Запретный эксперимент

Маслов поднял голову:

— Все нормально?

— Да, — сказала Аня. — Нашла ошибку в каталогизации. Марина Сергеевна пошла уточнять.

— А, бывает, — Маслов вернулся к экрану. — Тут базы огромные, иногда файлы путаются.

Аня кивнула и села за стол. Положила руки на клавиатуру. Пальцы все еще дрожали. Она спрятала их под стол и сжала в кулаки.

C27-A. CASCADE. Она запомнила. Не записала — запомнила. Код, генетическую карту, структуру маркеров, протокол модификации. Все. У нее была хорошая память на данные — профессиональная, натренированная годами работы. Можно стереть файл с экрана, но нельзя стереть его из головы ученого.

Марина вернулась через час.

Она вошла в лабораторию тем же ровным шагом, каким выходила каждый вечер в девятнадцать ноль-ноль. Села за стол, открыла папку с отчетами. Ни один человек в комнате не заметил ничего необычного.

Через десять минут она встала и подошла к столу Ани.

— Я проверила, — сказала она негромко, чтобы слышала только Аня. — Это ошибка каталогизации. Файл был перемещен из архивной директории во время обновления системы. Технический сбой. Его уже убрали.

— Убрали, — повторила Аня.

— Да. Вам не нужно об этом беспокоиться. Этот образец не имеет отношения к вашему проекту.

— А к какому проекту он имеет отношение?

Марина посмотрела на нее. В ее глазах не было злости, не было раздражения — была просьба. Тихая, почти беззвучная просьба. Не спрашивай. Пожалуйста.

— Это ошибка каталогизации, — повторила Марина. — Забудьте.

Она вернулась к себе. Аня смотрела ей в спину — прямую, неподвижную, как всегда. Но руки Марины, лежавшие на клавиатуре, не двигались. Она не печатала. Она просто сидела и смотрела в экран.

Десять минут. Двадцать. Полчаса.

Марина Крылова, которая не теряла ни одной рабочей минуты за семь лет, сидела и не могла начать работать.

Вечером Аня осталась в лаборатории одна.

Это стало привычкой — задерживаться после того, как уходили все. Маслов и Игорь ушли в семь, споря по дороге к двери. Наташа — в половине восьмого. Лена испарилась незаметно, как всегда. Марина ушла в пять — на два часа раньше, чем обычно. Аня отметила это, но ничего не сказала.

Она сидела за терминалом и думала.

C27-A. Код, которого нет ни в одной серии. Генетический профиль с маркерами, которых не существует в природе. Модификация, которая не лечит болезнь, а создает что-то новое. Файл, который «не должен был быть в общей базе». Марина, которая побледнела за две секунды.

Аня открыла директорию серии Д. Файл сорок семь исчез. Его действительно убрали — и не просто убрали, а зачистили так, что даже метаданные не сохранились. Как с Костей Никоновым. Аня начала замечать закономерность: в «Велесе» умели стирать следы.

Она попробовала подойти с другой стороны. Открыла поисковую строку внутренней сети и ввела: «C27-A».

Результат: *«По вашему запросу ничего не найдено»*.

Попробовала «C27». Тот же ответ.

«C27-B». Ничего.

«C27-C». Ничего.

Аня откинулась на стуле. Если C27-A существовал, значит, существовала серия. А, B, C — это последовательность. Значит, были и другие образцы. Другие профили. Другие... люди?

Она замерла. Мысль была как удар тока — короткий, острый, от которого перехватывает дыхание. Генетический профиль. Не теоретический образец, не клеточная культура — профиль человека. С анамнезом. С протоколом модификации. С результатами. Кто-то прошел через это. Кто-то реальный, живой, с именем и телом, был модифицирован так глубоко, что его ДНК перестала быть полностью человеческой.

Пальцы Ани зависли над клавиатурой и она медленно набрала в поисковой строке одно слово.

**CASCADE**

Нажала Enter.

Экран мигнул. Появился серый прямоугольник с красной рамкой — системное окно, которого Аня не видела раньше. Внутри — одна строка:

*«Доступ запрещен. Уровень допуска недостаточен. Попытка доступа зафиксирована.»*

Последние три слова ударили ее как пощечина. Попытка зафиксирована.Не просто «доступ закрыт» — а зафиксирована. Прямо сейчас, в эту секунду, где-то в системе безопасности «Велеса», на мониторе у Лосева появилась строчка: «Соколова А.Д., терминал ЛК-12, 20:47, запрос: CASCADE».

Аня судорожно закрыла поисковое окно. Потом закрыла браузер. Потом выключила монитор.

Она сидела в темной лаборатории и слушала тишину. Сердце билось где-то в горле.

CASCADE. Каскад. Цепная реакция.

Аня знала это слово. Каскад — это цепная реакция, где каждый этап запускает следующий. В биологии — каскад сигнальных молекул, где одно событие порождает лавину других. В физике — каскад частиц, где один распад ведет к десяткам новых. В любой системе каскад означает одно: процесс, который, начавшись, уже не может остановиться.

Она сложила пальцы домиком, уперлась в них лбом и заставила свой мозг сделать то, что он умел лучше всего: сложить разрозненные данные в общую картину.

Усиление нейропластичности. Оптимизация мышечной регенерации. Глубокое перепрограммирование ДНК. Три года назад.

А потом — реальность «Велеса». Костя Никонов, который сошел с ума от тремора, перестал контролировать свое тело и исчез. Денис, у которого дрожат руки и паника в глазах. Марина, которая говорит: «здесь не все живые». Алексей, который сидит на ежедневных инъекциях и говорит: «здесь мое место».

В голове щелкнуло. Пазл сошелся, и от получившейся картины Ане стало нечем дышать.

Они не лечили пациентов снаружи.

Им не нужны были клиники и больницы.

Пациенты были здесь. Внутри.

Сотрудникибыли образцами.

Она встала, надела куртку, выключила свет. Коридор был пуст. Дежурное освещение. Тишина. Камера на стене медленно повернулась, провожая ее красным огоньком. Аня сделала несколько шагов по темному холлу, когда из бокового ответвления, ведущего к посту охраны, бесшумно шагнула высокая фигура. Аня вздрогнула, едва подавив вскрик. Сердце, и без того бившееся где-то в горле, подпрыгнуло к самым вискам.

— Девять пятнадцать, — спокойно произнес Алексей. Он стоял в своей привычной позе, засунув руки в карманы темной куртки. Лицо в полумраке казалось высеченным из камня.

— Ты напугал меня, — выдохнула Аня. Расшатанные недавним открытием нервы сдали, голос предательски дрогнул.

— Извини. Я ждал тебя у перехода. Подумал, что ты снова забыла про время, а у охраны сегодня усиленная смена.

Он поравнялся с ней, и они вместе пошли к застекленной галерее. Аня шла, глядя прямо перед собой, и физически ощущала его присутствие. Раньше оно казалось ей просто тяжелым, давящим, как гравитация. Теперь всё изменилось. Она смотрела на него боковым зрением и видела не куратора. Не отставного военного. Она видела образец.

Оптимизация мышечной регенерации. Идеальная координация движений — он ступал так плавно, что его шагов почти не было слышно. Невероятная нейропластичность, позволяющая держать в голове сотни расписаний, допусков и алгоритмов без единой запинки.

Он шагнул ближе, чтобы придержать тяжелую дверь, ведущую в галерею, и его пальцы на долю секунды случайно задели ее кисть. Аня невольно вздрогнула от этого мимолетного контакта — его ладонь, несмотря на мороз за окном, была неестественно горячей, почти обжигающей.

— У тебя руки ледяные, — вдруг сказал Алексей. Он не смотрел на нее, придерживая створку двери. — И ты дышишь так, будто пробежала кросс. Что-то случилось?

Аня глубже засунула руки в карманы куртки, до боли впиваясь ногтями в ладони. Ей нужно было отрезвить себя, заставить голос звучать нормально. Она шла рядом с объектом засекреченного эксперимента, и всего десять минут назад система безопасности засекла ее интерес к нему.

— Данные сложные, — ответила она, стараясь говорить сухо и профессионально. — Закопалась в третьем блоке. Пыталась свести концы с концами.

— Свела?

— Нет. Похоже, мне не хватает переменных для уравнения.

Алексей чуть замедлил шаг. Метель за стеклом галереи швыряла пригоршни снега в темные окна, стекло глухо дребезжало под напором ветра.

— Аня, — его голос прозвучал тише, чем обычно. В нем скользнула какая-то непривычная, тяжелая нота. — Иногда уравнение не сходится просто потому, что его не нужно решать. Его нужно оставить в покое.

Она остановилась. Повернулась к нему. Страх, который ледяными тисками сжимал ей грудь последние полчаса, вдруг отступил, сменившись каким-то отчаянным, холодным упрямством. Тем самым упрямством, которое когда-то заставляло ее сутками сидеть у больничной койки матери.

— А если в этом уравнении живые люди, Алексей? — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Если переменные — это чьи-то жизни? Их тоже оставить в покое?

Он смотрел на нее, и его темные глаза в тусклом свете казались двумя бездонными колодцами. Аня знала, что ходит по тонкому льду. Сейчас перед ней стоял человек, который напрямую подчинялся безопасности центра. Одно его слово — и она исчезнет так же, как исчез Костя Никонов. Но Алексей не стал звать охрану. Он не стал напоминать ей про пункты контракта. Он сделал один шаг к ней, оказавшись так близко, что Аня уловила легкий запах озона и холодного снега от его одежды.

— Тем более, — жестко, с нажимом ответил он. Он смотрел на нее так пронзительно, что ей захотелось отвести взгляд, но она заставила себя выдержать это. — Тем более, Аня. Потому что те, кто лезут в такие уравнения, обычно сами становятся расходным материалом. А я... — он осекся, челюсти напряглись. — Я не хочу, чтобы ты стала расходным материалом.

Повисла тяжелая, плотная пауза. Ветер за окном, казалось, завыл еще громче. Аня смотрела на него и видела, как под темной тканью куртки напряглись плечи. Он сдерживал себя. Тщательно контролировал каждое произнесенное слово.

— Пойдем, — наконец сказал он, отстраняясь и возвращая себе привычную непроницаемую маску. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра будет долгий день.

Они молча дошли до жилого корпуса. Алексей проводил ее до самой двери комнаты.

— Спокойной ночи, — коротко бросил он.

— Спокойной ночи, — ответила Аня.

В комнате она не стала доставать блокнот. Впервые за три недели. Потому что впервые поняла: если ее комнату обыскивают, блокнот станет приговором.

Она села на кровать, не зажигая свет. За окном Корпус В светился своими матовыми окнами. Ровно. Холодно. Как всегда. Теперь она знала, почему там горят окна в три часа ночи. Там не хранили образцы. Там их создавали. И там же их пытались удержать от распада.

Впервые за три недели в «Велесе» Ане было по-настоящему страшно. Тем глубоким, животным страхом, который приходит, когда ты понимаешь, что земля под ногами — не земля. Что красивое здание, в котором ты живешь, стоит на фундаменте из сломанных человеческих жизней. И что теперь ты тоже часть этого эксперимента.

Алексей стоял в пустом коридоре еще минуту после того, как за дверью триста двенадцатой щелкнул замок. Его собственные пальцы, скрытые в карманах куртки, были сжаты в кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу.

Час назад на его мониторе — том, что дублировал алерты службы безопасности — вспыхнула красная рамка. Короткая строка текста и ее фамилия.

CASCADE.

Лосев уже наверняка видел это. Кирилл Андреевич не из тех, кто пропускает такие «ошибки» в системе. Алексей знал, что у него было совсем мало времени, прежде чем машина безопасности закрутится на полную мощь. Соколова не просто наткнулась на файл в базе, она ухватилась за нить и дернула так сильно, что вся паутина Харитонова завибрировала. Он должен был немедленно составить рапорт о «девиантном поведении» нового сотрудника.

Вместо этого он стер уведомление из лога своего терминала, надеясь, что Лосев решит, будто это был программный сбой из-за обновления базы.

Алексей медленно выдохнул, чувствуя, как внутри нарастает знакомое жжение. Сегодняшняя доза стабилизатора уже начала выветриваться, оставляя после себя фантомный вкус меди во рту и холод в суставах. Она смотрела на него там, в галерее, и он видел это в ее глазах. Она больше не видела в нем человека. Она видела в нем структуру. Биологический чертеж. Она препарировала его взглядом, и это было больнее, чем любая игла в Корпусе В.

Но было в ней что-то еще. В мире, где все вокруг были либо хищниками, как Харитонов, либо покорными тенями, как Марина, Аня оставалась... настоящей. В ней была эта нелепая, самоубийственная жажда правды. Она пахла не антисептиком и стерильностью, а дождем, дешевым кофе и старыми книгами. Рядом с ней его собственная пустота внутри начинала ныть, как старый шрам к непогоде. Она была той самой переменной, которую он не мог вписать в свои алгоритмы безопасности. Она была живой. До боли, до дрожи в его модифицированных нервах — живой.

«Расходный материал», — повторил он про себя ее слова. Если бы она знала, насколько права. Если бы она знала, что за три года от Алексея Зимина, который когда-то умел смеяться и мечтать о чем-то, кроме следующей инъекции, не осталось почти ничего. Теперь он был просто удачной комбинацией генов и химии. Самым дорогим имуществом центра.

Он посмотрел на свою руку. Плавное, идеальное движение. Никакого тремора. Пока что. Аня была слишком честной для этого места. И именно эта честность сейчас притягивала к ней смерть быстрее, чем она могла себе представить. Харитонов не прощает любопытства. Лосев не прощает осечек.

Алексей повернулся и пошел к лестнице. Ему нужно было вернуться в свою комнату и надеяться, что он успел подчистить хвосты.

«Ты лезешь в уравнение, которое тебя сожрет, Соколова», — подумал он, и его челюсти снова сжались. — «А я, кажется, окончательно сошел с ума, раз решил тебе помочь».

За окном метель окончательно скрыла лес, превратив мир вокруг «Велеса» в белую, холодную пустоту. В этой пустоте не было места для спасения. Только для каскада, который уже невозможно было остановить.

Глава 9 Ближе

ГЛАВА 9. БЛИЖЕ

После того вечера Аня не спала двое суток.

Не в буквальном смысле — она ложилась, закрывала глаза, даже проваливалась в короткие обрывки сна. Но каждый раз, когда сознание начинало уплывать, перед глазами вспыхивали строчки файла Д-47, и она просыпалась с колотящимся сердцем. C27-A. CASCADE. Усиление нейропластичности. Оптимизация мышечной регенерации. Сотрудники были образцами.

На работе она держалась. Улыбалась Маслову, кивала Наташе, отвечала на вопросы Лены. Работала с данными — аккуратно, системно, не давая повода для подозрений. Если Лосев действительно получил уведомление о ее запросе, она не должна вести себя так, будто что-то изменилось. Ничего не изменилось. Она просто ученый, который работает с генетическими профилями. Ошибка каталогизации. Забыла.

Но она не забыла. И не собиралась.

Проблема была в том, что все двери, которые она пыталась открыть, оказались заперты. База данных зачищена. Поисковые запросы фиксируются. Марина закрылась, как устрица. Денис боится собственной тени. Напрямую копать дальше означало подставить себя.

Оставался один путь. Не через систему. Через человека.

Через Алексея.

Аня понимала, что это опасно. Если Алексей — C27-A, если он сам является продуктом CASCADE, то он одновременно жертва и часть машины. Он контролирует ее по приказу Харитонова. Он докладывает Лосеву. Любое неосторожное слово — и она окажется там же, где Костя Никонов.

Но там, в галерее, когда его горячие пальцы на секунду коснулись ее ледяной руки, когда он сказал «я не хочу, чтобы ты стала расходным материалом», — в его голосе было что-то, чего не бывает у людей, которые просто выполняют приказ. Боль. Настоящая, живая боль. Машины так не говорят.

Ей нужен был повод. Естественный, рабочий, не вызывающий подозрений. Она нашла его в четверг.

— Алексей, мне нужна твоя помощь.

Она подошла к нему после обеда, в коридоре Корпуса А. Он стоял у окна, просматривая что-то в планшете. Поднял глаза.

— Слушаю.

— Мне нужен доступ к дополнительной научной литературе. Внешние журналы — последние публикации по эпигенетике, которых нет в нашей библиотеке. Для текущего проекта критически важно видеть, что делают другие группы.

— Это через заявку в администрацию. Светлана Игоревна...

— Я знаю процедуру, — перебила Аня. — Но заявка идет через три инстанции и занимает неделю. Мне нужно быстрее. У тебя есть доступ к внешним научным базам?

Он смотрел на нее секунду. Потом кивнул.

— Есть. Ограниченный, но есть.

— Можешь помочь мне вечером? Я составлю список статей, мы загрузим их через твой доступ. Час максимум.

Алексей молчал. Аня видела, как за его темными глазами идет быстрый, невидимый расчет. Куратор взвешивал риски. Но потом — что-то другое. Едва уловимое. Как будто человек за маской куратора на секунду выглянул наружу.

— В восемь, — сказал он. — В лаборатории. Только мы вдвоем — я не хочу, чтобы это выглядело как системное нарушение протокола.

— Договорились.

Он вернулся к планшету. Аня пошла дальше по коридору, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее обычного. Первый шаг.

В восемь вечера лаборатория была пуста.

Все ушли — Маслов, Игорь, Наташа, Лена. Марина тоже, хотя в последние дни она уходила раньше обычного и выглядела так, будто не спала. Аня осталась одна, разложила на столе список статей и ждала.

Алексей пришел ровно в восемь. Не в восемь ноль одну, не без пяти — ровно. Как будто внутри него тикали швейцарские часы. На нем была обычная темная водолазка, в руках — ноутбук.

— Список готов? — спросил он, садясь за соседний стол.

— Готов.

Они работали молча первые двадцать минут. Аня называла статьи, Алексей загружал их через свой защищенный канал. Работа была механической, простой. Но Аня не торопилась. Ей нужно было время. Ей нужно было, чтобы рабочая тишина стала естественной, чтобы напряжение между ними ослабло, чтобы он перестал быть куратором и стал просто человеком, сидящим рядом.

На двадцать третьей минуте она спросила:

— Ты читаешь научные статьи?

Алексей, не отрываясь от экрана:

— Иногда. Когда нужно понять, о чем говорят ученые на совещаниях.

— И понимаешь?

— Достаточно, чтобы не задавать глупых вопросов.

Аня усмехнулась.

— Это больше, чем могут сказать о себе некоторые ученые.

Он не улыбнулся, но уголок его рта дрогнул. Микродвижение, которое Аня научилась ловить за эти недели. У Алексея Зимина не было улыбки. Были только тени улыбки, которые появлялись и исчезали, как блики солнца на воде.

— Можно личный вопрос? — спросила она.

— Можно попробовать.

— Ты всегда хотел работать... в такой структуре? Или это случайность?

Алексей перестал печатать. Откинулся на спинку стула и посмотрел на нее. Не как куратор — просто посмотрел. Задумчиво, как смотрят, когда решают, стоит ли отвечать честно.

— Я не выбирал эту работу, — сказал он наконец. — Она выбрала меня.

— Это как?

— Долгая история.

— У нас еще двенадцать статей в списке. Время есть.

Он помолчал. Потом:

— Я был военным. Спецподразделение. На одной из операций получил серьезную травму позвоночника. Врачи в госпитале были единодушны — ходить я больше не смогу. Предлагали инвалидность, пенсию и «спокойную жизнь» в четырех стенах. А потом появились люди из «Велеса» с другим предложением.

— Каким? — тихо спросила Аня.

— Экспериментальный курс реабилитации. Технологии, которых нет в общем доступе. Я согласился. Это был единственный шанс не превратиться в овоща, который до конца дней будет смотреть в потолок.

— И ты... восстановился?

— Восстановился. — Он чуть повернул плечо, словно проверяя работу сустава. — Врачи обещали, что я встану на ноги. Но результат превзошел все ожидания. Я стал быстрее, сильнее и выносливее, чем был до травмы. Моторика, реакция — всё изменилось. Я стал... — он запнулся, подыскивая слово, — более эффективной версией себя. Как медицинский факт.

Он сказал это ровно, без гордости и без горечи. Аня вспомнила файл Д-47 и строчку «оптимизация мышечной регенерации», и ей пришлось стиснуть зубы, чтобы не выдать себя.

— А ты? — вдруг спросил он. — Почему генетика?

Вопрос застал ее врасплох. Не потому что был неожиданным — потому что был личным. Алексей не задавал личных вопросов. За все недели их знакомства он спрашивал только о работе, о расписании, о кофе. И вот — «почему генетика?». Как будто ему действительно было интересно.

Аня замолчала. Посмотрела на свои руки — тонкие, с короткими ногтями, с пятном от маркера на указательном пальце. В груди вдруг стало тесно от воспоминаний, которые она обычно держала под замком.

— Из-за мамы, — сказала она, и голос ее стал сухим и ломким. — Она болела. Долго. С тех пор как мне было шестнадцать. Я совмещала учебу и уход за ней. Возила в больницу, сидела на приемах, читала заключения врачей, которые каждый раз говорили одно и то же: «мы ничего не можем сделать, генетика, извините». — Аня помолчала. — Я ненавидела это слово — «генетика». Оно звучало как приговор. Как стена, в которую бьешься, и она не поддается. И я решила, что стану тем человеком, который эту стену пробьет.

Она не смотрела на него, когда говорила. Смотрела на экран монитора, на котором мерцал список загруженных статей. Но чувствовала его взгляд — тяжелый, внимательный, неотрывный.

— Мама умерла, когда мне было двадцать три. Я не успела. Не нашла. Не пробила. — Голос ее дрогнул, и она разозлилась на себя за это. — Но я пообещала ей. В больнице, за несколько дней до конца. Пообещала, что найду. Для других. Чтобы другие мамы не лежали вот так.

Тишина. Долгая, густая, как декабрьская ночь за окном.

— Поэтому «Велес», — сказала она, наконец повернувшись к нему. — Поэтому я здесь. Потому что здесь делают то, что я обещала маме. Или... — она осеклась. — Или мне так казалось.

Тишина. Долгая, густая, как декабрьская ночь за окном. Алексей смотрел на нее так, будто впервые видел. Его лицо было неподвижным, но в глазах что-то изменилось. Что-то сдвинулось, как тектоническая плита — медленно, глубоко, почти незаметно, но необратимо.

— Моя мама жива, — сказал он.

Аня замерла. Он никогда не говорил о семье. Ни разу. Ни слова.

— Она живет в Калуге. Преподает музыку в детской школе. Фортепиано. — Он помолчал. — Я не видел ее три года. Она думает, что я в длительной командировке. Что работа секретная и мне нельзя звонить часто.

— Три года? — Аня не могла скрыть ужас в голосе. — Почему?

Он посмотрел на нее. Долго, прямо, и в этом взгляде была такая обнаженная, беззащитная боль, что Аня на секунду забыла про CASCADE, про файлы, про все свои расчеты и гипотезы.

— Потому что так безопаснее, — сказал он тихо.

— Безопаснее от чего?

Он не ответил. Отвернулся к экрану и несколько секунд смотрел на мерцающий курсор. Потом сказал, еще тише:

— Не от чего. От кого. От меня.

Она хотела спросить — от тебя? Что ты имеешь в виду? Но не спросила. Потому что в его голосе была такая глухая, спекшаяся тоска, что любой вопрос был бы жестокостью.

Это слово упало в тишину лаборатории, как камень в колодец. Аня услышала его, и что-то внутри нее треснуло. Не «от системы», не «от врагов» — от него.

Они сидели рядом, в пустой лаборатории, в желтом свете настольных ламп. За окном шел снег. Тихо, ровно, как будто мир за стенами «Велеса» тоже замер и слушал.

Аня посмотрела вниз и увидела, что их руки лежат на столе рядом. Ее правая и его левая. Расстояние — три сантиметра. Она видела его пальцы — длинные, с аккуратно подстриженными ногтями. На запястье подрагивала вена.

Она не двинула рукой. Просто лежала ладонью на прохладной поверхности стола и ждала. Алексей опустил глаза. Увидел. Расстояние между их пальцами. Секунда. Две. Три.

Он медленно убрал руку. Положил ее на колено, под стол. Далеко. Безопасно.

— Тебе нужны остальные статьи? — спросил он, и голос снова был ровным, рабочим, как будто последних десяти минут не существовало.

— Да, — сказала Аня. — Да, давай закончим.

Они загрузили оставшиеся статьи за пятнадцать минут. Молча. Деловито. Два профессионала, которые делают свою работу. Ничего личного. Ничего лишнего.

У двери лаборатории он остановился.

— Аня. То, что я рассказал... про мать. Это не для протокола.

— Я знаю.

— Просто... давно никому не рассказывал.

Она кивнула. Он ушел. Его шаги в коридоре звучали ровно, точно, как всегда. Идеальная машина. Которая три года не видела свою маму.

Алексей вернулся к себе в двадцать два тридцать.

Комната была маленькая, аскетичная — кровать, стол, шкаф, зеркало на стене. Ни фотографий, ни книг. Алексей закрыл дверь на замок. Стянул водолазку через голову.

В зеркале отразилось тело, которое уже три года не принадлежало ему.