным, сухим. Ни грамма лишнего жира. Но за этой красотой скрывалась карта чужих решений. На внутренних сгибах обоих локтей — россыпь точек от инъекций. Старые, белесые, и свежие — красноватые, чуть припухшие. На спине, вдоль позвоночника — тонкая, почти незаметная линия шрама. Там, где ему вернули способность ходить. И где-то там же — цена этой способности.

Он смотрел на свое отражение и видел то, что видел каждый вечер: монстра, одетого в человеческую кожу.

Алексей поднял руку и провел пальцами по шраму на запястье. Этот был единственным, который он сделал сам. Давно. В первые месяцы. Когда понял, что выхода нет, и решил создать свой собственный. Его нашли через четыре минуты — камера в комнате зафиксировала. Откачали. После этого камеру убрали, но добавили датчик пульса в браслет, который он носил первый год. Потом браслет сняли. Решили, что он «стабилизировался».

Он стабилизировался. Перестал пытаться умереть. Не потому что захотел жить — потому что понял: они не дадут. Даже это у него забрали.

Алексей опустил руку и снова посмотрел в зеркало. Лицо, которое Аня видела каждый день. Которое она изучала своими внимательными серо-зелеными глазами, пытаясь прочитать то, что он прятал. Красивое, как говорили женщины в прошлой жизни. Жесткое, как говорили сослуживцы. Мертвое, как думал он сам.

Но сегодня в лаборатории, когда она рассказывала про мать, про больницу, про обещание, которое не смогла сдержать, — он почувствовал что-то. Не жалость, не сочувствие — что-то другое. Как будто внутри, в той выжженной пустоте, которая давно заменила ему душу, шевельнулось что-то живое. Маленькое, слабое, почти незаметное. Как росток, пробивающийся сквозь бетон.

Она говорила о своей матери, и он вспомнил свою. Руки мамы на клавишах пианино. Запах яблочного пирога в субботу утром. Ее голос в телефонной трубке — далекий, теплый, ничего не подозревающий. «Лешенька, ты кушаешь нормально?». Пять минут раз в два месяца. И ложь, ложь, ложь.

Он подошел к столу и сел, не одеваясь. Холод комнаты не тревожил его — модифицированная терморегуляция держала тело в постоянном тепле, даже если вокруг был мороз. Еще одна функция, которую он не просил.

Аня сидела рядом с ним, и их руки почти соприкоснулись, и он увидел это и убрал руку. Потому что если бы не убрал — если бы их пальцы соединились — он бы не смог остановиться. Не потому что хотел ее физически, хотя хотел, и знал это, и ненавидел себя за это. А потому что прикосновение живого человека — настоящего, теплого, пахнущего кофе и лабораторными реагентами — было бы для него как глоток воды в пустыне. И он бы не смог потом вернуться в эту пустыню. А ему нужно было вернуться. Каждый день. Каждое утро.

«Она не должна знать», — подумал он. — «Никогда. Ни про шрамы. Ни про инъекции. Ни про то, что от Алексея Зимина осталось меньше, чем она думает. Она смотрит на меня и видит человека. Пусть так и остается. Пусть хотя бы для нее я буду человеком».

Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Лосева К.А.

*«Зимин. Доложи по Соколовой. Завтра, 08:00, мой кабинет.»*

Алексей смотрел на экран. Лосев хочет отчет. Значит, уведомление о CASCADE не было списано на сбой. Он должен был написать правду. Что Соколова задает вопросы. Что она нашла файл. Что она опасна.

Его палец завис над экраном.

Он набрал: «Соколова проявляет повышенный интерес к структуре проекта. Рекомендую усилить»

Стер.

Он набрал: *«Соколова обнаружила ошибку каталогизации в серии Д. Крылова устранила. Инцидент исчерпан»*

Стер.

Набрал: *«Все под контролем.»*

Перечитал. Три слова. Три слова, которые были ложью. Которые ставили под удар его самого. Которые давали Ане еще немного времени.

Отправил.

Положил телефон на стол экраном вниз.

Сидел в темноте и слушал тишину. За окном лес, снег, ночь. Корпус В светился матовыми окнами. Через семь часов ему нужно будет встать, пойти туда, подставить вену под иглу и получить свою дозу жидкого свинца. Потом — принести Ане кофе. Потом — проводить ее вечером по темному коридору. Потом — врать Лосеву снова.

«Все под контролем», — повторил он про себя, глядя на свои руки. Плавные, точные, без единого тремора.

Виктор Леонидович сидел в своем кресле, не включая свет. Единственным источником сияния был монитор, на котором в режиме реального времени обновлялись графики телеметрии.

Его не интересовали слова. Слова всегда лгут. Его интересовали показатели.

**Объект C27-A.** ЧСС — 78 ударов в минуту. Уровень адреналина в крови — на 15% выше нормы для этого времени суток. Температура кожных покровов — 37.4. Зимин «фонил», как неисправный реактор. Его биология, переписанная и усиленная, реагировала на присутствие Соколовой острее, чем на любой внешний раздражитель.

Харитонов увеличил черно-белое изображение с камеры в лаборатории. Две фигуры в круге света. Соколова сидела неподвижно, ее поза выдавала предельную концентрацию внимания. Зимин стоял слишком близко, нарушая собственный протокол дистанции.

— Посмотри на него, — прошептал Харитонов, и в его голосе прозвучало нечто среднее между научным интересом и предвкушением хищника, наблюдающего за захлопывающейся ловушкой. — Он пытается вспомнить, каково это — быть уязвимым.

Для Харитонова это не было нарушением дисциплины. Это было расширением экспериментальной базы. Все считали CASCADE проектом по созданию идеального солдата или идеального ученого. Харитонов же шел дальше. Он хотел знать, сможет ли созданная им «структура» подавить базовые человеческие инстинкты, когда они вступят в конфликт с волей создателя.

Соколова оказалась идеальным катализатором. Ее аналитический ум в сочетании с болезненной эмпатией — гремучая смесь. Она не просто «задавала вопросы», она вгрызалась в ткань реальности «Велеса», пытаясь добраться до кости. Именно это движение, этот неизбежный конфликт между ее правдой и его системой, и интересовал Харитонова больше всего.

Он переключил окно. Отчет о несанкционированном запросе. **CASCADE.**

— Нашла, — Харитонов ласково коснулся пальцем экрана, словно гладил опасное животное. — Умница. Ты думаешь, что ведешь свое расследование, но ты лишь подтверждаешь мою теорию.

Он не стал нажимать «красную кнопку». Не стал вызывать Лосева. Гнев начальника безопасности был бы слишком грубым инструментом в такой тонкой настройке.

Харитонов откинулся на спинку кресла, и в темноте кабинета на мгновение блеснули его глаза — холодные, лишенные тепла, как линзы микроскопа.

— Ну же, — тихо произнес он, обращаясь к застывшему на экране Алексею. — Сделай свой ход, мой мальчик. Покажи мне, насколько глубоко проросли корни того, что я в тебя влил.

В этой игре не было плохих или хороших результатов. Был только процесс. И процесс этот был прекрасен в своей безжалостной логике. Каскад был запущен, и Харитонов, как истинный творец, собирался насладиться каждой секундой его разрушительной силы.

На мониторе Аня подняла голову, глядя на Алексея. Харитонов замер, фиксируя это мгновение.

— Вы прекрасны в своем неведении, — улыбнулся он.

Экран погас, погружая кабинет в абсолютную, мертвую тишину.

Глава 10 Доклад

ГЛАВА 10. ДОКЛАД

Утро всегда начиналось одинаково. Бетонная дорожка, расчищенная от снега. Холодный воздух, который не задерживался в легких. Биометрический замок Корпуса В. Зеленый диод. Щелчок тяжелого магнитного засова.

Алексей вошел в шлюз, привычно задержав дыхание, пока система обдувала его дезинфицирующим газом. Три года каждое утро он открывал эту дверь, чтобы получить право прожить еще одни сутки.

Медблок находился на первом этаже, в зоне максимальной изоляции. Никаких окон, никаких лишних звуков. Только гудение очистителей воздуха и писк мониторов.

Врач уже ждал его. Алексей даже не знал его фамилии — за три года сменилось четверо, и все они были одинаково безликими, немногословными людьми в синих хирургических костюмах. Они не смотрели Алексею в глаза. Для них он был не пациентом. Он был инвентарным номером. Сверхсложным, безумно дорогим, но оборудованием.

Алексей молча сел в кресло, задрал рукав водолазки и положил правую руку на подлокотник.

Врач затянул жгут. Привычное жжение от спиртовой салфетки, а потом острый укол.

Алексей смотрел в стену, пока густая, маслянистая жидкость — стабилизатор — медленно входила в вену. Это всегда было больно. Химия CASCADE не была создана для комфорта. Она была создана для того, чтобы удерживать переписанные гены от неминуемого распада. Как только препарат попадал в кровь, по венам словно разливался жидкий огонь, который через минуту сменялся ледяным холодом, пробирающим до костей.

Он стиснул челюсти, контролируя дыхание. Вдох на три счета, выдох на четыре. Пульс замедлился.

Врач отложил шприц, наклеил пластырь и повернулся к монитору телеметрии. Долго смотрел на графики.

— Показатели нестабильны, — сухо произнес он, не оборачиваясь.

— В чем именно? — ровным голосом спросил Алексей, опуская рукав.

— Регуляторные белки скачут. Уровень нейромедиаторов выше нормы на восемнадцать процентов. Был скачок кортизола вчера вечером и ночью. Ваша биология реагирует на какой-то стресс-фактор, Зимин. Синтез клеток ускорен, а значит, распад тоже пойдет быстрее.

Врач что-то напечатал на клавиатуре.

— Я увеличиваю дозировку стабилизатора со следующей инъекции. Ваш организм сжигает препарат быстрее, чем мы рассчитывали. Следующая доза завтра. Ровно в семь. Не опаздывать.

— Я никогда не опаздываю, —сказал Алексей и встал.

Врач ничего не ответил. Он уже записывал данные в журнал.

Алексей знал, что значит пропустить инъекцию. Ему не нужно было объяснять правила игры.

Один раз он решил проверить пределы своей клетки. Это было на первом году службы куратором. Ему казалось, что он стал достаточно сильным, что новые мышцы и ускоренная регенерация смогут побороть зависимость. Он просто не пришел в медблок.

Первые двадцать четыре часа не происходило ничего. Он чувствовал себя свободным. На тридцатом часе начался тремор — мелкая, мерзкая дрожь в кончиках пальцев, которую невозможно было остановить. На сороковом часе пришла боль. Сначала тупая, ломящая в суставах, потом острая, как будто его кости начали крошиться изнутри. На вторые сутки, ровно через сорок восемь часов, начались судороги.

Он лежал на полу в своей комнате, слепой, парализованный спазмами, захлебываясь кровью из прикушенного языка, и чувствовал, как его идеальное тело пожирает само себя. Генная модификация без стабилизатора запускала процесс самоуничтожения. Если бы охрана не вскрыла дверь и врачи не вкололи ему ударную дозу препарата, на семьдесят втором часе его сердце бы просто разорвалось.

Харитонов тогда пришел к нему в палату, постоял у койки и сказал с мягкой, почти отеческой улыбкой: «Свобода, Алексей, это иллюзия. Мы все зависим от того, что дает нам жизнь. Ваша жизнь теперь здесь. В этих стенах».

Алексей вышел из Корпуса В и вдохнул ледяной утренний воздух. Вчерашний скачок кортизола. Вечер в лаборатории, близость Ани и его собственная дрогнувшая защита.

Он сжал и разжал кулак. Модифицированное тело реагировало на его эмоции как на химическую угрозу. Харитонов создал идеальный механизм, но забыл вырезать из него ту часть, которая делает человека уязвимым.

Его коммуникатор коротко завибрировал. Это был начальник службы безопасности Лосев.

Алексей свернул к административному крылу.

Кабинет Лосева находился в подвальном этаже Корпуса А. Здесь не было окон, только серые стены, дешевые офисные панели на потолке и гул серверных стоек за стеклянной перегородкой. В кабинете всегда пахло дешевым кофе и застарелым сигаретным дымом.

Кирилл Андреевич Лосев сидел за столом, положив тяжелые руки на столешницу. Бывший эфэсбэшник с бычьей шеей, бритой головой и взглядом человека, который привык делить мир на тех, кого он может сломать, и тех, кто платит ему зарплату.

Для Лосева Алексей всегда был чем-то вроде дрессированной собаки. Опасной, полезной, но не имеющей права голоса. Лосев ненавидел «образцы». Он боялся их скорости, их силы, их превосходства над обычными людьми, и компенсировал этот страх презрением.

— Садись, Зимин, — бросил Лосев, не поднимая глаз от монитора.

Алексей остался стоять.

— Как скажешь. — Лосев усмехнулся и наконец посмотрел на него. — У нас проблема, Леша. Твоя подопечная Соколова.

Алексей сохранил лицо неподвижным. Сердцебиение — шестьдесят ударов. Дыхание ровное

— В чем проблема?

— Два дня назад она нашла файл C27-A в базе серии Д.

Алексей знал это. Но знать и слышать это от Лосева — разные вещи. Значит, Марина Крылова не просто устранила файл. Она выполнила протокол и доложила службе безопасности.

— Марина Крылова сообщила мне, что это была ошибка каталогизации, — спокойно ответил Алексей. — Файл убран. Инцидент закрыт.

Лосев медленно откинулся на спинку скрипнувшего кресла.

— Инцидент закрыт? Зимин, ты меня за идиота держишь? Или может ты сам расслабился?

Лосев подался вперед, его тяжелое дыхание отдавало несвежим табаком.

— Соколова не из тех, кто верит в «ошибки каталогизации». Ты это знаешь. Я это знаю. Харитонов это знает. Два дня назад, вечером, с ее терминала был зафиксирован запрос. «CASCADE». Харитонов лично его завизировал и спустил мне сегодня утром.

Лосев выдержал паузу, наслаждаясь тем, как Алексей едва заметно напрягся.

— уже прошло два дня , а от тебя только отписки «Все под контролем».

— Она ученый. Любопытство — часть ее профиля, — ровно произнес Алексей. — Запрос был заблокирован системой. Она ничего не получила. Я контролирую ее перемещения и контакты. Если я начну давить на нее сейчас, это только подтвердит ее подозрения.

Лосев поднялся. Он был ниже Алексея на полголовы, но шагнул к нему вплотную, пытаясь подавить массой.

— Ты забываешься, куратор, — прошипел Лосев. — Мне плевать на ее профиль. Мне плевать на ее любопытство. В этом центре секретность важнее науки. Если она начнет задавать вопросы не тем людям, если она поймет, что здесь происходит...

— Она ничего не докажет, — перебил Алексей. Голос остался тихим, но в нем прорезался металл.

— Держи ее на коротком поводке, — Лосев ткнул толстым пальцем в грудь Алексея. — Не спускай с нее глаз. Убеди ее, что она ошиблась, напугай, соблазни, мне плевать, как ты это сделаешь. Но если она сделает еще один шаг не туда — я возьму это на себя. И тогда она исчезнет так же быстро, как Никонов. Ты меня понял?

Алексей смотрел на палец Лосева, прижатый к его груди. Ему стоило одного неуловимого движения, чтобы сломать Лосеву запястье в трех местах. Расчетное время — 0.4 секунды.

Но он не сделал этого. Он медленно поднял глаза на безопасника.

— Я справлюсь.

Лосев презрительно скривился и опустил руку.

— Я вижу, как ты на нее смотришь, Зимин, — бросил он, возвращаясь к своему столу. — Думаешь, я слепой? Вы торчали в лаборатории до ночи. Думаешь, ты человек?

Лосев сел и уставился в монитор.

— Не забывай, кто ты. Ты инвентарь, собственность Харитонова. Если ты дашь слабину из-за какой-то бабы, я с удовольствием отправлю тебя в утиль. Свободен.

Алексей развернулся и вышел из кабинета.

Он шел по подвальному коридору. Впереди было тридцать метров пустого бетонного тоннеля до лестницы.

«Собственность. Инвентарь. Расходный материал».

Слова Лосева звучали в голове, смешиваясь с шумом крови в ушах. Стабилизатор, влитый в него полчаса назад, разгонял пульс. Адреналин бил по нервным окончаниям. Модифицированное тело требовало действия. Требовало разрушения.

Алексей ненавидел Лосева. Ненавидел Харитонова. Ненавидел этот бункер. Но больше всего в этот момент он ненавидел себя. За то, что Лосев был прав. За то, что он действительно смотрел на нее не как куратор. За то, что он позволил ей подобраться слишком близко.

Аня в опасности. Она дернула за нить, и теперь вся система безопасности центра смотрит на нее. Если Лосев возьмет ее в разработку, ее сломают. Ее уничтожат. Как Костю Никонова. Как десяток других до них.

И он не сможет ее защитить, если выдаст себя. Он должен быть идеальным цепным псом. Он должен улыбаться и играть свою роль.

Алексей остановился посреди коридора.

Дыхание сорвалось. Волна ярости — чистой, химической, первобытной ярости — накрыла его с головой. Это был побочный эффект CASCADE, который он учился подавлять три года. Неконтролируемая агрессия.

Он повернулся к голой бетонной стене.

Замахнулся и ударил.

Без замаха от плеча, коротко, резко, вложив в удар весь вес и всю неестественную силу своих перестроенных мышц.

Раздался глухой, страшный звук. По бетону от точки удара побежала паутина мелких трещин, осыпалась серая пыль.

Алексей медленно опустил руку. Боль прострелила кисть, отрезвляя, возвращая сознание в норму. Ярость отступила, оставив после себя лишь холодный, расчетливый фокус. Он глубоко вдохнул. Выдохнул.

Поднял руку. Кожа на костяшках указательного и среднего пальцев была содрана в мясо, кровь уже начала выступать темными каплями. Регенерация справится с этим за несколько часов, но сейчас это выглядело паршиво.

Он достал из кармана бумажный платок, вытер кровь и опустил рукав водолазки пониже, стараясь прикрыть кисть.

Нужно было идти наверх.

В половине девятого Алексей вошел в лабораторию Корпуса А. В левой руке он держал два картонных стаканчика с кофе.

Аня уже была на месте. Она сидела за монитором, в очках, волосы убраны в строгий хвост. Услышав шаги, она подняла голову. Под глазами у нее залегли тени — следы бессонной ночи. Но в ее взгляде, когда она посмотрела на него, не было ни страха, ни паранойи. В нем было то самое живое, теплое внимание.

Он подошел к ее столу и поставил стаканчик рядом с клавиатурой.

— Доброе утро, — сказал он.

Его голос звучал абсолютно спокойно. Мышцы лица сложились в легкую, дежурную полуулыбку. Идеальная маскировка.

— Доброе, — Аня сняла очки и улыбнулась ему в ответ. Искренне. С какой-то затаенной нежностью, которая появилась между ними после их разговора. — Спасибо. Ты меня балуешь.

— Кто-то же должен следить за твоим кофеиновым балансом, — ровно ответил он.

Она потянулась к стаканчику. И тут ее взгляд скользнул по его правой кисти. Рукав немного задрался, и стали видны сбитые, кровоточащие костяшки.

— Что с рукой? — вдруг спросила Аня.

Алексей даже не дрогнул. Он спокойно сунул руку в карман куртки.

— Зацепил край оборудования на складе. Ничего страшного.

— Ничего себе «зацепил», — раздался за спиной голос Маслова. Петр откинулся на спинку кресла, потирая переносицу. — Зимин, ты там со стеллажами дрался или в бетонную стену впечатался? Вид такой, будто ты в спарринге с танком участвовал.

Алексей медленно повернул голову к Маслову. Его взгляд стал профессионально-пустым.

— Занимайтесь своими протоколами, Петр Алексеевич.

Наташа Фролова, до этого сосредоточенно изучавшая график на мониторе, вдруг хмыкнула. Она не была злой по натуре, скорее — слишком долго варилась в этой стерильной атмосфере, где чувства считались слабостью.

— Да ладно тебе, Петр, не мешай. Куратор просто слишком ответственно подходит к... персональной опеке, — она бросила быстрый взгляд на Аню, и в этом взгляде было странное сочетание цинизма и глухого раздражения. — Видимо, вчерашняя вечерняя сессия в лаборатории потребовала слишком много сил.

В комнате повисла тяжелая тишина. Игорь за соседним столом кашлянул, не поднимая глаз, Лена-стажер почти вжалась в свой монитор. Аня почувствовала, как щеки обжигает румянцем. Она понимала, что их уединение не осталось незамеченным, и теперь каждый жест Алексея препарировался коллегами с безжалостным любопытством.

— Наташа, — голос Марины Сергеевны прозвучал негромко, но так резко, что все в лаборатории замерли. Наставница стояла у своего стола и смотрела на Фролову поверх очков. — Еще одно слово, не относящееся к верификации серии Г, и я отправлю вас переписывать протокол безопасности за последние полгода. Вручную.

Наташа мгновенно побледнела, поджала губы и уставилась в монитор, застучав по клавиатуре с показательной яростью.

Затем Марина перевела взгляд на Зимина. В ее глазах не было ни насмешки, ни любопытства. Только холодное предупреждение человека, который знает правила игры лучше всех присутствующих.

— Алексей Романович. Зайдите ко мне после обеда. Нужно согласовать графики... безопасности.

Это не была просьба. Это был приказ. Алексей молча кивнул. Он еще раз посмотрел на Аню — на долю секунды, но этого хватило, чтобы она почувствовала: стена, которая начала рушиться вчера вечером, снова возведена. Монолитная и непробиваемая.

Когда он вышел и шаги в коридоре стихли, Марина подошла к столу Ани. Она положила перед ней папку с распечатками, но пальцы не убрала, заставив Аню поднять глаза.

— Кофеин в больших дозах нарушает сердечный ритм, Аня, — сказала Марина очень тихо, чтобы не слышал Маслов. — А когда сердце бьется слишком громко, оно заглушает голос рассудка.

Аня сглотнула.

— Я просто работаю, Марина Сергеевна. Мы обсуждали статьи.

— Я знаю, что вы обсуждали, — глаза Марины на мгновение стали почти болезненно грустными. — Но вы еще не понимаете, в какую центрифугу пытаетесь сунуть руки. Он — не тот, с кем здесь можно пить кофе. Не потому что он плохой человек. А потому что он принадлежит этому центру больше, чем самому себе. Осторожнее, Аня. Умоляю вас.

Марина убрала руку от папки и вернулась к своему месту.

Весь оставшийся день Аня работала на автомате. Слова Марины въелись в подкорку, а вид сбитых костяшек Алексея стоял перед глазами каждый раз, когда она моргала.

В семь вечера она спустилась в столовую.

Зал был наполовину полон, гудел тихими разговорами, звенел посудой. Аня взяла поднос и направилась к привычному столику у окна. Денис уже сидел там.

Издалека он казался обычным: рыжие волосы торчат в разные стороны, перед ним тарелка с пастой и котлетой, в руке вилка. Но когда Аня села напротив, она поняла, что Денис только делает вид, что ест.

Он ковырял еду вилкой, разделяя макаронины на идеальные, геометрически правильные кучки. Его лицо осунулось еще сильнее, чем два дня назад. На лбу блестела испарина, хотя в столовой не было жарко.

— Привет, — тихо сказала Аня.

Денис вздрогнул, вилка с лязгом ударилась о край тарелки. Он поднял глаза. Зрачки были расширены так сильно, что почти скрывали радужку.

— А, Соколова, — его голос звучал неестественно бодро, с ноткой почти истеричного веселья. — Привет. Как успехи на генетическом фронте? Переписываем книгу жизни?

— Денис, ты в порядке? — она проигнорировала его шутку.

— В идеальном! — он рассмеялся, но смех оборвался, как только начался. Денис судорожно оглянулся по сторонам, затем наклонился над столом, почти ложась грудью на поднос. — Слушай, Ань. У тебя... у тебя нет снотворного? Какого-нибудь сильного. Я рецептурное дома забыл, а в местную медчасть идти не хочу. Они там сразу... ну, галочку в карточку ставят.

— Ты не спишь?

— Я сплю! — быстро, слишком быстро ответил он. — Просто... сны странные. И мышцы крутит. Знаешь, когда переработаешь за микроскопом, спину сводит. Вот у меня так же, только... везде.

Аня смотрела на его руки, спрятанные под столом. Она не видела их, но по тому, как ходили ходуном его плечи, понимала: тремор никуда не делся. Он усилился. Денис прятал руки, чтобы она не услышала звон посуды, как в прошлый раз.

Оптимизация мышечной регенерации. CASCADE.

У нее в голове снова вспыхнул файл C27-A. Если Алексей был «образцом А», то кем был Денис? Почему его тело так же дает сбои, как тело исчезнувшего Никонова?

— Денис, послушай меня, — Аня тоже подалась вперед, понизив голос. — Костя Никонов пропал. Его профиль удален из базы. Ты ведь знаешь что здесь происходит? Что с вами здесь делают?

Глаза Дениса на мгновение стали абсолютно безумными. В них плескался такой первобытный, животный ужас, что Ане захотелось отшатнуться.

— Заткнись, — прошипел он, и на его шее вздулась вена. — Заткнись, Соколова! Я не Костя. У меня... у меня просто усталость. Я молодой, я справлюсь. У меня адаптация проходит нормально!

Он произнес слово «адаптация» так, словно цитировал заученную медицинскую брошюру.

Денис резко вскочил, чуть не опрокинув поднос. Стул с грохотом отлетел назад. Несколько человек в столовой обернулись в их сторону.

— Мне пора. У меня... калибровка оборудования, — бросил он, не глядя на нее, и почти бегом бросился к выходу из столовой.

Аня сидела одна перед его нетронутой тарелкой.

Адаптация, тремор, бессонница, мышечные спазмы. Все то же самое, что было у Кости перед тем, как он исчез. Денис разваливался на части и цеплялся за слова из медицинской брошюры, как утопающий за соломинку.