Запретный эксперимент

Если это правда — а данные говорили, что правда — то «Велес» стоял на пороге того, о чем мечтало каждое поколение генетиков с момента расшифровки генома. Излечение неизлечимого. Конец наследственных приговоров. Мир, в котором ни одна мать не будет умирать от того, что ее ДНК содержит ошибку.

Аня думала об этом и чувствовала, как что-то сжимается в груди — чувство того, что она опоздала. Для мамы — опоздала. Но если то, что делает «Велес», выйдет за пределы этого леса — другие не опоздают.

Это было больше, чем работа. Это было то, ради чего она пришла в генетику.

Она работала допоздна, потом вышла из лаборатории, и в коридоре, как всегда, был Алексей. Они шли по галерее молча. Снег за стеклом. Фонари. Тишина.

— Тебе нравится здесь? — спросил он вдруг.

Аня удивилась — он редко задавал вопросы, которые не касались работы.

— Да, — сказала она. — Очень.

— Хорошо.

Пауза. Шаги по светлому полу.

— А тебе? — спросила она.

Он не ответил сразу. Они прошли еще метров двадцать в тишине, прежде чем он сказал:

— Здесь — мое место.

Это было сказано ровно, без эмоций, как констатация. Но Аня услышала в этих словах что-то, что не укладывалось в простой ответ. Не «мне здесь нравится». Не «я здесь счастлив». «Здесь — мое место.» Как говорят о привязи. Или о клетке, к которой привык настолько, что уже не замечаешь прутьев.

У двери корпуса он остановился.

— Спокойной ночи, Аня.

— Спокойной ночи.

Он пошел к себе — не вверх, к жилым этажам, а в другую сторону, к лестнице, которая вела вниз. Аня смотрела, как он уходит. Прямая спина. Точные шаги. Ни одного лишнего движения.

Она поднялась к себе, приняла душ, села на кровать. За окном — сосны, снег, тусклый свет из матовых окон Корпуса В. Достала блокнот и написала все разом: про метод и девяносто восемь процентов, про Харитонова и его четыре принятых пункта, про Маслова, которому на это понадобился год. Про маму. Про чувство, что она опоздала. Про снег за стеклом лаборатории, и про кофе каждое утро, и про темный коридор с охранником. А внизу страницы, мелким почерком:

*«Синяк на сгибе локтя — от иглы. Каждый день, 7:00, Корпус В, 40 минут. Это не спорт. "Здесь — мое место." Не "мне нравится". Место. Как будто у него нет выбора. Все идеально. Слишком идеально. Меня это тревожит.»*

Закрыла блокнот, убрала под матрас и выключила свет. Лежала в темноте и думала о синяке на чужом локте, о кофе, который появляется каждое утро, и о человеке, который почему-то знает ее расписание лучше, чем она сама. Заботится — или контролирует. А может, и то и другое. И от этого «может» было тревожнее всего.

Глава 7 Константин

ГЛАВА 7. КОНСТАНТИН

Две недели в «Велесе» пролетели так, будто кто-то нажал кнопку ускоренной перемотки.

Расширенный уровень доступа, который Харитонов открыл для нее, оказался настоящим океаном данных. Аня нырнула в него с головой. Методология доставки генетического материала, которую использовали в центре, была изящной до дрожи. Они использовали вирусные векторы, но не стандартные, а модифицированные так, что иммунная система человека их просто не замечала. Это была чистая, абсолютная магия на молекулярном уровне.

Аня приходила в лабораторию первой, уходила последней, и если бы не кофе от Алексея и не тихие, но настойчивые напоминания Марины об обеде, она бы забыла, как выглядит обычная еда.

Но к концу второй недели, когда первый шок от научных прорывов немного улегся, Аня начала замечать бреши в окружающей реальности. Точнее, одну конкретную брешь.

Она не видела Костю.

Тот сутулый, сгорбленный человек из нейрофизиологии с трясущимися руками исчез. Его не было в столовой ни на завтраке, ни на ужине. Он не сидел на скамейке у жилого корпуса в своем тонком свитере. Он просто испарился, перестал быть частью пейзажа.

Сначала Аня думала, что он заболел — с таким тремором и землистым цветом лица это было бы неудивительно. Но на третий день его отсутствия, потом на пятый, внутри начало зарождаться знакомое, неприятное чувство. Как тогда, с пятью аномалиями.

За обедом в четверг она сидела напротив Дениса. Тот, как всегда, увлеченно рассказывал про забавный баг в программе для секвенирования. Аня слушала вполуха, методично размешивая суп.

— Денис, — прервала она его на полуслове. — А где Костя?

Денис осекся. Рука с куском хлеба замерла на полупути ко рту. Вся его обычная, живая, веснушчатая подвижность вдруг исчезла, и лицо на секунду стало пепельно-бледным. Это длилось мгновение, но Аня умела фиксировать такие мгновения.

— А, Костя? — Денис опустил хлеб на тарелку. Улыбка, которую он попытался вернуть на лицо, вышла кривой и искусственной. — Его перевели.

— Куда?

— В другой филиал. Обычное дело, у нас же не только эта база, есть еще исследовательские площадки. Ротация кадров.

— Внезапная ротация? Прямо посреди рабочего цикла?

— Ань, ну я-то откуда знаю приказы администрации? — Денис нервно повел плечами. — Перевели и перевели. Значит, там он нужнее.

Он быстро запихнул хлеб в рот и уткнулся в тарелку, всем своим видом показывая, что тема закрыта. Аня не стала давить. «Перевели в другой филиал». Логичное, спокойное объяснение. Если бы не этот секундный страх в глазах Дениса.

Вернувшись в лабораторию, она подошла к столу Марины. Наставница проверяла графики, выпрямив спину, как струну.

— Марина Сергеевна.

— Да, Аня? — она не отвлеклась от монитора.

— Вы не знаете, что случилось с Константином Никоновым из нейрофизиологии? Я давно его не видела. Денис сказал, что его перевели в другой филиал.

Марина перестала печатать. Ее пальцы замерли над клавиатурой. Она медленно повернула голову и посмотрела на Аню своим тяжелым, спокойным взглядом.

— Не все выдерживают наш режим, Аня. У нас специфические условия, высокая изоляция. Некоторые уезжают.

— Уезжают или переводятся? — уточнила Аня.

— Покидают центр, — сказала Марина, выделяя каждое слово. — Это их право. Не стоит искать скрытый смысл там, где люди просто устали и захотели домой.

Она отвернулась обратно к монитору. Аня вернулась на свое место.

«Перевели в другой филиал» и «не выдержал режима, уехал домой». Два разных ответа на один простой вопрос. Если человек увольняется, об этом обычно знают. Если переводится — тоже. Но когда показания расходятся, значит, оба лгут.

Она дождалась вечера, когда лаборатория опустела. Маслов и Игорь ушли в семь, Наташа — чуть позже. Марина, кивнув на прощание, закрыла свою папку ровно в девятнадцать ноль-ноль. Аня осталась одна, сославшись на то, что ей нужно закончить верификацию по расширенному допуску.

Когда шаги в коридоре стихли, она села за свой рабочий терминал. Сердце колотилось. Она знала, что за всеми действиями в сети следит администрация, но расширенный доступ, данный Харитоновым, позволял ей просматривать базы персонала — якобы для поиска нужных специалистов для консультаций.

Она ввела пароль. Система приняла его. Аня открыла директорию сотрудников и вбила в строку поиска: «Фролова». Система мгновенно выдала профиль Наташи: фото, должность, стаж. Вбила «Зимин». Профиль появился, хотя и скудный — фото и лаконичное «Куратор службы координации».

Она стерла фамилию и медленно, затаив дыхание, набрала: «Никонов Константин».

Нажала Enter.

На экране на долю секунды появился серый кружок загрузки, а затем выскочила сухая надпись: *«Запрос отклонен. Сотрудник не найден»*.

Аня нахмурилась. Попробовала зайти через структуру отделов: «Нейрофизиология». Выпал список из восьми имен. Кости Никонова среди них не было.

Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как по спине пробежал холод. Профиль не был перемещен в архив, не был помечен как «в отпуске» или «уволен». Его просто стерли. База данных была зачищена так, словно Константин Никонов никогда не переступал порог «Велеса».

Внутри у Ани все сжалось. Это был уже не звоночек. Это была сирена. Если человека увольняют, его данные остаются в архиве кадров по закону. Удаление профиля «под ноль» означало только одно: система планомерно уничтожает любые следы его пребывания здесь.

Аня выключила терминал. Лаборатория, которая днем казалась ей верхом технологического совершенства, сейчас в пустоте и полумраке напоминала клетку. Она была отрезана от мира лесом и бетонным забором. И в этом мире люди могли просто исчезать.

Она решила не паниковать. Ученый внутри нее требовал фактов, а не эмоций. Может быть, профиль удаляется автоматически при переходе в особо секретные подразделения? Может быть, это баг системы? Она будет наблюдать. Осторожно.

Оставался третий человек, который знал все.

Вечером, когда Аня собиралась уходить, Алексей уже ждал ее в коридоре. Как обычно — прямая спина, темная одежда, руки скрещены на груди. Они пошли по застекленной галерее. На улице мела метель, ветер бился в толстые стекла, но внутри было тихо и тепло.

— Алексей, — Аня не стала ходить вокруг да около. — Куда делся Костя Никонов?

Она смотрела на его профиль. Алексей не замедлил шаг. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он продолжал смотреть вперед, на освещенную фонарями дорожку.

— Почему ты спрашиваешь? — его голос был безупречно ровным.

— Потому что он выглядел больным, а потом исчез. Денис говорит, его перевели. Марина — что он уволился. Я хочу знать правду.

Алексей остановился. Аня тоже остановилась, повернувшись к нему. Он смотрел на нее сверху вниз — долгую, тяжелую секунду. В его темных глазах не было ни злости, ни раздражения. Там была глухая, непробиваемая стена.

— Сотрудники иногда покидают центр, Анна. Это нормально. Личные обстоятельства, здоровье, смена проекта. Администрация не обязана отчитываться перед научным составом о перемещениях персонала.

— То есть, ты мне тоже не скажешь.

— Я сказал тебе то, что ты должна знать.

— Три разных ответа, Алексей. Это не «нормально». Это называется вранье.

Он сделал шаг к ней. Совсем близко. Ане пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Есть вопросы, на которые я не имею права отвечать, — сказал он тихо, почти на грани слышимости. — А тебе не следует их задавать. Ради твоей же безопасности. Спокойной ночи.

Он обошел ее и направился к жилому корпусу, оставив Аню стоять посреди пустой галереи.

На следующий день за ужином Аня снова сидела с Денисом.

Денис выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, волосы, обычно торчащие в разные стороны, сейчас казались прилипшими ко лбу от пота. Он почти не притронулся к еде, зато перед ним стояла уже третья чашка крепкого эспрессо.

— Тяжелый день? — спросила Аня, отодвигая свою пустую тарелку.

— Да так, — Денис нервно дернул плечом. — Секвенировали новую партию образцов. Оборудование барахлило, пришлось перенастраивать оптику вручную. Устал как собака.

Он потянулся к чашке с кофе.

Аня смотрела на его руку. Пальцы Дениса обхватили белую керамическую ручку, он приподнял чашку над блюдцем... и тут раздался тихий, дробный стук.

*Дзынь-дзынь-дзынь.*

Край чашки мелко застучал по блюдцу. Рука Дениса дрожала. Это не была слабость от усталости. Это был тот самый глубокий, внутренний микротремор, который невозможно контролировать усилием воли. Дрожь шла откуда-то изнутри, из самой нервной системы.

Точно так же, как у Кости неделю назад.

Аня замерла. В горле встал ком. Она смотрела на дрожащую руку Дениса, на пролившиеся на блюдце капли темной жидкости.

Денис быстро, почти испуганно поставил чашку обратно. Он перехватил взгляд Аня. На его лице отразилась паника — чистая, неприкрытая. Он спрятал руки под стол, сцепив их на коленях.

— Кофеина перебрал, — попытался он рассмеяться, но смех вышел жалким, похожим на хрип. — Третья чашка за вечер. Сердце колотится.

— Да, — Аня заставила себя говорить ровно. — С кофе надо осторожнее.

Она не стала ничего спрашивать. Не стала говорить, что видела эту дрожь. Денис был напуган, и ее вопросы только загнали бы его в угол. Но теперь она знала точно: то, что случилось с Костей, не было случайной болезнью. Это был процесс. И этот процесс теперь происходил с Денисом.

Ночью Аня не могла уснуть.

Она ворочалась в кровати, слушая тишину. В голову лезли обрывки мыслей: удаленный профиль Кости Никонова, дрожащие руки Дениса, холодные глаза Алексея, матовые окна Корпуса В. Все это складывалось в картинку, которую она пока не могла разобрать, но от которой веяло смертельной угрозой.

В половине третьего она сдалась. Накинула поверх пижамы длинный кардиган, сунула ноги в кроссовки и тихо вышла из комнаты. Ей нужен был автомат с водой в конце коридора

В жилом корпусе царил полумрак. Дежурное освещение давало ровно столько света, чтобы не споткнуться. Аня шла по ковролину, который скрадывал шаги.

Она уже дошла до автомата и наливала воду в пластиковый стаканчик, когда услышала звук открывающейся двери с лестничной клетки. Лестница вела вниз, к подземному переходу, соединяющему жилой корпус с техническими зонами и Корпусом В.

Из полумрака вынырнула высокая фигура.

Алексей.

Он шел медленно, не так, как обычно. Его фирменная армейская выправка куда-то исчезла. Плечи были чуть опущены, шаг тяжелый. На нем не было привычной водолазки — только темная футболка, видимо, наспех натянутая.

Аня застыла у автомата со стаканом в руке. Алексей поднял голову и увидел ее.

Они стояли в тусклом свете коридора, метрах в пяти друг от друга.

Лицо Алексея было пугающе бледным, почти серым, как у человека, который потерял много крови или перенес сильный приступ боли. На скулах блестела испарина. Волосы влажные.

Но самое главное было на его левой руке. Там, на внутреннем сгибе локтя, поверх вены, белел свежий медицинский пластырь. Края пластыря еще не успели плотно приклеиться к коже.

Это был не спорт. В три часа ночи люди не ходят на спорт, возвращаясь в таком состоянии и со следами инъекций.

Алексей смотрел на нее. Впервые за все время их знакомства в его взгляде не было той расчетливой холодности куратора. Не было контролера. Сейчас перед ней стоял просто измотанный, уязвимый человек, которого застали врасплох в момент его слабости. Маска сорвалась.

В коридоре висела густая, тяжелая тишина. Слышно было только, как гудит компрессор автомата с водой.

— Не спится? — спросил он. Его голос прозвучал глухо, с легкой хрипотцой, совсем не так, как днем.

Аня посмотрела на белый квадрат пластыря на его руке, потом перевела взгляд на его осунувшееся лицо.

— Тебе тоже? — тихо ответила она.

Алексей сделал шаг к ней, и на мгновение Ане показалось, что он сейчас упадет. Она непроизвольно дернулась вперед, но он остановился, опершись рукой о стену. Пластырь на его вене в этом движении стал еще заметнее.

— Есть вещи, — сказал он, глядя не на нее, а куда-то сквозь стену, — которые выглядят неправильно, пока не поймешь, ради чего они делаются.

— А ради чего это делается, Алексей? — спросила она, кивнув на его руку. — Ради чего Костя Никонов стерт из всех баз? Ради чего Денис боится собственной тени?

Алексей наконец посмотрел на нее. В его взгляде на секунду мелькнула такая глухая, беспросветная усталость, что Ане стало физически больно.

— Иди спать, Аня, — сказал он, и в этом не было приказа. Только просьба. — Пока тебе еще снятся нормальные сны.

Он прошел мимо нее, оставив в воздухе слабый запах антисептика, и скрылся за дверью своей комнаты.

Аня осталась стоять у автомата. Вода в стаканчике дрожала — так же мелко и дробно, как дрожали руки Дениса за ужином. Она смотрела в темный конец коридора и понимала, что идеальный фасад «Велеса» окончательно дал трещину. Алексей Зимин, куратор, который контролировал здесь все, сам был на чьем-то контроле. И, возможно, именно это он имел в виду, когда говорил: «Здесь — мое место». Не власть. А невозможность уйти.

Войдя в комнату, Алексей не стал включать свет. Прислонился спиной к двери и медленно сполз по ней на пол, чувствуя, как внутри все еще гудит выжженное химией тело.

Процедура всегда давалась тяжело. Сегодня — особенно. Состав немного изменили, увеличили концентрацию стабилизатора, и теперь казалось, что в венах течет жидкий свинец. Три года он ходил в Корпус В каждое утро, как на работу, и три года его тело принимало то, что в него вливали, со скрипом и сопротивлением, как механизм, который заставляют работать на износ.

Он поднял руку и содрал пластырь. Кровь уже остановилась, осталась только темная точка прокола. Одна из сотен таких же.

В голове до сих пор стояло лицо Ани в тусклом свете коридора. Ее широко открытые, внимательные глаза. Она не просто задавала вопросы — она собирала данные. Систематизировала. Строила модель. Он видел это по тому, как она смотрела на его пластырь: не с ужасом и не с жалостью, а с той холодной, цепкой наблюдательностью, с которой ученый изучает аномалию. Она не остановится. Такие, как Соколова, не останавливаются. Они смотрят на монстра до тех пор, пока не поймут, как он устроен.

Харитонов совершил ошибку, когда пригласил ее. Или не ошибку. Харитонов вообще редко ошибался — и от этой мысли становилось еще хуже. Потому что если Соколова здесь не случайно, значит, ей отведена роль. Как и всем остальным. Как и ему.

Алексей закрыл глаза, чувствуя, как начинает отпускать судорога в плече. Левая рука еще подрагивала, правая уже затихла. Тело приходило в норму — на время. До следующего утра. До следующей ампулы. До следующего визита в белую комнату с капельницами и мониторами, где врач в перчатках не смотрит тебе в глаза.

Его задачей было — контролировать ее. Следить. Докладывать Лосеву и Харитонову. Сделать так, чтобы она работала и не задавала вопросов.

Но сегодня, там, у автомата, стоя перед ней без маски , слабый бледный, он впервые подумал о том, что хочет совсем другого.

Он хочет, чтобы она никогда не узнала, кто он на самом деле. Что в нем изменили. Что от него осталось. И ради чего этот монстр вообще продолжает существовать.

«Иди спать, Аня», — повторил он про себя, слушая биение собственного сердца, которое теперь билось по чужим правилам. — «Пока еще можешь».

Глава 8 Аномалия

ГЛАВА 8. АНОМАЛИЯ

Третья неделя в «Велесе» началась как обычно, ничего не говорило о том, что произойдет что—то необычное.

Но сначала была рутина.

Расширенный доступ, который Харитонов открыл ей, включал серии от А до Д — огромный массив генетических профилей пациентов с наследственными заболеваниями. Каждый профиль был оформлен безупречно: анамнез, генетическая карта, протокол модификации, результаты. Аня работала с ними методично, по порядку, как привыкла — слева направо, сверху вниз, от простого к сложному. Никаких скачков, никаких ярлыков. Так работают люди, которые знают, что дьявол всегда прячется в деталях.

К среде она добралась до серии Д — последней из доступных. Профили здесь были сложнее: множественные мутации, комбинированные патологии, случаи, за которые не взялась бы ни одна клиника в мире. «Велес» брался. И, судя по данным, справлялся.

Аня открывала файлы один за другим, делала пометки, сверяла протоколы. Маслов и Игорь о чем-то спорили за соседним столом — привычный фон. Наташа грызла очередную ручку. Лена молча печатала. Марина сидела с прямой спиной и проверяла отчеты. Обычный день. Обычная работа.

Файл Д-47.

Аня открыла его машинально, уже чуть притупившись от однообразия формата. Стандартный заголовок, стандартные поля. Генетический профиль, протокол модификации, результаты.

Она начала читать и через тридцать секунд остановилась.

Перечитала. Потом перечитала еще раз, медленнее.

Потом сняла очки, протерла их краем халата, надела обратно и посмотрела на экран так, будто видела его впервые.

Файл Д-47 отличался от всех предыдущих. Не форматом, не оформлением — содержанием. В поле «Код образца» стоял не стандартный буквенно-цифровой идентификатор пациента, а другая маркировка: **C27-A**.

Аня никогда не встречала такого обозначения в базе. Серии шли от А до Д, внутри — числовые индексы. «C27» не вписывалось ни в одну из существующих категорий.

Но это было не главное. Главное было в самом профиле.

Генетическая карта образца C27-A содержала маркеры, которых Аня не видела никогда. За десять лет работы с геномом человека — никогда. За тысячи прочитанных статей, сотни проанализированных профилей, десятки конференций — ни разу.

Маркеры были расположены в регуляторных областях генома — тех участках, которые управляют экспрессией генов. Но расположены не так, как это бывает в природе. Слишком симметрично. Слишком точно. Как будто кто-то взял человеческую ДНК и переписал ее — не исправил ошибку, не залатал мутацию, а создал что-то принципиально новое. Что-то, чего в природе не существует.

Аня почувствовала, как у нее пересохло во рту.

Она открыла протокол модификации. Стандартные поля были заполнены, но в графе «Система доставки» вместо привычного вирусного вектора или липосомы стояло одно незнакомое английское слово: CASCADE.

А ниже шел перечень вмешательств. Уровень перепрограммирования генома был таким глубоким, что это не имело ничего общего с лечением болезней. Модифицированы были не отдельные гены — перестроены целые регуляторные сети. Усиление нейропластичности. Оптимизация мышечной регенерации. Перенастройка иммунного ответа. Замедление клеточного старения.

Это не было терапией. Это было созданием. Создание нового типа человека.

Аня перепроверила данные. Закрыла файл. Открыла снова. Прочитала с начала, результат тот же. Проверила метаданные — файл был создан три года назад, последняя модификация записи — четыре месяца назад. Это не был черновик, не был теоретический эксперимент. Это были реальные данные реального образца.

Ее пальцы слегка дрожали над клавиатурой. Она осознала это и заставила себя положить руки на колени. Выровнять дыхание, успокоится и подумать.

Первая мысль: ошибка. Файл попал не в ту директорию, данные перемешались, программный сбой. Такое бывает в больших базах. Логично и объяснимо.

Вторая мысль:—это не ошибка. Файл оформлен по стандарту «Велеса», метаданные согласованы, протокол заполнен корректно. Ошибки каталогизации не дают содержательно непротиворечивых данных. Это был реальный профиль, который по какой-то причине оказался в общедоступной серии.

Третья мысль: мне нужна Марина.

Аня встала и подошла к столу наставницы. Марина подняла глаза — спокойные, внимательные, как всегда.

— Марина Сергеевна, можно вас на минуту?

— Конечно.

— К моему столу, пожалуйста. Мне нужно показать вам кое-что в серии Д.

Марина поднялась и пошла за ней. Аня заметила, что Маслов проводил их взглядом, но тут же вернулся к своему экрану. Обычное дело — консультация с наставником.

Они подошли к монитору Ани. На экране был открыт файл Д-47.

— Вот, — сказала Аня, указывая на код образца. — C27-A. Я не нахожу этой маркировки ни в одном каталоге серий. И содержание профиля... посмотрите на генетическую карту.

Марина наклонилась к экрану.

Аня смотрела не на монитор — на лицо Марины.

Она увидела все, что ей нужно было увидеть.

Это заняло не больше двух секунд. Марина прочитала код, скользнула взглядом по генетической карте — и ее лицо изменилось. Не выражение — цвет. Кровь отхлынула от щек, как будто кто-то повернул кран. Губы сжались в тонкую линию. Пальцы, лежавшие на краю стола, побелели в костяшках.

Две секунды. Потом Марина выпрямилась, и ее лицо снова стало непроницаемым. Но Аня уже все зафиксировала.

— Где вы это нашли? — спросила Марина. Голос был ровным, но Аня услышала в нем то, что ученый узнает безошибочно: контролируемый страх.

— В общей базе. Серия Д, файл сорок семь. Он был в открытом доступе, в рамках моего допуска.

— Этого не должно было быть в общей базе, — сказала Марина.

— Я так и подумала. Поэтому спрашиваю вас.

Марина посмотрела на нее. Долгий, тяжелый взгляд — тот самый, который Аня помнила по бассейну, по разговору о людях в белых халатах, в которых не осталось человека.

— Закройте файл, — сказала Марина.

— Марина Сергеевна...

— Закройте файл. Сейчас.

Аня закрыла. Марина наклонилась к монитору и проверила, что вкладка исчезла из панели задач. Потом выпрямилась.

— Я разберусь. Это ошибка каталогизации. Файл попал не в ту директорию.

— С таким содержанием? Это не похоже на ошибку каталогизации.

— Аня, — Марина произнесла ее имя так, как произносят слово «стоп». — Я разберусь. Не обсуждайте это ни с кем. Ни с коллегами, ни с куратором. Ни с кем. Вы поняли?

— Поняла.

Марина кивнула и ушла. Не к своему столу — вышла из лаборатории. Дверь за ней закрылась мягко, без звука, но Аня заметила, что ее шаг стал быстрее обычного. Марина Крылова, которая делала все в одном ритме семь лет подряд, ускорила шаг.