Запретный эксперимент

— Пока, Берта, — сказала Аня тихо.

Берта не ответила. Что было, в общем-то, ожидаемо.

Катя появилась на вокзале за двадцать минут до отправления — влетела в зал с двумя большими пакетами.

— Я тебе еды собрала в дорогу, — выпалила она с порога. — Там пирожки, бутерброды, термос с чаем и шоколадка. И вот ещё. — Она достала из кармана маленький свёрток. — Это не открывай пока не уедешь.

— Кать

— Не спорь. Просто возьми.

Аня взяла. Свёрток был лёгкий, мягкий на ощупь.

Они пошли к перрону. Катя тащила один из её пакетов и говорила без остановки — про работу, про своего нового начальника, про кота соседки, который опять сбежал и нашёлся в соседнем дворе, про то что на этой неделе наконец починили лифт в её доме. Аня шла рядом и слушала, и думала, что этот поток слов — это Катин способ не плакать.

На перроне было холодно, декабрьский ветер шёл вдоль состава — острый, прямой, без обиняков. Аня застегнула куртку до конца.

— Ты ешь нормально там, хорошо? — спросила Катя.

— Там полное обеспечение. Столовая, всё включено. — Аня немного помолчала. — Кать.

— Что?

— Спасибо тебе.

Катя остановилась. Посмотрела на неё — серьёзно, без обычной своей лёгкости.

— Не за что. — она посмотрела на нее и улыбнулась, немного грустной улыбкой.

— Есть за что. За то что ты есть. За то что не задаёшь лишних вопросов. За то что пришла сегодня.

— Соколова, — сказала Катя, — ты моя лучшая подруга. Это не повод для благодарности. Это просто факт.

Аня улыбнулась.

— И вообще, — Катя тряхнула головой, — если ты там вдруг пропадёшь с радаров — я приеду. С ОМОНом.

— У тебя нет знакомых в ОМОНе. — Засмеялась Аня.

— Найду. Мне не привыкать.

— Там ограниченная связь. Раз в неделю можно позвонить.

— Значит, раз в неделю — и звони. Хоть тридцать секунд. Хоть просто трубку подними и опусти. Я пойму.

— Хорошо.

— Обещай мне.

— Обещаю.

Катя смотрела на неё ещё секунду. Потом шагнула вперёд и обняла — крепко, по-настоящему, так что Аня почувствовала знакомый запах её духов и шерсти свитера. Запах который был с ней всё студенчество, вся аспирантура, все эти годы. Запах который означал — не одна, есть Катя, всё можно пережить.

— Я тебя люблю, — сказала Катя ей в ухо.

— Я тебя тоже.

— Возвращайся. Я буду тебя ждать.

— Вернусь.

Они стояли так долго — дольше, чем обычно обнимаются на перронах. Потом Катя отпустила её. Глаза у неё блестели, но она не плакала — Катя принципиально не плакала прилюдно, это был её способ держаться.

— Иди. А то опоздаешь. — Катя протянула Ане ручку чемодана.

— Не опоздаю.

— Иди, Аня.

Аня взяла чемодан. Поднялась на ступеньки вагона. Обернулась.

Катя стояла на перроне — маленькая в своей длинной шубе, рыжие волосы растрепал ветер. Она махала рукой и улыбалась — широко, нарочито, как улыбаются когда хотят, чтобы другой человек запомнил именно это.

Аня помахала в ответ. Дверь закрылась.

В купе было тихо и тепло.

Аня положила вещи, сняла куртку, достала термос с чаем. Свёрток от Кати лежал на столике. Она развернула его.

Внутри был маленький блокнот — новый, красивый, с плотными страницами и закладкой. На первой странице Катиным размашистым почерком было написано:

*«Для всего того, что нельзя говорить вслух. И для всего того, что можно. Пиши. Это помогает. Я тебя люблю. К.»*

Аня держала блокнот в руках и не могла понять — смеяться или плакать. Решила не делать ни то ни другое. Убрала блокнот в сумку. Налила чаю.

Поезд тронулся.

За окном поплыл перрон — медленно, потом быстрее. Катя уже ушла — или Аня просто не увидела её в темноте. Вокзал отодвинулся, потом пропал. Пошли городские огни — окна домов, фонари, рекламные щиты, потом промзона с ржавыми заборами и грузовыми составами, потом окраины.

Потом — лес.

Он появился резко, как будто кто-то провёл черту. Вот город — и вот лес, тёмный, сплошной, зимний. Высокие ели стояли вдоль насыпи, запорошённые снегом, и в темноте были похожи на стену. Бесконечную, без ворот, без просветов.

Аня смотрела в окно и думала о маме.

Не специально — просто думалось. Так бывало в дороге, и особенно в поездах — что-то в стуке колёс и темноте за окном вытаскивало наружу именно её.

Последние дни помнились фрагментами. Больница на окраине — длинные коридоры, запах лекарств и чего-то кислого, бледно-жёлтый свет. Мама лежала в палате на двоих, у окна. Она была такой маленькой — Аня не помнила, чтобы мама была маленькой, мама всегда была огромной, как все матери, которые занимают весь твой мир. А тут лежала — хрупкая, как воробей, и одеяло укрывало её так, что почти не было видно.

Аня тогда приходила каждый день. После работы, на автобусе, потом пешком полтора километра. Садилась рядом. Иногда они разговаривали, иногда просто сидели молча — мама дремала, Аня смотрела в окно, за которым была такая же зима и такой же тёмный двор.

Один вечер запомнился отдельно.

Мама была в хорошем состоянии — не часто такое бывало под конец, но в тот вечер она была почти как раньше. Смотрела на Аню ясными глазами и говорила нормально, не путаясь.

— Ты устала, — сказала она.

— Не устала.

— Устала. Я вижу. Ты всегда щуришься когда устала — левым глазом чуть больше.

Аня не знала, что она это видит.

— Мам

— Помолчи. Дай мне сказать.

Она помолчала.

Мама помолчала. Потом взяла Анину руку — пальцы у неё были холодные и лёгкие, как будто в них уже почти не осталось веса. — Аня, я хочу попросить тебя об одном. Только об одном. Можно? — Говори, мам. — Живи. Аня не сразу поняла. — Я и так — Нет. — Мама чуть сжала её руку. — Не просто работай. Не просто терпи. Не просто существуй рядом с наукой своей. Живи. По-настоящему. Понимаешь разницу? Аня молчала. Не потому что не хотела отвечать — просто не знала, что сказать. Она не была уверена, что понимает разницу. Она не была уверена, что когда-нибудь умела жить — не работать, не терпеть, не двигаться вперёд по инерции, а именно жить. — Обещаю, мам, — сказала она наконец. — Точно? — Точно. Мама улыбнулась. Устало, но по-настоящему — так, как она умела улыбаться даже в самые плохие дни. — И лекарство найди, — добавила она тихо, почти засыпая. — Для других. Чтобы другие мамы не лежали вот так. Ты можешь. Я знаю, что ты можешь.— Найду. — Обещаешь? — Обещаю.

Мама закрыла глаза. Через несколько дней её не стало.

Аня помнила это обещание каждый день — пять лет. И каждый день думала, что ещё не нашла. Ещё не успела. Ещё не там, ещё не то оборудование, ещё не тот проект.

Может быть, в «Велесе» — наконец — то.

Может быть, именно там.

Она не знала, но это было единственное место, где было хоть что-то похожее на шанс.

Поезд шёл сквозь тёмный лес. Колёса стучали ровно — четыре удара, пауза, ещё четыре. Как тот кран в лаборатории. Как морзянка, которую она никак не могла расшифровать.

Зазвонил телефон. Одно короткое касание — СМС.

Аня достала.

Катя: *«Горжусь тобой 💛»*

Она улыбнулась. Хотела ответить — открыла чат, начала набирать. Пальцы замерли.

Экран потемнел. В верхнем углу — маленькая иконка: *нет сигнала*.

Аня подождала. Минуту. Две. Три.

Сигнала не было.

Она опустила телефон на столик экраном вниз. Посмотрела в окно.

Лес шёл и шёл — тёмный, сплошной, без конца. Ни огонька, ни просвета. Только деревья и снег, и темнота между ними.

Аня прислонила лоб к холодному стеклу.

И подумала вдруг — тихо, без паники, почти спокойно — что она только что пересекла какую-то черту. Не на карте, нет, внутри. Что-то, что было Аней Соколовой до этого поезда, осталось там — в сером дворе, в пустой квартире, в Берте у забора, в Шрёдингере на руках тёти Любы, в Кате на перроне с блестящими глазами и нарочитой улыбкой.

А что будет дальше — она ещё не знала.

Поезд шёл в темноту.

И темнота его принимала.

Глава 3 Прометей

ГЛАВА 3. ПРОМЕТЕЙ

Аня не помнила, как уснула.

Помнила лес за окном — тёмный, бесконечный, без единого огонька. Помнила как прислонила лоб к холодному стеклу и смотрела в темноту. Помнила стук колёс — ровный, монотонный, как метроном. А потом — провал. Сон пришёл без предупреждения, как всегда приходит когда очень устал и очень долго держался.

Проснулась она от света.

Лес за окном был тот же — сосны, снег, темнота между стволами. Но небо над ним стало чуть светлее, и этого хватило чтобы она проснулась.

Аня посмотрела на часы. Семь утра.

Она умылась в крошечном туалете в конце вагона. Выпила остывший чай из термоса. Съела один из Катиных бутербродов — он оказался с сыром и зачем-то с укропом, и это было так по-Катиному, что Аня улыбнулась.

В девять двадцать поезд остановился.

Станция была меньше, чем она ожидала. Даже меньше, чем та, с которой она уехала вчера. Просто платформа — бетонная полоса вдоль путей, навес от снега, скамейка. Никакого вокзала. Название на табличке — «Северная» — было написано от руки, поверх старой облезлой краски.

Аня вышла из вагона. Морозный воздух ударил сразу — резкий, чистый, пахнущий снегом и хвоей. После спёртого тепла купе это было почти больно — вдохнуть такой воздух.

На платформе — никого. Только чёрная машина у края дороги. Водитель уже стоял рядом.

Машина была чёрная, с тонированными стёклами и без единой царапины.

Водитель — высокий, молчаливый, в чёрной куртке без знаков различия. Посмотрел на неё, потом на чемодан. Забрал чемодан одним движением — легко, как будто тот ничего не весил. Открыл заднюю дверь.

— Анна Дмитриевна?

— Да.

— Садитесь, пожалуйста.

Салон пахнул кожей и хвоей — не освежителем, а настоящей хвоей, как будто машина всю ночь стояла в лесу с открытыми окнами.

Они выехали с платформы и через минуту оказались в лесу.

Дорога была узкая, асфальтированная, без разметки. По обеим сторонам — ели. Высокие, старые, с тяжёлыми от снега ветвями, которые смыкались над дорогой почти куполом. Они стояли так плотно, что между ними не было видно неба — только стволы, ветки и белые шапки снега на них.

Водитель молчал. Аня смотрела в окно и считала повороты. После третьего бросила — лес был одинаковый, бесконечный, и считать было бессмысленно.

Она достала телефон — привычка, проверить время и сообщения. Экран показал то же что и вчера в поезде: *нет сигнала*. Аня убрала телефон обратно в карман.

Через сорок минут лес расступился.

Появились просветы, потом поляна, потом забор — высокий, бетонный, серый, с камерами на столбах через каждые пятнадцать метров. Камеры были маленькие, аккуратные, почти незаметные — если не знать куда смотреть. Аня знала.

Ворота — массивные, металлические, с логотипом: двойная спираль ДНК в круге. Под логотипом надпись: *«ННИЦ «Велес». Доступ ограничен»*.

Машина остановилась. К окну водителя подошёл человек в форме — не военной, но и не гражданской, что-то среднее, серое, без нашивок. Водитель показал пропуск. Человек наклонился и посмотрел на Аню через стекло.

— Анна Дмитриевна Соколова?

— Да.

— Паспорт, пожалуйста.

Она протянула. Он сверил с планшетом и кивнул.

— Сканирование сетчатки. Посмотрите на камеру.

Маленький прибор в его руке мигнул красным, потом зелёным.

— Спасибо. Добро пожаловать в «Велес».

Ворота начали открываться — медленно, бесшумно, как будто им некуда было спешить. За ними была ещё одна дорога, короткая. И потом — центр.

Аня увидела его и забыла дышать.

«Велес» не был похож на научный центр.

Он был похож на место, которое архитектор придумал во сне — и каким-то чудом построил именно так, как приснилось. Три корпуса — стекло, бетон, дерево. Не громоздкие, не давящие, а правильные — как будто они выросли из земли вместе с соснами, которые стояли между ними. Дорожки из светлого камня, фонари, скамейки. Всё чистое, ухоженное, но без стерильности — скорее с тем ощущением, которое бывает в хороших скандинавских отелях, где много денег и хороший вкус.

У главного входа в первый корпус стояла статуя.

Бронза, потемневшая от времени. Мужская фигура — обнажённая, напряжённая, с поднятой рукой, в которой горел огонь. Прометей. Тот который украл огонь у богов и отдал людям. Тот которого за это приковали к скале.

Аня остановилась перед ним и посмотрела вверх — на бронзовое лицо с выражением одновременно боли и решимости.

У подножия — табличка: *«Знание есть огонь. Тот, кто несёт его людям, должен быть готов гореть. — В.Л. Харитонов»*.

— Нравится?

Она обернулась.

Харитонов стоял в пяти шагах от неё — в тёмном свитере и куртке, с тем же тёплым выражением лица что и на собеседовании. Как будто не прошло и недели — как будто московский кабинет с кофе был вчера.

— Виктор Леонидович.

— Просто Виктор. Мы здесь все на «ты» — привыкай. — Он подошёл и протянул руку. — Как дорога?

— Хорошо.

— Ох, не договариваешь. Ночь в поезде, потом сорок минут по лесу в молчаливой машине — это тяжело. — Он засмеялся. — Пойдём сначала оформимся, потом покажу всё. Хочешь сначала умыться, передохнуть?

— Нет. — Аня покачала головой. — Хочу сначала увидеть лаборатории.

Харитонов посмотрел на неё с одобрением:

— Правильно.

В административном корпусе её ждала женщина — строгая, в очках, с планшетом.

— Анна Дмитриевна, я Светлана Игоревна, административный директор. Нам нужно оформить документы перед тем как вы приступите к работе. Пойдемте ко мне в кабинет.

Они все вместе прошли в кабинет.

Когда они сели за стол Светлана Игоревна положила перед ней стопку бумаг. Аня посмотрела — контракт на трёх страницах, NDA на сорока, внутренний регламент на двенадцати. Итого пятьдесят пять страниц того что нужно подписать, прежде чем она увидит хоть одну лабораторию.

Она начала читать. Светлана Игоревна терпеливо ждала.

NDA был написан плотным юридическим языком, но суть сводилась к простому: ничего, никогда, никому. Ни во время работы, ни после. Ни устно, ни письменно, ни жестами. За нарушение — уголовная ответственность плюс гражданский иск на сумму, которая превышала её нынешнюю годовую зарплату в сорок раз.

Аня перелистнула страницы и подписала.

— Телефон, пожалуйста, — сказала Светлана Игоревна.

Аня достала телефон и протянула его через стол.

— Он будет храниться в вашей ячейке. Для личных звонков — отдельная линия, каждую неделю по расписанию. Входящие и исходящие проходят через нашу линию.

— Это есть в контракте?

— Пункт восемнадцать, страница две. — Светлана Игоревна не моргнула. — Ваш личный пропуск. Открывает Корпуса А и Б и все общие зоны. Корпус В — отдельный допуск, он вам пока не нужен.

Аня взяла карточку.

— Пока?

— По мере погружения в проект допуски расширяются. Стандартно.

Светлана Игоревна улыбнулась — профессионально, без теплоты. Аня кивнула. Харитонов, стоявший в стороне, добавил:

— Это правда стандартно. Через неделю забудешь про все эти бумаги.

Аня посмотрела на стопку подписанных документов — пятьдесят пять страниц с её подписью на каждой. Теперь официально она здесь.

Харитонов повёл её в Корпус А.

Внутри было тихо — не мёртво, а рабочая тишина, та которая бывает, когда люди думают и не хотят мешать друг другу работать. Мягкий свет, светлый пол, на стенах — увеличенные фотографии клеток и молекул, как картины в галерее. Аня узнала несколько — знаменитые снимки из *Nature* и *Science*. Здесь они висели просто, как обои.

Харитонов остановился у первой двери.

— Смотри.

За стеклом — лаборатория. Большая, светлая, с высокими потолками. Аня посмотрела — и что-то у неё перехватило в груди.

Криоэлектронный микроскоп стоял в центре комнаты — она узнала модель сразу. Таких в мире было около двухсот штук. Она видела его на фотографиях в статьях, читала о нём в обзорах, один раз — один единственный раз — видела вживую на конференции в Берлине, за стеклянной витриной, как музейный экспонат.

Здесь он просто стоял. Рабочий. С кружкой чьего-то чая на соседнем столе.

— Можно войти? — спросила она.

— Это твоя лаборатория. Ты здесь хозяйка. — Он приветливо протянул руку, приглашая войти.

Аня толкнула дверь и вошла.

Запах был знакомый — реагенты, пластик, чуть озон от оборудования — но чище, чем она привыкла. Без примеси старой пыли и несвежего кофе, которым пропитался её НИИ за тридцать лет. Здесь пахло новым, пахло возможностями — если у возможностей есть запах.

Она подошла к микроскопу и провела рукой по корпусу — осторожно, как трогают что-то хрупкое. Металл был холодный и гладкий.

— Он рабочий? — спросила она, хотя знала, что это глупый вопрос.

— Ежедневно, — сказал Харитонов из дверей. — Вчера на нём работали до полуночи.

Аня стояла рядом с прибором, о котором мечтала десять лет и не могла двинуться с места — просто стояла и смотрела.

— Дай угадаю, — сказал Харитонов тихо. — В твоём НИИ была центрифуга с советских времен?

— Две, — сказала Аня. — Их было две.

Он засмеялся, и она тоже — и смех получился немного влажным, потому что глаза щипало.

Группа собралась сама — услышали голоса, вышли из соседнего бокса. Четверо появились все сразу, как одно целое, и Аня потом не могла вспомнить в каком порядке их запомнила.

Наташа Фролова — высокая, с короткой стрижкой, с тем выражением лица, с которым смотрят на человека давно ожидаемого. Протянула руку:

— Я читала вашу статью. Третий параграф — про хроматиновую структуру. Я тогда коллеге написала: вот человек, который понимает.

— Четырежды читала, — сказал рыжеватый мужчина за её спиной.

— Игорь, — Наташа не обернулась. — Помолчи.

— Пётр Маслов, — сказал третий — плотный, немного лысеющий, с добродушным лицом. — Иммунология.

Четвёртая — молодая совсем, лет двадцати трёх, с косой через плечо — просто кивнула и сказала:

— Лена. Я стажёр. Но я тоже читала.

Аня смотрела на них — четыре человека, разные, незнакомые, но в каждом было что-то одно и то же. Тот самый огонь, про который говорила мама. Жадность к знанию. Она узнала его сразу — как узнают своих.

— Я рада, — сказала она, и это была чистая правда.

Они вышли из Корпуса А через застеклённую галерею.

Снаружи — декабрь, мороз, сосны в снегу. Внутри галереи — тепло, тихо, запах хвои от ближних деревьев. Аня шла и смотрела на лес за стеклом.

Корпус В стоял чуть в стороне — дальше от двух других, ближе к забору. Отдельно, как будто его намеренно отодвинули.

Он был другим.

Не стеклянным, не светлым — бетонным, серым, массивным. На первом этаже — глухие стены, ни единого намёка на окно, просто бетон, ровный и тёмный, как будто там не могло быть ничего живого. На втором и третьем этажах — узкие прорези, почти бойницы, застеклённые матовым стеклом. Непрозрачным — смотришь и видишь только серое марево. Дверь — металлическая, тяжёлая, с биометрическим замком. Над дверью — камера. Никакой вывески, никакого логотипа, ничего.

Аня замедлила шаг.

— А что там?

Харитонов ответил не сразу — долю секунды, почти незаметную. Потом улыбнулся.

— Хранилище образцов. — Голос ровный, тёплый, привычный. — Скучнейшее место, поверь. Холодильники, контейнеры, каталоги. Минус восемьдесят в основном блоке — поэтому на первом этаже окон нет, на верхних только узкие, матовые. Температурный режим.

— А почему отдельно от остальных?

— Вибрация. Криооборудование даёт вибрацию, это мешает точным приборам в Корпусе А. Стандартное решение для таких центров.

Логично. Объяснимо.

Аня сделала шаг в сторону Корпуса В — чуть ближе, просто посмотреть.

— Можно посмотреть?

— Сегодня — нет. — Харитонов сказал это мягко, без нажима, как говорят, когда отказ само собой разумеется. — Там нужен отдельный допуск и инструктаж по криобезопасности. Запишем тебя на следующей неделе, если понадобится.

Он уже шёл дальше — к Корпусу Б. Аня постояла ещё секунду, посмотрела на дверь с биометрическим замком, на матовые окна-бойницы, на камеру над входом.

Камера медленно повернулась и посмотрела на неё.

Аня пошла за Харитоновым.

Апартаменты были на третьем этаже Корпуса Б.

Харитонов вручил ей карточку-ключ у лифта и сказал:

— Триста двенадцать. Посмотри сама.

Он не пошёл с ней — просто кивнул и остался у лифта. Аня поднялась, нашла дверь и приложила карточку.

Первое что она увидела — окно. Большое, во всю стену, с видом на сосны. Не двор с баками и сломанной качелей. Не серый фасад хрущёвки напротив. Сосны — высокие, прямые, запорошённые снегом, и за ними белое зимнее небо.

Она полностью прошлась по апартаментам.

Гостиная — просторная, диван, кресло, рабочий стол с хорошей лампой. Спальня отдельная. Ванная белая, с зеркалом, в котором её отражение выглядело как человек, а не как привидение.

На столе в гостиной — букет белых лилий и роз, а рядом карточка, написанная от руки:

*«Добро пожаловать домой. — В.Л. Харитонов»*

Аня держала карточку и не двигалась.

*Домой.*

Она не помнила когда последний раз кто-то говорил ей это слово. После мамы — некому было. Катя говорила *«ко мне»*, *«к нам»*, но не *«домой»* — потому что дома не было. Была квартира, была кровать, где можно спать, но не дом.

Она открыла шкаф.

Белый халат — новый, накрахмаленный, пахнущий чистотой. На левой стороне груди вышивка синей нитью: *«Анна Дмитриевна Соколова»*.

Она провела пальцами по буквам. Её имя, здесь, вышитое на халате в «Велесе».

*Я дома*, — подумала она. — *Я наконец дома.* И впервые за пять лет — с тех пор как мамы не стало — почувствовала что-то похожее на покой.

Вечером она пошла в столовую — не потому что хотела есть, а потому что хотела людей, хотела убедиться что всё это настоящее, а не декорация, которая рухнет как только она останется одна.

Столовая была наполовину полна, человек двадцать за разными столами. Запах горячей настоящей еды, на раздаче выбор, от которого у Ани расширились глаза.

Она взяла тарелку и огляделась.

— Эй! Сюда!

Рыжий парень за ближним столом махал рукой — худой, веснушчатый, с улыбкой, которая занимала половину лица.

— Денис Савельев. Генетик. Третий год здесь. Ты — Соколова?

— Да.

— Садись ко мне.

Аня села и начала есть. Еда оказалась невозможно вкусной после лет столовских обедов и домашних бутербродов.

Денис говорил без остановки — быстро, перескакивая с темы на тему, показывал на людей и рассказывал кто есть кто.

— Вон там — Фролова, ты с ней уже знакома. Рядом — Петров, , справа — Маслов из иммунологии. А вон та женщина у окна — Крылова, Марина Сергеевна. Наш наставник. Тихая, но очень умная. Семь лет здесь.

Аня посмотрела. Марина Крылова — сорок пять на вид, тёмные волосы с проседью, аккуратно убранные. Сидела одна, ела медленно, не поднимая глаз от тарелки.

— Почему она одна?

— Такой человек. Хороший, но сам по себе.

Аня кивнула и снова огляделась — умные лица, живые разговоры, люди которым интересно то, чем они занимаются. Её люди.

И тут взгляд зацепился.

В дальнем углу столовой, за последним столом у стены, сидел мужчина. Один, спиной к залу, лицом к стене — так сидят люди которые хотят чтобы их не заметили. Худой, сутулый, плечи опущены. Волосы тёмные, нечёсаные — не небрежно, а как будто он просто забыл про них. Перед ним стояла полная тарелка, которую он не ел — просто сидел, держа ложку в руке, и смотрел в стену.

Аня смотрела на его руки. Правая — та, что держала ложку — мелко, почти незаметно дрожала, не от холода и не от усталости, а изнутри, как дрожат руки у человека с высокой температурой или с сильным нервным напряжением. Ложка чуть позвякивала о край тарелки — тихо, но Аня услышала.

Учёный в ней включился автоматически и начал считать.

Аномалия первая: сидит один, спиной к залу. Аномалия вторая: не ест. Аномалия третья: дрожащие руки.

— А это кто? — спросила она тихо.

Денис проследил её взгляд, и Аня заметила — улыбка на его лице не исчезла, но стала другой. Чуть жёстче. Чуть более вымученной.

— Костя. Константин Лосев, из нейрофизиологии. Перерабатывает.

— Он не ест.

— Ну, бывает. Сел, задумался. Тут у многих так — работа захватывает, забываешь про всё.

— У него руки дрожат, Денис.

— Аня. — Он посмотрел на неё, и в его голосе появилось что-то, чего раньше не было — мягкое, но твёрдое, как вата поверх камня. — Ты только приехала. Не надо сразу всё анализировать. Ешь суп.

Аномалия четвёртая: Денис не хочет говорить на эту тему.

Мужчина в углу пошевелился, медленно поставил ложку и встал — как человек которому тяжело даётся каждое движение.