Запретный эксперимент

Она достала из кармана телефон, выданный администрацией «для внутренних нужд». Повертела его в руках. В этом месте никто не был в безопасности. Ни Денис, который пытался убедить себя, что он не сломается. Ни Алексей, который разбивал руки о стены, пытаясь сохранить контроль.

И уж точно не она сама. Аня больше не могла просто смотреть в монитор и делать вид, что ничего не происходит. Знать правду о CASCADE и молчать означало стать соучастницей Харитонова. Продолжать копать — означало подписать себе приговор. Но у нее больше не было выбора.

Глава 11 Правило первое

ГЛАВА 11. ПРАВИЛО ПЕРВОЕ

Месяц.

Аня поймала себя на этой мысли в понедельник утром, когда шла по расчищенной от снега дорожке к Корпусу А. Ровно месяц назад она вышла из поезда на пустую платформу, села в черную машину и поехала через лес, не зная, что ее ждет. Месяц назад она стояла перед бронзовым Прометеем и думала: «Я дома».

Сейчас она шла по той же дорожке, мимо того же Прометея, и в голове ее роились совсем другие мысли.

За этот месяц она узнала про CASCADE. Про файл C27-A. Про то, что в этом центре люди исчезают, а их профили стираются из базы. Про то, что Денис разваливается на части. Про то, что Алексей каждое утро ходит в Корпус В и возвращается со следами инъекций на руках. Она не знала наверняка, что именно происходит за теми матовыми стеклами, но мозг — тот самый мозг, который привык работать с фактами и вероятностями, — уже выстроил пугающую цепочку.

И самое страшное: она не может перестать думать о человеке, который является сердцем всех этих тайн.

Это было неправильно. Она понимала это. Мозг говорил: он куратор, он инструмент Харитонова, он следит за тобой. Мозг советовал: держи дистанцию, не давай ему подойти ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Но каждый вечер, когда в лаборатории гас свет и Алексей появлялся в дверях, мозг словно уходил в режим гибернации. На его место приходило что-то первобытное, горячее и совершенно не поддающееся логике.

Их вечерние разговоры стали ритуалом. Не запланированным, не обговоренным — просто сложившимся, как складываются привычки у людей, которые проводят много времени рядом. Аня задерживалась в лаборатории. Алексей приходил.

Он рассказывал ей про армию.

— У нас был командир, — рассказывал он однажды, сидя на краю ее стола и глядя в темное окно. — Полковник Грачев. Маленький, сухой, похож на бухгалтера. Голос тихий. Никогда не кричал. Но когда он говорил «вперед», ты шел вперед, даже если впереди был ад. Потому что знал: он пойдет первым.

— Ты скучаешь? — спросила Аня.

— По Грачеву — да. По остальному... — он помолчал. — По остальному скучать нет смысла. Того мира больше не существует.

Иногда он шутил. Это случалось редко и всегда неожиданно — сухой, короткий юмор, который вспыхивал и гас, как спичка на ветру.

— В армии все просто, Аня, — сказал он однажды, прислонившись к дверному косяку. — Есть устав, есть приказ, есть цель. Никакой рефлексии. Знаешь, какая самая опасная вещь в части?

— Оружие? — предположила она.

— Нет. Лейтенант с картой и компасом. Это гарантированный путь в болото, из которого взвод будет выбираться до рассвета.

Аня звонко рассмеялась.

Однажды она пожаловалась, что данные по серии В не сходятся третий день подряд.

— Может, они просто не хотят сходиться, — сказал он. — У данных тоже есть характер.

Аня улыбнулась.

Он, в свою очередь, улыбался ее упрямству. Не открыто — он вообще не умел открыто — но она замечала. Когда она спорила с Масловым о методологии и не уступала, хотя Маслов был старше и опытнее. Когда она засиживалась до полуночи, потому что один график не давался. Когда она говорила «нет, подождите, я еще не закончила» таким тоном, что даже Марина поднимала брови.

— Ты всегда такая? — спросил он тише, чем обычно.

— Какая? — Аня перестала улыбаться, чувствуя, как сердце начинает ускорять бег.

— Как бульдозер в белом халате. Идешь напролом, даже если перед тобой бетонная стена.

Он подошел ближе. Совсем близко. Аня почувствовала его запах — морозный воздух, кофе и что-то металлическое, едва уловимое.

— Это комплимент? — прошептала она, не отводя глаз.

— Это восхищение, Аня. — Его голос стал низким, вибрирующим. — И это пугает меня больше всего. Потому что в этом месте упрямство может стоить слишком дорого.

Он протянул руку, словно хотел коснуться ее щеки, но в последний момент пальцы замерли в воздухе и сжались в кулак. Аня видела, как на его шее забилась жилка. Напряжение между ними было почти осязаемым, густым, как сироп. Ей хотелось податься вперед, сократить эти несчастные сантиметры, но Алексей резко отступил.

Аня знала, что нарушает правила. Не те, что в контракте. Свои. Правило первое: не привязывайся. Привязанность — это брешь в броне.

Она нарушала правило первое каждый вечер, когда ждала его шагов в коридоре.

В четверг днем иллюзия безопасности рухнула окончательно.

Аня шла по коридору административного корпуса — Светлана Игоревна просила зайти подписать формуляр на новые реактивы. В коридоре было пусто, если не считать уборщика с гудящим пылесосом.

— Анна Дмитриевна.

Голос был тяжелым, с хрипотцой. Аня обернулась.

Кирилл Андреевич Лосев, начальник службы безопасности, стоял в дверях своего кабинета. Он не улыбался, но его губы были слегка растянуты, словно он приготовился откусить кусок мяса.

— Кирилл Андреевич, — Аня кивнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Нравится вам у нас? — Он сделал шаг навстречу. Крупный, массивный, с бычьей шеей, он словно заполнял собой пространство, вытесняя из него воздух.

— Очень. Потрясающее оборудование.

— Да. Оборудование у нас лучшее. И программное обеспечение тоже. — Лосев заложил руки за спину и подошел еще ближе. — Знаете, Анна Дмитриевна, наша IT-служба очень трепетно относится к серверам. Они фиксируют каждый клик. Каждый запрос.

Аня почувствовала, как внутри все заледенело. *«Попытка доступа зафиксирована»*.

— Это правильно, — сказала она, глядя ему прямо в переносицу. — Безопасность превыше всего.

— Именно. — Лосев чуть наклонил лысую голову. — Пару дней назад система выдала аномалию. Кто-то искал несуществующие файлы в закрытом сегменте. Какие-то странные английские аббревиатуры. Я сказал айтишникам — наверное, сбой. Новый сотрудник, расширенный допуск, пальцы по клавиатуре соскользнули. Бывает.

Он замолчал, ожидая ее реакции. Аня не моргнула.

— Наверное, сбой, — эхом повторила она.

— Главное, чтобы такие сбои не становились системой, Анна Дмитриевна. А то, знаете, техника у нас нежная. Может и заблокировать пользователя. Навсегда.

Он улыбнулся. Это была страшная, плоская улыбка хищника.

— Как у вас, кстати, отношения с куратором? Зимин помогает?

— Алексей Романович прекрасно справляется со своими обязанностями.

— Леша — молодец. Идеальный солдат. — Лосев понизил голос почти до шепота. — Вы с ним поосторожнее, Анна Дмитриевна. Он парень исполнительный. Скажут охранять — будет охранять. Скажут горло перегрызть — перегрызет и не поморщится. Не забывайте об этом, когда пьете с ним кофе по вечерам.

Аня сжала пальцы в карманах халата так, что ногти до боли впились в ладони.

— Я учту. До свидания, Кирилл Андреевич.

Она развернулась и пошла прочь. Спиной она чувствовала его тяжелый, давящий взгляд до самого поворота.

Зайдя в пустой туалет на первом этаже, Аня оперлась руками о раковину и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Лосев знал. Он знал про CASCADE, знал про ее ночной запрос, знал про кофе с Алексеем. И он только что дал ей понять: она жива и ходит по этим коридорам только потому, что ей пока это позволяют.

А Алексей... Алексей знал, что Лосев в курсе. И все равно продолжал приносить ей кофе. Все равно стоял между ней и этим чудовищем.

Вечером того же дня, после ужина, Аня не пошла в лабораторию. Ей не хватало воздуха. Ей нужно было пространство, где нет ни мониторов, ни Лосева, ни протоколов. Вместо этого она свернула в зимний сад.

Зимний сад располагался на втором этаже Корпуса Б, в застекленной оранжерее, которая выступала из стены здания, как стеклянный пузырь. Внутри было тепло и влажно, пахло землей и зеленью. Пальмы, фикусы, какие-то вьющиеся растения, названий которых Аня не знала. Мягкий свет. Деревянные скамейки. Тишина.

Сюда редко кто заходил по вечерам. Зимний сад считался местом для дневных перерывов и выходных. Вечером он пустовал.

Аня села на скамейку у дальней стены, под раскидистым фикусом. За стеклом — декабрьская ночь, снег, фонари, темные силуэты сосен. Внутри — влажное тепло и запах земли. Контраст был почти болезненным.

Она сидела и думала. Не о данных, не о Косте и Денисе. О себе. О том, что она чувствует к человеку, которого знает месяц, и который, возможно, не совсем человек в том смысле, в каком это понимает биология.

Она услышала шаги раньше, чем увидела его.

Алексей остановился у входа в оранжерею. В полумраке, среди огромных листьев, она казалась маленькой и хрупкой. Совсем не похожей на того «бульдозера», который спорил с Масловым.

— Не в лаборатории сегодня? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

— Решила сменить обстановку, — ответила она, не оборачиваясь.

Он прошел по дорожке и сел рядом. Расстояние в ладонь казалось ему одновременно слишком большим и невыносимо маленьким.

Некоторое время они молчали. За стеклом падал снег — мягкий, неторопливый, засыпающий дорожки и скамейки. В саду было так тихо, что Аня слышала, как где-то капает вода из системы полива.

— Здесь хорошо, — сказала она.

— Да, — согласился он. — Единственное место в «Велесе», где пахнет жизнью, а не хлоркой.

Аня посмотрела на него. Он сидел, чуть наклонившись вперед, положив локти на колени. Без куртки — в одной водолазке. Руки сцеплены. Костяшки на правой руке уже затянулись — быстро, слишком быстро для обычного человека. Там, где еще пару дней назад была содранная кожа, осталась только розоватая полоска новой ткани.

Она отвела взгляд, чтобы он не заметил, что она смотрит на его руки.

— Можно спросить? — сказала она.

— Ты всегда спрашиваешь, даже когда я говорю нет.

— Это правда.

— Спрашивай.

— Зачем тебе эта работа? Ты не ученый. Ты мог бы быть где угодно. С твоей подготовкой, с твоим опытом — частная охрана, консалтинг, служба безопасности любой корпорации. Почему здесь? Почему лес, забор и пятьдесят ученых, которых нужно водить за ручку?

Алексей не ответил сразу. Он смотрел на снег за стеклом. Его лицо в мягком свете зимнего сада выглядело иначе, чем в коридорах и лабораториях — мягче, моложе. Без этой постоянной каменной маски. Как будто здесь, среди растений и тишины, он мог позволить себе ненадолго перестать быть функцией.

— Я не могу уйти, Аня, — сказал он наконец. Это была правда, которая жгла ему горло.

Простые, короткие, как выстрел слова. Но в них было столько всего, что Аня физически почувствовала их вес.

— Что значит «не можешь»?

— Значит — не могу.

— Контракт? Обязательства?

Он повернул к ней голову и посмотрел на нее. Она сидела так близко, что он видел отражение ламп зимнего сада в ее зрачках. У него был взгляд человека, который хочет сказать правду, но не имеет на это права. Или боится, что правда разрушит то хрупкое, что успело вырасти между ними.

— Не контракт, — сказал он тихо. — Не обязательства. Это... другое.

— Какое другое?

Он молчал. Долго. Капала вода. Падал снег. Листья фикуса чуть шевелились от теплого воздуха, идущего из вентиляции.

— Есть вещи, которые привязывают человека к месту сильнее любого контракта, — произнес он, и каждое слово давалось ему с видимым усилием, как будто он выталкивал их из-под тяжелой плиты. — Я не могу тебе объяснить. Не сейчас. Может быть, не смогу никогда. Но поверь мне: если бы я мог уйти — я бы ушел. Давно.

Он видел ее губы. Розовые, чуть влажные. Она была живой. Самой живой из всех, кого он знал. И рядом с ней он, продукт CASCADE 27, впервые за три года чувствовал себя не механизмом, а мужчиной. И это было самоубийственно.

Аня смотрела на него, на его руки, сцепленные так крепко, что побелели костяшки. На шрам на запястье, который он обычно прятал, а сейчас, в полумраке зимнего сада, забыл прикрыть.

Расстояние между ними — сантиметры. Она чувствовала тепло, идущее от его тела, — неестественное, повышенное, как у человека с постоянной лихорадкой. Или как у человека, чей метаболизм работает по другим правилам.

Потом Аня увидела его глаза — темные, почти черные в этом свете. В них было что-то, чему она не могла подобрать названия. Страх? Да, но не за себя. Боль? Да, но не та, которую лечат таблетками. Желание? Может быть. Но такое, которое человек давит в себе изо всех сил, потому что знает: если отпустит — все рухнет.

Секунда. Две. Три.

Аня не дышала. Она чувствовала, что стоит на краю чего-то — не пропасти, не обрыва, а перехода. Шаг — и ты уже по другую сторону. И обратной дороги нет.

Алексей отвел взгляд первым. Резко, как будто что-то оборвал. Встал.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он. Голос ровный, рабочий. Маска вернулась на место за долю секунды. — Завтра сложный день. Харитонов назначил совещание по новой серии.

— Алексей...

— Спокойной ночи, Аня.

Он пошел к выходу. Не быстро и не медленно — тем своим точным, выверенным шагом, в котором не было ни одного лишнего движения.

Он не обернулся. Аня знала, что он хочет обернуться. Она видела, как на секунду замедлился его шаг у самой двери — на одну долю секунды, почти незаметно. Но он не обернулся. Дверь закрылась за ним, и в зимнем саду снова стало тихо. Только капала вода и шевелились листья.

Аня сидела на скамейке одна. Сердце билось так сильно, что она чувствовала пульс в кончиках пальцев.

Она нарушила правило первое. Окончательно и бесповоротно.

Привязалась. К человеку, который, возможно, принадлежит этому месту больше, чем самому себе. К человеку, который прячет шрам на запястье и каждое утро уходит в Корпус В, возвращаясь оттуда с пластырем на вене и серым лицом.

Аня встала. Подошла к стеклянной стене и прижала ладонь к холодному стеклу. Снаружи — ночь, снег, сосны. Корпус В стоял в стороне, темный и тяжелый, как каменный саркофаг. Свет в его матовых окнах горел ровно.

— Что ты скрываешь, Зимин? — прошептала она в пустой зимний сад.

Ей никто не ответил. Листья фикуса шевелились от теплого воздуха. Капала вода. Снег за стеклом падал беззвучно.

Он уже вышел за дверь, когда его слух, обостренный модификацией до предела, уловил звук в оранжерее. До его ушей донесся тихий, почти невесомый шепот. Тише, чем шелест листвы фикуса.

*«Что ты скрываешь, Зимин?»*

Он дошел до своей комнаты за четыре минуты. Закрыл дверь, привалился к ней спиной и закрыл глаза.

Его сердце билось с частотой девяносто два удара в минуту. Для обычного человека — норма при легком волнении. Для него, с его переписанной физиологией, — красный уровень.

Там, в зимнем саду, когда она смотрела на него с расстояния в несколько сантиметров, он чуть не сделал то, чего нельзя было делать ни при каких обстоятельствах. Он чуть не прикоснулся к ней. Не к руке, не к плечу — к лицу. Убрать прядь, которая выбилась из хвоста и лежала на ее щеке. Простое, человеческое, невозможное движение.

Он не сделал этого. Встал и ушел. Как делал каждый раз, когда расстояние между ними становилось слишком маленьким.

Он подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Лицо, которое Аня видела каждый день. Лицо, которое она изучала своими серо-зелеными глазами, пытаясь прочитать в нем что-то, что он прятал. Красивое, как говорили раньше. Нечитаемое, как он научился делать. Чужое, как он чувствовал последние три года.

«Я не могу уйти».

Он сказал ей правду. Впервые — чистую, неотредактированную правду. Не мог уйти. Не мог жить без стабилизатора. Не мог существовать за пределами этих стен дольше семидесяти двух часов.

Но была другая правда, которую он не сказал. Которую не мог сказать, потому что это означало бы показать ей монстра. Отменить ту единственную вещь, которая еще имела значение — ее веру в то, что он человек.

Алексей отошел от зеркала и сел на кровать.

Он думал о том, как она шептала его фамилию в пустой зимний сад.

«Что ты скрываешь, Зимин?»

Все, Аня. Я скрываю то, что я — это твоя самая большая ошибка.

Глава 12 Флэшка

ЧАСТЬ ВТОРАЯ — "CASCADE"

ГЛАВА 12. ФЛЕШКА

Шестая неделя в «Велесе» превратилась в полосу отчуждения.

Зима окончательно вступила в свои права, завалив лес вокруг центра тяжелым, неподвижным снегом. Территория теперь казалась еще меньше: расчищенные дорожки напоминали траншеи, а бетонный забор, припорошенный инеем, — ледяную стену.

Аня привыкла к камерам. Она научилась не поднимать голову, когда проходила под черными объективами, и не вздрагивать, когда они с едва слышным жужжанием поворачивались ей вслед. Она привыкла к тишине в лаборатории, к горькому кофе Зимина по утрам и к ощущению постоянного, зудящего присутствия чего-то огромного и невидимого за спиной.

В свой установленный расписанием день она исполняла единственный долг перед «прошлой жизнью» — звонила Кате.

Линия была «защищенной», что на языке «Велеса» означало: в комнате связи на первом этаже административного корпуса за столом сидел Павел Николаевич Жуков, заместитель Харитонова, и меланхолично листал какие-то ведомости. Перед Аней стоял стационарный телефон. Секундомер на мониторе Жукова отсчитывал ровно пять минут.

— Привет, — говорила Аня, слыша в трубке далекий шум московских улиц.

— Анька! — голос Кати всегда звучал слишком громко, слишком живо. — Ну ты как там? Ты еще не превратилась в молекулу? Почему так редко звонишь?

— Работа, Кать. Тут все строго. Я в порядке. Кормят хорошо, воздух чистый.

— Ты какая-то... сухая. У тебя голос как у робота. Соколова, признайся, тебя там зомбировали?

Аня бросала быстрый взгляд на Жукова. Тот не поднимал головы, но она знала: он слышит каждое слово.

— Просто устала. Проект сложный, — Аня старалась придать голосу теплоты, которой внутри не оставалось. — Как Шредингер? Тетя Люба не жалуется?

— Кот в депрессии, съел ее любимую герань. Тетя Люба говорит, он ждет тебя у двери каждый вечер. Ань... ты точно в порядке? Тебя не обижают?

— Все хорошо, Кать. Я скоро приеду. Ну, относительно скоро. Время заканчивается. Я тебя люблю.

— И я тебя. Пиши в свой блокнот, слышишь? Не держи все в себе!

Жуков нажал кнопку, и в трубке раздались короткие гудки. Пять минут истекли. Аня выходила из комнаты связи, чувствуя себя так, будто только что совершила предательство. Она лгала единственному человеку, который ее любил, и делала это под присмотром системы, которая превращала ее жизнь в статистику.

На следующий день после звонка Элина Галиева вызвала ее на внеплановый сеанс.

Кабинет с деревянной дверью. Запах цветов. Мягкий свет. Все было как в первый раз, только Элина теперь не улыбалась той успокаивающей, материнской улыбкой. Ее взгляд был цепким, сканирующим.

— Анна Дмитриевна. Проходите. Выглядите усталой, — Элина указала на кресло. Блокнот уже лежал на ее коленях.

— Проект сложный, — Аня села, сохраняя идеальную осанку. — Данных много.

— Вы работаете с серией Д, насколько я знаю. Это тяжелый материал. Комбинированные патологии. Скажите, Аня... — Элина впервые назвала ее по имени, нарушая свой же протокол дистанции. — Вас не пугает то, с чем вы сталкиваетесь?

— Меня как ученого пугает только отсутствие данных.

— А как человека?

Аня встретилась с ее глазами. Элина ждала. Она прощупывала. Искала слабое место, через которое можно пустить нужный ток.

— Я понимаю, что медицина требует жертв, Элина Рашидовна. Мы работаем с материалом, который когда-то принадлежал живым людям. Это вызывает... сочувствие. Но не страх.

— Это похвальная позиция. Но иногда, — Элина чуть наклонилась вперед, — умы вашего уровня начинают... экстраполировать. Переносить лабораторные данные на реальную жизнь. Видеть то, чего нет. Или искать то, чего не следует.

«Попытка доступа зафиксирована. CASCADE». Аня вспомнила красную рамку на мониторе. Они знают. Элина знает. Это допрос в бархатных перчатках.

— Я предпочитаю оперировать фактами, — ровно ответила Аня. — То, чего нет, меня не интересует. А то, что есть, описано в протоколах.

Элина смотрела на нее долгих пять секунд. Потом медленно кивнула, откидываясь в кресле.

— Вы очень крепкий человек, Анна. Виктор Леонидович не ошибся в вас. Продолжайте работать. И помните: если вам покажется, что факты не складываются в логичную картину, — приходите. Мозг иногда играет с нами в опасные игры.

Аня вышла из кабинета с мокрой от ледяного пота спиной. Они затягивали петлю. Мягко, вежливо, но неотвратимо.

В пятницу днем, за несколько часов до того, как все изменилось, в лабораторию зашел Алексей.

За окном бушевала настоящая метель, белая пелена полностью скрыла стволы сосен. В помещении было душно от работающих серверов, но когда открылась дверь, по ногам потянуло сквозняком. Алексей подошел к столу Ани. Маслов и Игорь в этот момент о чем-то увлеченно спорили у доски, а Марина ушла в административный корпус. Они были почти наедине.

— Ты сегодня даже не обедала, — сказал он, прислонившись бедром к соседнему столу.

Аня сняла очки и потерла переносицу.

— Забыла. Сводила графики по пятой хромосоме.

Алексей смотрел на метель за окном. Отражение ламп скользило по его резким скулам. В нем сейчас не было ничего от той холодной машины, какой он казался в первые дни. Он выглядел просто уставшим мужчиной, который нашел предлог постоять рядом с ней пять минут в тишине.

— Снег сегодня такой, что дороги до трассы замело, — произнес он негромко. — Охрана жалуется, что грейдеры не справляются. Мы тут как на острове.

Аня посмотрела на его руки. Костяшки, сбитые в кровь несколько дней назад, уже покрылись ровной молодой кожей. Но она помнила, как он дрожал тогда в коридоре, прижимая пластырь к вене.

— Алексей, — Аня понизила голос, чтобы слышал только он. — Ты ведь знаешь, что происходит с Денисом?

Он медленно повернул голову. В его глазах мгновенно захлопнулись все невидимые створки.

— Денис переутомлен. У него сложный этап адаптации к местным условиям.

— Ты сам-то в это веришь? — с горечью спросила она.

Алексей наклонился к ней. Очень близко. Аня снова уловила этот контраст: ледяной взгляд и неестественный, почти лихорадочный жар, исходящий от его тела.

— Аня. Я верю в то, что помогает выжить. И тебе советую. Просто делай свою работу и не смотри по сторонам.

Он выпрямился, кивнул ей, словно между ними ничего не произошло, и вышел из лаборатории. Аня проводила его взглядом. Он казался ей таким живым, таким настоящим, несмотря на все свои тайны. Она еще не знала, что через несколько часов это впечатление разобьется вдребезги.

Марина Сергеевна начала меняться именно на этой, шестой неделе. Это было незаметно для остальных, но Аня видела: наставница стала рассеянной. Она могла по десять минут смотреть в одну точку на мониторе. Но самое главное — Марина перестала смотреть в камеры. Она начала их *избегать*.

В пятницу, в половине восьмого вечера, когда в лаборатории остались только они вдвоем, Марина встала и подошла к двери. Нажала кнопку блокировки.

— Марина Сергеевна? — Аня подняла голову от микроскопа.

Марина не ответила. Она прошла к шкафу с реактивами, который стоял в «слепой зоне» между двумя камерами. Она встала спиной к объективу, загораживая Аню своим телом. Ее руки заметно дрожали.

— Я не должна этого делать, — прошептала она. Голос был сухим, надтреснутым. — Но я смотрю на тебя и вижу себя десять лет назад. Такую же упрямую. Такую же слепую. Ты заслуживаешь знать правду до того, как станешь частью этой статистики.

Она полезла в карман халата и достала два предмета. Маленькая черная флешка без маркировки и старый планшет в защитном чехле.

— Это списанный терминал, — быстро заговорила Марина, сунув вещи Ане в руки. — Он не подключен к сети центра. В нем нет модуля связи, его не видит сервер. Я нашла его в архиве три года назад.

— Что это? — Аня спрятала планшет под стопку своих записей.

— Ты спрашивала про CASCADE, — Марина посмотрела ей прямо в глаза. В ее взгляде была такая смесь ужаса и облегчения, что Ане стало не по себе. — Вот CASCADE. Весь. От начала и до сегодняшнего дня. Не открывай при людях. Не подключай к рабочему компьютеру — система уничтожит файлы. И ни при каких обстоятельствах, Аня... слышишь? Никому не говори, что это от меня. Даже Зимину. Особенно — Зимину.