Медведь и журавль

Брат только больше дразнил её и бежал к кедровому лесу, на возвышенность. Территория клана Кумадзава. Запрещённая для светских прогулок местность. Табу.

Я видел, как Хаятэ прячется за деревом, потирая ладони и готовясь напугать сестрёнку. Но она долго не шла. Она побежала домой.

Тогда я решил поупражняться с вакидзаси. Снял её с катанакакэ — подставки для мечей. Катанакакэ стоит по левую руку от изголовья матраса. Так удобнее в случае опасности выхватить оружие.

Упражнялся обычно у бамбуковой рощи до тех пор, пока не устану или не захочу есть и заниматься каллиграфией. Обычно это происходит спустя два-три часа.

Сейчас снова тренировался в привычном месте. Синоби здесь редко появляются, лишь в экстренных случаях: например, пропажа высокопоставленных членов клана, побег кого-то из слуг.

От тренировки меня оторвал плач Аои.

— Братик! — кричала она, протягивая руки и направляясь со всех ног ко мне. — Хаятэ убежал в горы!

— Куда? — я вскинул бровь, уверенный в ошибке. Хаятэ ведь знал о табу.

— Да, в горы. А я не убежала, нам же нельзя туда ходить.

Тогда я нарушил злополучную границу. Сейчас, видя это, мне становилось холодно. Так, что даже трясло, а на лбу выступил холодный пот.

Но во сне я искал Хаятэ, того, который уже безрадостно сидел под деревом, всё ожидая Аои. Я видел, как он выловил паука: должно быть, собирался бросить за шиворот девочке или позже подбросить на кухню. Он так часто делал.

Аои, не смотря на мои уговоры остаться дома, следовала за мной, словно хвост. Она утверждала, что если она идёт на территорию враждующего клана со старшим братом, то это не считается нарушением правил.

Становилось труднее дышать. Горы не были высокими, но что-то всё равно давило на мою грудь.

Солнце над равниной оказалось скрыто тучами, мох на кедрах светился.

На этот раз я услышал пронзительный крик Хаятэ.

— Хаятэ! — начал звать брата снова и снова. — Хаятэ!

Но в ответ раздался лишь медвежий рёв. В следующий момент перед глазами стояла ужасная картина. Медведь рвал мощной челюстью тело моего младшего брата. Кровь была повсюду. У моих ног валялась пара погрызенных варадзи*, таких, какие носил Хаятэ.

В горле ком. Я хотел закричать, разорвать хищника в клочья, но голоса не было.

Бросив оружие, я с голыми руками бросился на медведя, дёргая его и пытаясь оттащить от брата.

— Мицуру! Мицуру! Прекрати! — снова чей-то голос. Это был голос Хаятэ. Я стал озираться по сторонам и на мгновение увидел Дикарку, что, нагло ухмыляясь, щёлкнула меня по лбу. Я зажмурился, а когда открыл глаза, увидел Хаятэ.

Оказывается, я тряс брата за плечи, он сидел на мне, как на троне, и глядел испуганными, мокрыми от слёз глазами.

Мое горло пересохло, тело до сих пор трясло, ещё и из-за веса брата дышать было трудно. Но, несмотря на все неудобства, я был рад его увидеть.

— Тавакэ, — хрипя от лихорадки и усталости, я обнял брата. Тот пытался сопротивляться, вырваться, но все же сдался, прижавшись розовой щекой к моей груди.

— Я хотел сказать… — начал Хаятэ, чуть шмыгнув носом. Он плакал. — Я больше не буду убегать… Прости…

Кроме звуков, я почувствовал, как мальчишеские слёзы пропитали мой халат.

— Не злюсь… — я не мог злиться на него, я не злился и тогда, когда оказался в овраге. Это ведь мой долг — защищать семью, хоть и такую безрассудную. Подняв глаза на потолок, глубоко вздохнул.

Хаятэ поерзал в моих объятиях и выскочил, словно зашуганный кот. Теперь ясно. Сбежал из зала, не отсидев до конца наказание. Знаю, такое поощрять нельзя, но ведь он сбежал ради меня.

— Хаятэ… Постарайся не нарушать правил…

На это брат лишь усмехнулся и протер рукавом глаза. Отвечать ничего не стал — ещё бы. Он ничего такого пообещать не может, уж больно непоседлив и любознателен. Мальчишка выглянул в коридор и, кивнув на прощание, выскочил из покоев. Я сразу услышал скрип половиц, уверен: его снова поймают и накажут.

Весь следующий день я проспал, или, может, больше. Потерял счёт времени.

Выговора от главы клана не последовало, должно быть, он занят работой или заходил, но я спал. Проснулся, когда на улице было темно, рядом обнаружил керамическую чашу с водой, там же — небольшую чашку с мисо-супом. Как раз вовремя. Я безумно хочу пить и есть.

За пару глотков я осушил всё, что мог, и довольно ахнул. Сейчас меня не заботили правила приличия и воспитание.

На улице слабо горели лампы, в коридоре, как и во всем поместье, была тишина. Окинув взглядом комнату, думал, чем себя занять. Взглянул на ногу: повязка стала фиолетовой от мази. Затем посмотрел на низкий столик для каллиграфии: — кисти лежали так, как я их и оставил. Дальше, в токономе*, висел свиток с девизом нашего клана: «Небесная высь, непоколебимая верность».

Только прочитал давно заученный девиз, как услышал хруст со стороны улицы. Повернувшись, оторопел и выхватил катану из катанакакэ.

Передние пряди волос Дикарки были обрезаны, её густые брови сбриты, и над ними были маленькие черные пятнышки. Это не Дикарка, это госпожа…

Глава 3

3 Каэдэ

Всю ночь и весь день я никак не могла собраться с мыслями. Старушка Ацуко говорит, что это нормально, — волноваться перед таким важным событием. Может, она права. Но это не единственное, что меня беспокоило.

Каждый вопрос, адресованный мне, каждый взгляд я воспринимала как укор. Укор за спасение одного из Цурута. Что, если они узнали? Что, если глава клана, старейшины разгневаются на меня и начнут войну? Или Цурута считают меня врагом и тоже начнут войну!

Правильно все говорят: люди не стоят того, чтобы им верить. Вот чем оборачивается это милосердие! Разве стоило это моих душевных мук!

Даже сейчас, сидя за ширмой бёбу в окружении служанок, мне кажется, что все меня раскусили. Ложь вот-вот выскользнет наружу.

— Вы будете чернить мне зубы? — неловко спросила я у служанки, которая не осмеливалась смотреть мне в глаза.

— Было решено изменить прическу и сбрить брови. Не переживайте, госпожа.

Легко говорить «не переживай». Тяжело вздохнув, я снова прикрыла глаза. Служанка осторожно стала сбривать мне брови. От напряжения сжала юбку и нахмурилась. Женщина тут же одернула руку.

— Простите, я слегка порезала вас лезвием… — виновато она промокнула царапину рукавом. Я не почувствовала боли.

— Продолжай, — велела я, и она начала накладывать плотный слой белил на кожу. Затем вместо моих бровей она нарисовала выше тушью аккуратные точки.

Вторая служанка подрезала мне передние пряди волос и помогла подняться. Мои колени дрожали, но встать я могла и самостоятельно.

В этот момент по залу раздался протяжный звук сё*, за ним последовал звук флейты.

В зале сидели высокопоставленные, уважаемые члены клана: старейшины, самураи, глава клана и его супруга — моя мать.

Я встала на деревянную доску в глубине зала, сначала поклонилась отцу, старейшинам, затем повернулась спиной к гостям. Рядом со мной стояла подставка с моими детскими вещами, среди них — бумажная кукла по имени Тоши, в розовом косодэ, там же мяч из шелковых лоскутов. Вещи, с которыми настало время прощаться, и хоть я давно ими не играла, весело от этого не становилось.

Сбоку стоял мужчина, который будет моим покровителем, — старейшина Тоёмицу. Он строгий, но справедливый. Уважаемый член клана. Глава клана Кумадзава Коцу, мой отец, прислушивается к нему, когда речь заходит не только о делах клана, но и о воспитании.

Мою старшую сестру уже давно выдали замуж. Она — гордость клана. Теперь и моя очередь его не посрамить.

Старейшина Тоёмицу будто заметил мое волнение и, мягко улыбнувшись, принялся в первые повязывать юбку мо. Теперь я официально стала взрослой.

Тоёмицу отошел в сторону, присаживаясь напротив моего татами. Мама улыбалась, сидя вдалеке, а отец — нет. От его взгляда по спине пробежали мурашки.

Дальше я села перед отцом и покровителем. Последняя часть ритуала, и я смогу выдохнуть хотя бы на время. Дрожь в руках выдавала волнение, взгляд отца был нечитаем, читаем и от этого было еще тяжелее.

Между нами стоял низкий столик с пиалой; молодой человек лет восемнадцати с родинкой на лице наполнил её сакэ. Этот слуга избегал взгляда на кого-либо из знати и поэтому, сделав дело, скоро удалился. Когда я взяла пиалу в руки, по напитку пошла рябь. Недолго думая, я сделала девять маленьких глотков. Вязкая жидкость с кисло-сладким вкусом обжигала язык. Я никогда не пробовала сакэ, поэтому едва ли не начала плеваться в разные стороны от этого безобразия.

Обстановка мгновенно разрядилась, может, конечно, дело в горячительном напитке. Присутствующие оживились и стали поздравлять отца, а потом только меня — со взрослением.

— Каэдэ, — обратилась ко мне мама, когда я попыталась улизнуть из зала. — Поздравляю. Ты уже совсем взрослая.

Я натянула улыбку и хотела намотать волос на палец, но увы, пряди обрезаны.

— Спасибо…

— Ты готова к замужеству? Отец со старейшинами уже нашел тебе жениха, — она робко приобняла меня за плечи, будто боясь, что кто-то увидит или услышит. Женщинам не принято обсуждать решения главы клана. Но от слов про жениха тело вмиг похолодело. Кожа стала бледнее белил, хоть это и не было заметно.

— Кто? — спросила я, пытаясь унять дрожь, но вместо ответа она лишь помотала головой.

— Не знаю… Коцу не делился со мной этим…

— Ясно… — я ещё больше поникла. Так будет и со мной. Какой-то супруг, не рассказывающий об участи ребенка, не обращающий никакого внимания. Одно хорошо: может, он будет хотя бы любить детей?

Оставаться здесь, слушать поздравления и пить сакэ мне не хотелось. Я просто считала себя недостойной этого занятия.

Мои мысли снова вернулись к теме войны. Поскорее бы это всё закончилось и без кровопролития. Моё дурное предчувствие постепенно сводит меня с ума.

— Я прогуляюсь по двору, — вдруг устало произнесла я и помахала рукой у лица. Было душно. А ещё новая юбка, в которой передвигаться, не задирая подол, неудобно.

Мама ничуть не расстроилась и поспешила к остальным женщинам, которые не удостоились внимания.

Я же выскочила на улицу, прихватив андон*, и направилась в одно место, которое, как я надеялась, утолит мою печаль.

Военное святилище Хатимангу.

Приближаясь к святилищу, я сглотнула. Ворота, выкрашенные в ярко-красный цвет, казались залитыми кровью из-за тусклого света фонаря. Из-за него же длинные тени разных кустов и булыжников казались пугающими.

Снова взвесив все за и против, я толкнула тяжёлую дверь. Пройдя внешнее святилище, где полы были выстланы тёмным деревом, а стены побелены, я оказалась в промежуточной комнате.

Неловко переминаясь с ноги на ногу, поставила андон в угол, села на колени и прикрыла глаза, начиная молиться.

Пахло здесь металлом и деревом, а дым от андона развевался по помещению.

— Прошу усмирить оба клана… не допустить войны между Цурута и Кумадзава… — дрожащим голосом я шептала молитву, еле слышно. Казалось, бог войны Хатиман общается со мной через завывание ветра, и от этого пробирала дрожь. Я должна была как-то задобрить Хатимана, но пришла с пустыми руками. Тогда решила поклясться самым дорогим, чем только могла. — Клянусь быть смиренной и усидчивой, слушать мужа и отца…

Как только я произнесла клятву, за моей спиной послышались тяжёлые, уверенные шаги. Затем скрип дверей. Кто-то прикрыл двери храма.

Я прислушалась. Наверное, это служанка Ацуко. Только слишком уж уверенные и твердые шаги для служанки. Так ходят мужчины… мужчины со статусом, властью.

— Ах, вот ты где, дорогая Каэдэ, — прорезал сумрак голос старейшины Тоёмицу. Я уже успела испугаться, а это всего лишь Тоёмицу.

Поднявшись с колен и поправив юбку, я взглянула на мужчину. Он, как обычно, держал руки за спиной и смерил меня взглядом.

— Да… я здесь… — неловко протерев шею, подняла андон.

— После обряда совершеннолетия не все женщины идут в военное святилище, — Тоёмицу одной рукой указал на стены святилища. Моё сердце предательски забилось быстрее. Я не должна была врать и быстро решила сказать, как есть.

— Сложные времена… Не хотелось бы войны.

На это Тоёмицу сделал протяжный вздох. Он знает о тягостях войны. Это самурай с большим опытом, а это вызывает уважение.

— Ты права, — мужчина прошёл к стене, к плотной шелковой занавеси митё, за которой покоилось тело бога. Я, стоя сбоку от него, проследила за его взглядом. В это место заходить было строго запрещено, разрешалось лишь жнецам. — Надеюсь, бог Хатиман услышит твои молитвы… Но остановить войну в силах не только бога.

Я мысленно вскинула сбритую бровь.

— А кого же ещё? — если этот кто-то есть, то я должна обязательно об этом знать. Молиться ему день и ночь, ночь и день. Если есть такая сущность, то скажите же мне! Но я решила не выдавать свой интерес восклицанием.

— В моих… — он взглянул на меня со своей обычной улыбкой, но в полумраке она казалась менее обаятельной.

На секунду воцарилась тишина, прерываемая лишь сквозняком. Затем Тоёмицу поднял из-за спины вакидзаси. Мои глаза испуганно расширились, и я сделала шаг назад. Это была вакидзаси Мицуру Цурута.

— Держи… — он протянул вакидзаси мне, и я осторожно взялась за рукоять. Я не знаю, что бы сделала с этим оружием: может, спрятала или сделала вид, что ничего не знаю? Но это оружие — прямое доказательство нахождения Цурута на наших землях, а этого достаточно, чтобы начать конфликт. Отношения между кланами и так накалены. — Но я не один способен предотвратить конфликт…

Его горячая, покрытая шрамами рука скользнула по моей, которая держала вакидзаси. Я не одернула руку, пытаясь понять, к чему он клонит, но сердце говорило бежать без оглядки.

— Каэдэ, ты не чтишь традиции… Блуждаешь по лесу как… — он задумался, искал подходящее слово, — волчонок… дикая, своенравная… — свободная рука Тоёмицу поднялась к моей щеке, я затаила дыхание. Это прикосновение было не таким, как когда он смахивал с моего лица грязь от тренировок. Его большой палец скользнул по набеленной скуле вниз, к шее, к порезу, оставшемуся от синоби.

Я почувствовала, как от напряжения дыхание стало прерывистым.

Старейшина сделал несколько шагов ко мне, я же отступала, пока не почувствовала спиной стену. А он улыбнулся ещё шире — его забавляла ситуация.

Страх сковал меня окончательно, ровно так же, как и в бамбуковой роще перед синоби Цурута.

— Можно я пойду? — голос звучал сжато и беспомощно. Тоёмицу навис надо мной, загораживая тусклый свет фонаря, затем приблизился к уху.

— Каэдэ, ты больше никуда не пойдёшь… — его угрожающий, стальной голос вызвал очередную волну дрожи. К счастью, руку он с моей руки убрал. Но не успела я выдохнуть, как он положил её мне на бедро. — Ты помогла врагу и скрыла это. Но, к счастью, меня впечатляет твоя самоотверженность… А укрощать тебя — большое удовольствие. — Его рука сжала бедро, а у меня на глазах выступили слёзы. — Ты станешь моей прямо сейчас… И тогда Коцу не узнает об этом… маленьком недоразумении. — Последние слова он произнёс так радостно, что живот скрутило.

Я была полностью растеряна, напугана, а его руки спустились мне на талию, начиная развязывать юбку. Я вздрогнула. Не задумываясь, нанесла удар мечом в живот. Кровь хлынула на мои одежды. Я тут же швырнула окровавленное оружие.

— Глупая девчонка! — прошипел старейшина, пытаясь схватить меня за шею, попутно истекая кровью. В этот раз я смогла сдвинуться и броситься бежать. Я слышала, как Тоёмицу рухнул на пол.

Умер.

И я убила его.

Теперь я предательница и убийца. Что же делать? Куда бежать?

Сердце бешено стучало, я вбежала в лес и, прыгая то на одной ноге, то на другой, сбросила с себя дзори*. Дальше я бежала босиком. Сухая хвоя, и ветки царапали ступни. Юбка мо сковывала движения.

Я чувствовала, как праздничная атмосфера в поместье стала угнетённой. Они найдут тело старейшины сегодня-завтра и объявят охоту на меня. Все сразу поймут, что это я его убила! Может, стоит вернуться и всё объяснить отцу?

Нет.

Он не послушает.

Как бы я ни пыталась мыслить здраво, паника мешала этому. Ноги сами вели меня куда-то. И они довели меня до поместья журавля.

Я сделала огромный крюк, не решаясь заходить в бамбуковую рощу. Передо мной стояла белая стена. За ней непременно будут охранники. Увидя меня в окровавленной одежде, сразу казнят, не разбираясь.

Хватаясь за голову и бесшумно взывая от отчаяния, я прижалась спиной к стене и спустилась на землю. Хотелось скрутиться в такой тугой шар, который подпрыгнул бы и потерялся навсегда.

Так я и сделала. Свернувшись, я легла под стеной, и моя пятка провалилась, не успела я её прижать. Нога попала в какую-то яму. Странно.

Я прикусила губу и с опаской стала щупать руками эту яму. Земля была свежая. Выкопали недавно. Сунув руку глубже, я поняла — это лаз. Это мой шанс.

Прислушавшись, заметила, что охранники собрались у ворот и бурно что-то обсуждают. Меня не особо интересовала тема их разговора.

Примерив размеры лаза и свои, решила попытать удачу. Сложно сказать, на что я вообще рассчитываю, совершая побег из клана и вторжение в клан Цурута.

В лесу синоби Кумадзава вмиг меня отыщут, они знают лес ещё лучше меня, а здесь они искать не будут. А Цурута… Если им знакомо понятие «честь» и «долг», то Мицуру настал черёд отплатить.

Вот перевернувшись, я принялась за вторжение. Теснота давила на меня, причёска испортилась, белила наполовину стёрлись, одежда испачкана землёй. Наконец моя голова пролезла, и я осмотрелась. Вроде никого не было. Стража продолжала хохотать. Напротив меня стоял небольшой домик для слуг, по всей видимости. А чуть дальше — тренировочный зал.

Наконец выбравшись, спряталась в тени домика и стала думать, куда идти дальше, пока охрана не пошла на обход. Со стороны тренировочного зала я услышала шорох.

Тут же затаила дыхание. Куда бежать, если это стражи? Зная синоби клана Цурута, они убьют меня молниеносно.

Наконец из кустов выбрался маленький мальчик лет девяти. Он, как и я, озирался по сторонам. Может, местный мальчишка, собирающийся пакостить?

Вот ребёнок на носочках поскакал к залу, я двигалась дальше, чтобы он меня не увидел.

Щёлк. Под моей босой ногой хрустнула ветка, и мальчишка замер, подняв руки вверх.

— Отец, я не убегал к Мицуру! — выпалил он с виноватым видом. Ах, значит, он младший брат этого тавакэ. — Я всё так же терплю наказание! Вот, видишь! — он тут же упал на колени и выровнял спину.

Этот мальчишка забавный. Гораздо лучше его брата.

Но он сейчас моя проблема. Если он поймёт, что здесь нет его отца, или, ещё хуже, заглянет за угол... Не услышав ничего в ответ, он, фыркнув, встал с колен, будто и не хныкал. Затем зашёл в зал и закрыл за собой дверь.

Я выдохнула.

Значит, он ходил к Мицуру. Прищурившись, я принялась думать. Но времени на раздумья не было. Вдоль стены услышала шаги. Тогда, несмотря на страх и опасность, я прыгнула в кусты у тренировочного зала.

Куст сливы больно царапал щеки и ладони: лишнее движение — и порву одежду. Переполох точно привлечет внимание.

Проходящий мимо охранник остановился. Наверное, услышал меня! Я тут же закрыла рот рукой, не хотела громко дышать.

Мужчина открыл дверь зала, и я услышала топот маленьких ножек.

— Я наказан! — раздалось изнутри. Видимо, этот шалопай всё-таки не сидел на коленях.

— Господин, идёмте спать. Ваш отец велел сопроводить вас, — голос стража был учтивым и ласковым. Ребёнок вмиг выскочил из зала и побежал впереди своего охранника. Вот же маленький, как вовремя он вернулся в зал.

— Господин Хаятэ, подождите! — гремя доспехами, тот последовал за своим крохотным господином.

Мне этот Хаятэ нравится всё больше. Как раз избавил меня от лишних глаз.

Пересекая посадки слив, выбралась к главному дому. На улице было светло из-за ламп — снова препятствия, которые я терпеть не могу.

За одной из бумажных стен я увидела движение. Кто-то высокий и хромой. Точно! Хромой! Это Мицуру! Наконец-то я его нашла.

Оглядевшись по сторонам и подобрав подол юбки, на носочках добралась до его стены. В сумраке, хоть и был свет, понять, можно ли открыть здесь дверь или нет, я не смогла. В моем поместье в покои войти можно изнутри.

Тихо цокнув языком, стала осматривать, что есть под ногами. Кусты были обложены камешками, и я подумала, что ими можно сделать разрез в бумаге.

Вооружившись камнем, я поднатужилась и сделала разрез в бумаге. Хруст разнёсся по улице. Сердце забилось чаще. Нужно торопиться.

Я уже не думала о том, что ошиблась и внутри не мой должник. Действительно, интуитивно.

В комнате я услышала скрежет металла и, проделав дыру, пересеклась взглядом с вооруженным Мицуру. Его голубые глаза округлились, а рука сжимала катану.