Запретный эксперимент

В этот момент мимо их столика быстро прошёл мужчина. Обычное, ничем не примечательное лицо, тёмная униформа без нашивок. Он не стал задерживаться в зале, просто забрал у стойки какой-то пакет и направился к выходу. На его груди висел абсолютно чёрный бейдж. Без имени, без должности, без логотипа. Просто чёрный кусок пластика.

— Денис, — Аня кивнула вслед мужчине. — Белые — наука, синие — администрация, серые — охрана. А чёрные?

Денис замер с поднесённой ко рту ложкой. Посмотрел на дверь, в которую только что скрылся человек, потом опустил глаза в тарелку.

— Не знаю, — ответил он как-то слишком ровно.

— Ты здесь три года и не знаешь? Наверное, какая-нибудь техническая служба?

— Откуда мне знать, Ань. Электрики или вентиляция, мало ли.

— Электрики носят серые карточки. Я видела вчера одного в коридоре — серый бейдж, имя, должность. У этого вообще ничего нет.

Денис перестал жевать. Он поднял на неё взгляд, и на одну короткую секунду Аня увидела, как с его лица исчезла привычная веснушчатая улыбка. Под ней оказалось что-то плоское, настороженное, похожее на запертую дверь.

— Соколова, — тихо сказал он. — Пожалуйста. Ешь борщ.

Улыбка вернулась на его лицо так же быстро, как исчезла, но осадок остался. Аня молча взяла ложку, продолжая краем глаза смотреть на закрывшуюся дверь столовой.

На четыре часа у неё была назначена обязательная беседа с Элиной Галиевой. Марина предупредила об этом ещё во вторник, бросив вскользь: «Это чистая формальность, не волнуйся». Но тон, которым это было сказано, оставлял пространство для сомнений.

Кабинет Галиевой располагался на втором этаже Корпуса Б, в отдельном крыле. Это была единственная деревянная дверь, которую Аня видела в «Велесе» — никакой стеклянной прозрачности.

Внутри не было ничего от стерильной больничной атмосферы. Мягкий свет, удобные глубокие кресла, на стене — акварельный морской пейзаж и диплом МГУ в аккуратной рамке. Пахло чем-то неуловимо цветочным. Сама Элина Рашидовна идеально вписывалась в этот интерьер: ухоженная, в тёмно-зелёном платье, с собранными тёмными волосами и внимательными, тёплыми карими глазами.

— Анна Дмитриевна, присаживайтесь. Как вы себя чувствуете? Как прошла первая неделя? — её голос обволакивал, приглашая расслабиться.

— Хорошо. Продуктивно, — ответила Аня, садясь на край кресла.

Элина чуть улыбнулась, положив на колени обычный бумажный блокнот. Никаких планшетов и экранов.

— Вы всегда отвечаете такими короткими предложениями?

— Когда не знаю, чего от меня ждут — да.

Психолог понимающе кивнула и сделала короткую пометку ручкой.

— Новое место, новые люди. Адаптация обычно занимает пару недель. Расскажите, с кем вы уже успели наладить контакт? Как вам ваши коллеги? А куратор… Алексей Романович?

Вопросы звучали мягко, как светская беседа, но Аня почувствовала скрытое натяжение. Галиева не просто поддерживала разговор — она собирала профиль.

— Нормально, — пожала плечами Аня. — Рабочий контакт. Объяснил свою роль, отказал в полном доступе к данным. Вежливо.

— И это вас расстроило?

— Нет. Вызвало чувство раздражения. Но я понимаю — протокол.

Элина снова что-то быстро записала, не глядя на бумагу.

— Анна Дмитриевна, вы не чувствуете здесь тревогу? Беспокойство от закрытой территории?

— Нет. Чувствую интерес к работе. И к тому, как здесь всё устроено.

Галиева посмотрела на неё чуть дольше обычного, затем отложила ручку.

— Это хорошо. Любопытство — признак здоровой адаптации. Но знаете… здесь бывает непросто, — Элина сделала пометку в блокноте. — Пятьдесят блестящих умов в изоляции. Иногда люди начинают додумывать. Видеть то, чего нет. Мозг пытается заполнить пустоты. Если заметите за собой что-то подобное — приходите, моя дверь всегда открыта.

Аня встала, чтобы уйти, и уже у самой двери обернулась.

— Вы это всем говорите?

— Всем, — спокойно ответила Элина. — Без исключений.

Выйдя в коридор, Аня прислонилась спиной к прохладной стене. *Иногда люди видят то, чего нет.* Удобная формулировка. Идеальная заготовка на случай, если новый сотрудник начнет задавать слишком много неудобных вопросов — все можно списать на стресс и особенности адаптации мозга.

Она мысленно добавила эту фразу в свой мысленный список странностей «Велеса».

Вечером она заглянула в библиотеку — огромный зал с панорамными окнами и запахом старой бумаги. Там было людно. За столами сидели те самые «гении». Один листал фолиант, другой что-то чертил в блокноте, третий просто смотрел в окно, но его губы шевелились — он решал уравнения.

Это было похоже на монашеский орден, где вместо молитв — формулы. Пятьдесят человек, лишенных быта и оставленных наедине с чистой наукой. Аня подумала: что происходит с разумом в такой среде? Он либо становится божественным инструментом, либо... ломается.

Она прошла вглубь зала, туда, где вдоль стен тянулись высокие дубовые стеллажи со свежей научной периодикой. Воздух здесь пах типографской краской и пылью. Аня протянула руку к стопке журналов «Nature» за прошлый год и вдруг краем глаза уловила едва заметное движение.

В соседнем проходе, почти сливаясь с густой тенью от массивного шкафа, стоял Алексей Зимин.

Он не читал. В его руках не было ни книги, ни планшета. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел сквозь просвет в полках в главный зал — туда, где под уютными зелёными лампами сидели гении Харитонова. Смотрел тем же ровным, непроницаемым взглядом, каким изучал саму Аню в лаборатории. Куратор. Надсмотрщик. Пастух этого странного стада.

Аня замерла. В полумраке библиотеки резкий профиль Алексея казался высеченным из камня. И снова эта деталь, зацепившая её в первый день: левый рукав его неизменной темной водолазки был оттянут чуть сильнее, почти до самых костяшек пальцев.

Он почувствовал ее взгляд. Не вздрогнул, не обернулся резко — просто плавно, почти по-кошачьи повернул голову. Их глаза встретились сквозь узкую щель между книгами.

Секунда. Вторая. Третья.

В этом взгляде не было ни угрозы, ни вежливого приветствия. Но Аня вдруг с пугающей ясностью поняла: он знает, что она за ним наблюдает. И почему-то позволяет ей это делать. Алексей коротко, едва заметно кивнул ей, затем бесшумно отлепился от стеллажа и растворился в глубине коридора, оставив после себя лишь легкий запах озона и холодного воздуха.

Аня медленно выдохнула, чувствуя, как колотится сердце. Пятьдесят блестящих умов. И один человек, который почему-то должен охранять их друг от друга — или, что еще страшнее, кого-то от них.

Утром в субботу Аня пошла в бассейн, расположенный в цокольном этаже жилого корпуса. Ей не столько хотелось плавать, сколько нужно было сбросить накопившееся напряжение и сменить картинку перед глазами. В восемь утра двадцатипятиметровая чаша с бирюзовой водой была абсолютно пустой.

Она проплыла несколько дорожек, давая мышцам нагрузку до жжения в легких, и тяжело дыша, повисла на бортике.

— Не знала, что вы плаваете, — раздался сверху спокойный голос.

Аня отерла воду с лица. На краю бассейна стояла Марина Сергеевна в темном купальнике и с шапочкой в руке. Без привычного халата и папки с протоколами она выглядела просто как очень уставшая женщина сорока пяти лет.

— Я много чего делаю, когда есть где, — ответила Аня.

Марина кивнула, спустилась в воду и поплыла — размеренно, без брызг, как человек, для которого это часть ежедневной рутины. Минут двадцать они плавали молча в разных концах дорожек. Когда Аня вышла и села на пластиковую скамейку, обтираясь полотенцем, Марина подошла к ней.

— Аня, — начала она тихо, глядя на воду. — Я хочу кое-что сказать. Не как наставник. Мне нравится, как вы работаете. Вы настоящий учёный, а это здесь редкость.

— Здесь? — Аня искренне удивилась. — По-моему, тут все настоящие.

— Все умные. Не все настоящие. Это разные вещи. — Марина сжала в руках полотенце. — Вы задаете правильные вопросы. Не бросайте эту привычку.

Аня нахмурилась:

— Странно. Мне все вокруг говорят обратное. «Не спрашивай, не копай, ешь суп».

Эхо пустого бассейна подхватило их голоса, размножив по кафельным стенам. Марина посмотрела Ане прямо в глаза — долго, изучающе.

— Здесь пятьдесят лучших ученых страны. Все — достойные люди. Но не в каждом из тех, кто носит белый халат, всё ещё остался человек.

Она развернулась и пошла к раздевалкам, оставив фразу висеть в воздухе. Аня не стала её окликать. Она сидела на скамейке, слушая плеск воды, и пыталась понять: это было предупреждение? Просьба о помощи? Или мольба человека, который сам уже давно разучился задавать вопросы?

Вечером после ужина Аня шла к себе по застеклённой галерее. Декабрь за окном сгустился в тёмные сумерки, подсвеченные лишь жёлтыми пятнами фонарей на снегу.

Она думала о чёрных бейджах, о пронизывающем взгляде Элины Галиевой, о странных словах Марины. И тут увидела Костю.

Мужчина сидел на уличной скамейке прямо у входа в жилой корпус. На улице было около десяти градусов мороза, но он вышел в одном тонком свитере, сгорбившись и бездумно глядя на снег перед собой. С их первой встречи в столовой он стал выглядеть значительно хуже: лицо заострилось, приобретя пугающий землистый оттенок, плечи окончательно обвисли.

Аня выскочила из галереи. Морозный воздух мгновенно забрался под одежду.

— Константин? Вы же замёрзнете.

Он поднял голову. Взгляд был мутным, расфокусированным, словно он пытался разглядеть её сквозь толщу воды. Понадобилось несколько секунд, чтобы в его глазах блеснуло узнавание.

— Вы… новенькая. Соколова.

— Аня. Да, мы виделись в столовой.

— И вы не уехали, — его руки, лежащие на коленях, мелко и непрерывно дрожали. Это не была дрожь от холода.

— Не уехала.

— Не надо было оставаться, — едва слышно произнёс он.

Аня сделала шаг ближе.

— Почему? Что с вами происходит?

Костя резко вскинул голову и затравленно оглянулся. Его взгляд метнулся вверх, туда, где под козырьком крыши размеренно мигал красный диод камеры наблюдения.

— Мне нельзя, — зашептал он, сжимаясь ещё сильнее. — Мне нельзя с вами разговаривать.

— Кто вам запретил?

Вместо ответа он тяжело поднялся. Его качнуло, и Аня инстинктивно протянула руку, чтобы поддержать, но Костя шарахнулся от неё, как от огня.

— Не трогайте! Идите. Пожалуйста, просто идите!

Он развернулся и быстро, неровной, почти ломаной походкой пошёл к двери корпуса, постоянно оглядываясь, словно ждал, что из темноты за ним кто-то выйдет. Дверь захлопнулась.

Аня осталась стоять на морозе. Она подняла глаза на камеру. Чёрный объектив на стене почти незаметно повернулся, фиксируясь прямо на ней.

Вернувшись в свою комнату, она первым делом достала из-под матраса Катин блокнот. Села на кровать и начала быстро писать, вдавливая ручку в бумагу.

*«Конец первой недели. Система бейджей: кто носит чёрные? Элина Галиева — фиксирует каждую реакцию, готовит почву, убеждая, что мозг "додумывает" пустоты. Марина говорит, что в людях "не осталось человека". Состояние Кости — тремор усилился, нарушена координация и, видимо, терморегуляция (сидел на морозе в свитере). Он панически боится камер и того, что с ним заговорят.»*

Она перечитала написанное. Шесть аномалий за семь дней. Для учёного это больше не разрозненные факты. Это формирующийся паттерн, а любой паттерн имеет источник.

Аня выключила свет и легла, натянув одеялодо подбородка. За окном, сквозь стволы сосен, ровно и холодно светились матовые окна второго и третьего этажей Корпуса В. Как и вчера. Как и всегда.

Она смотрела на этот свет, пока глаза не начали слипаться, понимая одну пугающую вещь: Элина Галиева ошибалась. Аня ничего не додумывала.

Глава 6 Базовый уровень

ГЛАВА 6. БАЗОВЫЙ УРОВЕНЬ

Вторая неделя началась с открытия.

Аня сидела за рабочим столом, уставившись в монитор, и не могла поверить в то, что видела. Данные серии А, которые она верифицировала всю первую неделю, оказались не просто качественными — они были безупречными. Но дело было не в этом. Дело было в методе.

Метод «Велеса» отличался от всего, что она знала. Классический подход к редактированию генома — CRISPR-Cas9 — работал как ножницы: вырезал фрагмент ДНК и вставлял новый. Грубо, эффективно, с побочными эффектами, которые потом приходилось отлавливать месяцами. То, что делали здесь, было другим. Не ножницы — скорее перо. Точечная модификация, которая не разрушала структуру, а переписывала ее изнутри, сохраняя целостность хроматиновой архитектуры.

Именно то, о чем она написала в той самой фразе в третьем параграфе своей статьи. Одной фразой. Вскользь.

Они это уже делали. Здесь, в «Велесе», за бетонным забором посреди леса, пятьдесят человек тихо и методично решали задачу, которую весь остальной мир только начинал формулировать.

Аня откинулась на спинку стула и сняла очки. Протерла их краем халата. Надела обратно. Посмотрела на экран еще раз — может, ей показалось. Не показалось.

— Марина Сергеевна, — позвала она, стараясь не выдать голосом то, что творилось у нее внутри.

Марина подошла. Встала за ее плечом, посмотрела на экран.

— Вижу, — сказала она. — Вы дошли до третьего блока.

— Это... — Аня замолчала, подбирая слова. Потом бросила попытки. — Это невозможно. На текущем уровне технологий этого не должно существовать. Точность модификации — девяносто восемь и шесть. При сохранении структуры хроматина. Без внецелевых мутаций. Этого не может быть.

— Может, — сказала Марина. — Здесь — может.

— Но как? Какой вектор доставки? Какая система наведения? Я не вижу этого в данных серии А.

— Потому что это серия А, — ответила Марина ровно, как отвечала на все вопросы, которые упирались в стену допуска. — Методология доставки — в расширенном уровне.

— Который на следующей неделе.

— Который на следующей неделе.

Аня посмотрела на нее. Марина стояла с тем же непроницаемым выражением, с которым стояла всегда, но в уголках ее глаз мелькнуло что-то — не улыбка, не одобрение, а скорее отблеск чего-то, что Аня за неимением лучшего слова назвала бы сочувствием.

— Вы уже привыкаете, — тихо сказала Марина и вернулась к себе.

Аня не привыкала и не собиралась привыкать. Она собиралась разобраться.

К среде она перелопатила весь третий блок серии А и нашла четырнадцать мест, где можно было улучшить протокол. Не ошибки — скорее неиспользованные возможности. Места, где предыдущая группа пошла стандартным путем, хотя можно было срезать. Она чувствовала это интуитивно — той самой интуицией, которая приходит после десяти тысяч часов работы с генетическим кодом, когда ты начинаешь видеть ДНК не как текст, а как музыку, и слышишь, где фальшивит.

Она составила список корректировок — аккуратно, с обоснованиями, со ссылками на собственные расчеты. Напечатала, перечитала, исправила две опечатки. Отнесла Марине.

Марина читала двадцать минут. Не перебивала, не кивала — просто читала, водя пальцем по строчкам, как делала всегда. Потом подняла голову.

— Пункт третий и седьмой — спорные. Остальные… — она помолчала. — Остальные я бы хотела показать Виктору Леонидовичу. Если вы не против.

Аня не была против.

Харитонов пришел на следующий день.

Не вызвал к себе, не назначил встречу — просто появился в лаборатории в половине одиннадцатого, в своем неизменном темном свитере, с двумя стаканами кофе. Один поставил перед Аней.

— Марина показала мне ваши заметки, — сказал он, садясь на край соседнего стола. Так садятся люди, которые хотят показать, что разговор — неформальный. — Расскажите мне про пункт девятый.

Пункт девятый был ее любимым. Она предложила изменить последовательность этапов модификации — не линейно, как было в протоколе, а параллельно, запуская два процесса одновременно. Это противоречило стандартной практике, но сокращало время процедуры вдвое и, по ее расчетам, снижало риск внецелевых эффектов на двенадцать процентов.

Она объясняла семь минут. Харитонов слушал, не перебивая. Маслов за соседним столом перестал печатать и тоже слушал, хотя делал вид, что не слушает. Наташа не делала даже вида.

Когда Аня закончила, Харитонов молчал. Долго — десять секунд, пятнадцать. Смотрел на нее с тем выражением, которое она помнила по собеседованию в Москве — как на задачу, которая решилась именно так, как он предсказывал.

— Именно это я в вас видел, — сказал он наконец.

Аня не знала, что на это ответить. Поэтому просто кивнула.

— Марина Сергеевна, — Харитонов обернулся. — Включите пункты четыре, шесть, девять и одиннадцать в обновленный протокол. Третий и седьмой — на доработку. Остальные — в резерв.

Марина кивнула. Аня заметила, что Маслов за своим столом еле заметно поднял брови — впечатленный.

Харитонов встал, застегнул верхнюю пуговицу на своем пиджаке, и уже уходя, обернулся:

— Аня, сегодня мы откроем вам расширенный уровень. Мне кажется, вы готовы раньше, чем я рассчитывал.

Он вышел. Дверь закрылась за ним мягко, без звука.

Аня сидела и смотрела на свой список корректировок, на котором теперь стояла размашистая подпись Харитонова. Четыре пункта из четырнадцати — приняты сразу. Для человека, который работает здесь десять дней, — это было невероятно.

— Поздравляю, — сказал Маслов негромко.

— С чем?

— С тем, что Харитонов принял твои правки с первого раза. Мне на это понадобился год.

Аня посмотрела на него. Маслов не шутил.

— Серьезно?

— Абсолютно. — Он вернулся к экрану. — Добро пожаловать в высшую лигу, Соколова.

За окном падал снег. Мягкий, ровный, как будто кто-то наверху методично рассыпал его по лесу. Аня смотрела на снежинки и чувствовала то, чего не чувствовала очень давно — с защиты кандидатской, может быть, или с того дня, когда ее статью приняли в журнал. Чувство, что она на своем месте.

Она развернулась обратно к монитору и работала до восьми вечера, не замечая времени.

Алексей стал частью ее рабочего дня из-за кофе. Точнее — из-за ее привычки забывать про завтрак.

Это случилось на третий день. Аня пришла в лабораторию в половине восьмого — раньше всех, кроме Марины, — и сразу нырнула в данные. В девять осознала, что не ела. В десять — что голова начинает кружиться. В половине одиннадцатого дверь открылась, и на ее стол встал стакан кофе. Не из автомата — нормальный, сваренный, горячий.

Аня подняла голову. Алексей стоял рядом с папкой в руке.

— Заявка на реагенты, — сказал он, положив папку. — Нужна ваша подпись.

— Спасибо. — Она потянулась к папке, потом посмотрела на кофе. — А это?

— Вы не были на завтраке. И вчера не были.

— Ты следишь за тем, кто ходит на завтрак?

— Я слежу за тем, чтобы сотрудники были в рабочем состоянии, — ответил он ровно. — Голодный ученый — неэффективный ученый. Это часть моей работы.

Он сказал это так буднично, что спорить было глупо. Аня подписала заявку, выпила кофе и забыла об этом.

На следующее утро стакан снова стоял на ее столе, когда она пришла. Без записки, без объяснений. Просто кофе. Она посмотрела на Марину — та едва заметно покачала головой, мол, не я. Наташа, не отрываясь от экрана, бросила:

— Это Зимин. Я была тут, когда он принес и поставил на твой стол.

С провожаниями получилось похоже. В конце первой недели Аня задержалась до десяти вечера — увлеклась, потеряла счет времени. Когда вышла из лаборатории, коридор был пустой и темный — освещение переходило в ночной режим после девяти, и половина ламп гасла. Она пошла к выходу и на повороте столкнулась с охранником — крупным, бритоголовым, в серой форме. Он посветил ей фонарем в лицо.

— Пропуск.

— Я... — Аня зажмурилась от света. — Соколова. Ведущий специалист. Пропуск в кармане.

— Доставайте.

Она достала, показала. Охранник сверил, кивнул, но смотрел тяжело, долго, как смотрят на человека, который находится не там, где должен быть.

— После девяти в лабораторном корпусе требуется уведомление службы безопасности. На будущее.

— Меня не предупреждали.

— Теперь предупредили.

Он ушел. Аня стояла в полутемном коридоре, и сердце колотилось — не от страха, а от унизительного ощущения, что ее только что проверили как нарушительницу.

На следующий вечер, когда она вышла из лаборатории в половине девятого, у двери стоял Алексей.

— Поздно работаешь, — сказал он.

— Есть правило про уведомление после девяти. Мне вчера объяснили.

— Знаю. — Пауза. — Если задерживаешься, лучше выходить до девяти. Или предупредить меня — я оформлю допуск на ночную смену.

— Или ты можешь просто меня проводить, — сказала Аня, и сама не поняла, почему это сказала.

Он посмотрел на нее спокойно, без удивления.

— Могу.

С того вечера он провожал ее каждый раз, когда она задерживалась. Сначала Аня думала — совпадение, просто оказывался рядом. Потом поняла: нет. Он знал, когда она выходит. Всегда знал.

Это должно было настораживать. Куратор, который следит за ее расписанием, носит кофе, появляется в нужный момент — это контроль, а не забота. Аня понимала это головой. Но рядом с ним было спокойно — тем иррациональным спокойствием, которое не объясняется логикой. Как будто темный коридор становился просто коридором, а не пространством, где тебя проверяют фонарем в лицо.

Она не знала, что ей с этим делать. Поэтому просто пила кофе по утрам и шла рядом с ним по вечерам, и не задавала вопросов, на которые он все равно не ответил бы.

Но наблюдать — наблюдала.

Он знал расписание центра лучше, чем навигационная система. Знал, кто где находится в любой момент — не потому что следил специально, а потому что это было частью его существа, въевшейся так глубоко, что отделить человека от функции уже невозможно. Однажды в столовой Денис спросил, где Маслов, и Алексей, проходивший мимо, не замедляя шага, бросил:

— Корпус А, третий этаж, комната 307. Вернется через двадцать минут.

И ушел. Денис посмотрел на Аню, Аня — на Дениса. Маслов вернулся через девятнадцать минут.

У него был допуск ко всем корпусам — включая В. Аня видела это каждое утро из своего окна. Ровно в семь — темная фигура в темной куртке, быстрый шаг по дорожке между корпусами. Биометрический замок, ладонь, открытая дверь. Каждый день. Без исключений.

Возвращался через сорок минут. Иногда — через сорок пять.

— Ты рано встаешь, — сказала она ему однажды утром, когда он принес кофе, а она еще не успела снять куртку.

— Привычка, — ответил он. — Встаю рано, чтобы привести мысли в порядок.

— Армейская?

— В том числе. Режим сложно перестроить.

— И что ты делаешь в семь утра?

— Спорт. Утренняя тренировка перед началом рабочего дня помогает держать форму.

— Каждый день? Без выходных?

— Организм не любит выходных от дисциплины. Поэтому да, каждый день.

Она посмотрела на него. Он стоял у двери, как всегда — прямой, спокойный. Темная водолазка. Рукава до запястий. Руки вдоль тела.

И тут она увидела.

На сгибе правого локтя — синяк. Маленький, круглый, желтовато-лиловый. Характерный, узнаваемый. Аня видела такие сотни раз — на пациентах, на донорах крови в своем НИИ, на собственной руке после сдачи анализов. След от иглы. Не свежий — вчерашний или позавчерашний. Почти зажил, но еще видно.

Алексей перехватил ее взгляд. Спокойно, без суеты, опустил рукав чуть ниже. Синяк исчез.

— Что-то еще? — спросил он.

— Нет, — сказала Аня. — Спасибо за кофе.

Он кивнул и вышел.

Аня стояла со стаканом в руке и смотрела на закрытую дверь. Синяк на сгибе локтя. От спорта таких не бывает. От капельницы — бывает. От внутривенной инъекции — бывает. От забора крови — бывает.

Каждый день. В семь утра. Корпус В. Сорок минут.

Она поставила кофе на стол. Не притронулась к нему до обеда.

Работа затягивала — это было единственное, что не вызывало вопросов.

Аня погружалась в данные как в воду — целиком, без остатка. Часы исчезали. Обед приходил и уходил — иногда она забывала про него, и тогда Марина молча ставила рядом с ее монитором тарелку из столовой. Аня ела не отрываясь от экрана, иногда путая вилку с ручкой.

Генетические профили пациентов с наследственными заболеваниями были оформлены безупречно — чистые данные, правильная структура, прозрачная методология. Болезнь Гентингтона, муковисцидоз, мышечная дистрофия Дюшенна. Знакомые названия, знакомые мутации, знакомая боль — Аня знала эти болезни не из учебников, а из жизни. Ее мать умерла от того, что клетки ее тела перестали подчиняться правилам, и никто не мог объяснить почему.

Здесь — это исправляли. Метод «Велеса» работал. По данным серии А, модификация устраняла мутацию в девяноста восьми процентах случаев. Девяносто восемь. Аня перепроверила шесть раз. Результат не менялся.