Марфа да Матвей. Книга вторая

— Мы покажем тебе. Когда придёт время. Если ты захочешь увидеть.

— Обязательно, подружка, покажите, — усмехнулась Эли, но в голосе её не было насмешки, скорее любопытство. — Но сейчас единственное, что я хочу увидеть, — это дорогу на Новгород, которая уже должна была быть тут!

Они прошли ещё немного вперёд по лесным тропинкам, и спустя несколько минут лес расступился, открывая перед ними широкую, изъезженную повозками дорогу. Следы колёс глубоко врезались в землю, и было видно, что здесь проезжали часто.

— Ну наконец-то! — воскликнула Эли, и в её голосе послышалось искреннее облегчение. — Теперь ждём купцов, которые доставят нас в город. А вы пока расскажите мне свои сказки. Времени у нас много.

Она уселась на придорожный камень, положила лук на колени и с любопытством посмотрела на ребят.

— Так, давайте по порядку: откуда у вас этот волк? Как вы его приручили? И что за мрачные истории вы постоянно перешёптываете? — она улыбнулась, но в глазах её было неподдельное внимание. — Я хочу знать всё. От начала до конца.

Матвей и Марфа переглянулись. Савелий вздохнул, садясь на траву.

— Это долгая история, — сказал он.

— А дорога до Новгорода ещё длиннее, — ответила Эли. — У нас есть время.

И они начали рассказывать. Сначала Матвей, потом Марфа, потом Савелий, дополняя и поправляя друг друга. Про Ольховку. Про Белый Бор. Про печать. Про Навь. Про мать. Про Кощея. И про то, как Иван стал волком.

Эли слушала молча, не перебивая. Иногда она хмурилась, иногда поднимала бровь, но не задавала вопросов. Только когда рассказ подошёл к концу, она медленно выдохнула и сказала:

— Ну, сказки у вас, конечно, интересные. Я бы сказала — страшные.

Она помолчала, глядя на дорогу, где вдалеке уже показался силуэт телеги, запряжённой парой лошадей.

Телега приближалась, и Эли, не мешкая, вышла на дорогу, энергично замахала руками, давая понять, что купцу следует остановиться. Лошади замедлили ход, колёса заскрипели.

Когда телега подъехала ближе и возницу можно было разглядеть, Эли притихла. Её рука, только что взметнувшаяся в приветственном жесте, медленно опустилась.

Человек, сидевший на облучке, мало походил на купца. На нём была грязная, засаленная рубаха, местами с тёмными пятнами, которые могли быть и старой кровью, и просто грязью — разбирать не хотелось. Штаны — грубые, с заплатами на коленях и протёртыми до ниток краями. За поясом торчал кинжал с потёртой рукоятью, а рядом с ним, на соломе, лежал меч — не парадный, не украшенный, а настоящий, боевой, с зазубринами на лезвии.

Волосы возницы были длинными, грязными, свалявшимися, и свисали на лицо жирными прядями. Над левой бровью темнел длинный шрам — старый, заживший, но оставивший заметный след. Он смотрел на ребят с ленивой настороженностью, и во взгляде его не было ни радушия, ни удивления.

— Чего встали? — спросил он хрипло, оглядывая их с головы до ног. — Дорогу загородили. Или подвезти надо?

Эли сделала шаг вперёд, стараясь говорить ровно, но голос её чуть дрогнул:

— Нам нужно в Новгород. Ты не подбросишь?

Мужик окинул её взглядом, потом перевёл взгляд на Матвея, Савелия, Марфу. Усмехнулся — недобро, одними уголками губ.

— Подброшу, отчего же не подбросить, — сказал он, растягивая слова. — Вот только спрошу у своего брата, не против ли он. Эй, Митяй! Смотри, кто тут!

Он крикнул вглубь повозки, где под тюками и мешками зашевелилось что-то тёмное. Через мгновение из-за тюков показалось заспанное лицо Митяя. Он сонно моргнул, оглядел ребят, и его губы растянулись в такой же недоброй, как у первого, усмешке.

— Вы что тут, детки, делаете в такой глуши? — сказал он хрипло, переглядываясь с братом. — Не, ну а что? Может, у них тут любовные встречи?

Оба расхохотались — грубо, громко, и в этом смехе не было ни капли веселья.

Эли отступила на шаг, ближе к ребятам, и прошептала, почти не разжимая губ:

— Это не торговцы.

Митяй спрыгнул с телеги, следом — второй. Они приблизились, и теперь было видно, что оба вооружены: у Митяя за поясом торчал кривой нож, у второго — тяжёлый кинжал. Они шли не спеша, но с той уверенностью, которая бывает у тех, кто привык брать, а не просить.

— Какие красивые у вас девчонки, — сказал Митяй, не сводя глаз с Марфы. — Дайте-ка и нам с ними по любовничать!

Он снова рассмеялся и протянул руку, чтобы схватить Марфу за талию.

Но в тот же миг сверкнул синеватый блеск — лезвие Клыка, выхваченного Матвеем, рассекло воздух. Митяй с воплем отдёрнул руку, и на его пальцах выступила кровь, скатываясь красными каплями на дорожную пыль.

— Убери от неё свои грязные руки, урод, — сказал Матвей спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая холодная ярость, что даже второй мужик на миг замер.

Он загородил собой Марфу, держа Клык наготове. Он помнил. Помнил тот день, когда Кикимора утащила его в болото, а Марфа пошла за ним, рискуя собой. Помнил, как она отдала свою косу, свою кровь, часть себя, чтобы вернуть его. Помнил, как стоял беспомощный, когда её уносили волки.

И помнил тогда дал себе слово. Тихо, в темноте, когда никто не слышал. Когда не было ни богов, ни свидетелей, только он сам и его страх.

«Никогда больше. Никогда. Будь то нечисть или человек — никто не тронет мою сестру. Никогда.»

И он держал это слово. Каждый день. Каждый час. Каждое мгновение.

Теперь он стоял перед Марфой, сжимая в руке Клык, и в его взгляде читалось спокойствие человека, который готов выполнить обещание. До конца. Что бы ни случилось.

— Вы, похоже, не поняли, с кем связались, — проговорил Митяй, скалясь. — Мы таких, как вы, десятками режем.

Он выхватил из-за пояса кинжал и шагнул в сторону ребят, но в тот же миг из кустов, совсем рядом, раздался глухой, низкий рык. Митяй не успел даже обернуться — на него уже летел огромный серый волк.

Иван вонзил клыки в плечо разбойника так, что послышался хруст. Одним резким движением он швырнул Митяя через дорогу, прямо в ствол старого дерева. С ветвей посыпались листья и мелкие сучки, и Митяй, глухо ударившись, рухнул в кусты и больше не шевелился.

Второй разбойник застыл на месте. Увидев, как огромный волк расправляется с его братом, он побледнел, ноги его подкосились, и он упал на дорогу, пятясь назад на руках, глядя на Ивана с таким ужасом, что было видно — он забыл, как дышать. Штаны его мгновенно потемнели, и он, не в силах вымолвить ни слова, вскочил и бросился бежать в лес, ломая кусты.

Иван уже собрался рвануть за ним, но Марфа шагнула вперёд и мягко, но твёрдо сказала:

— Иван, оставь. Пусть бежит.

Волк замер, перевёл взгляд с убегающего разбойника на Марфу, и медленно, словно нехотя, опустил голову. Он фыркнул, отряхнул морду, на которой осталась кровь, и с достоинством отошёл в сторону, не сводя глаз с кустов, куда скрылся второй.

Савелий опустил топоры, перевёл дух.

— Ну, — сказал он, — теперь у нас есть телега. И, кажется, лошади не против.

Эли стояла неподвижно, глядя на Ивана. Она видела его в лесу, но тогда он был далеко, и она не чувствовала его близко. Теперь же она стояла в нескольких шагах от огромного зверя, который только что сломал человека одним ударом. В её взгляде смешались ужас, восхищение и что-то похожее на понимание.

Она подошла ближе к Ивану. В воздухе повисла напряжённая тишина — только ветер шелестел листвой да где-то вдалеке тревожно кричала птица. Она сделала шаг. Ещё один. И замерла в трёх шагах от волка.

Иван стоял неподвижно. Он не рычал, не скалился, не отводил взгляда — просто ждал. Его шерсть, густая и серая с проседью, была взъерошена после схватки; на груди и морде темнела свежая кровь разбойника. На левом боку, на фоне серого меха, ярко выделялся длинный, белый шрам — старый, заживший, но навсегда оставивший след на теле. Там, где кожа не заросла шерстью, она была бледной, гладкой, как затянувшаяся рана.

Эли перевела взгляд на его пасть. Клыки — длинные, желтоватые у основания, острые как лезвия — были обагрены кровью. Они не прятались, не скрывались — они были частью его, тем, что делало его не просто зверем, а чем-то большим. Дыхание Ивана было ровным, глубоким, но когда она приблизилась, она услышала, как он чуть заметно вдохнул — будто втягивал её запах, запоминал.

Наконец Эли остановилась прямо перед ним. Она не отводила взгляда. И тогда она посмотрела в его глаза.

Они были жёлтыми, с янтарным отливом, и в них не было ничего звериного. В них была боль. И тишина. И узнавание. Они смотрели на неё так, как смотрит человек, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо. И в этом взгляде читалось нечто, отчего у Эли перехватило дыхание. Она долго молчала, не в силах отвести взгляд. Он не отводил первым.

— Значит, это правда, — тихо сказала она. — Всё, что вы рассказывали. Это правда.

Марфа подошла к Ивану, положила руку на его загривок, и волк на мгновение прикрыл глаза, доверчиво прижавшись к её ладони.

— Правда, — сказала Марфа. — И ты теперь часть её.

Эли подошла ближе к Ивану с опаской. Она задержалась в шаге от него, вглядываясь в его жёлтые, внимательные глаза. Долго смотрела, не моргая, будто пыталась прочитать в них что-то, что не поддавалось словам.

— Его глаза... — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Такие глубокие... такие человеческие! Как это возможно?

Она стояла, не в силах отвести взгляд. Иван не двигался, не рычал, только смотрел на неё — спокойно, без угрозы, и в этом взгляде было столько мудрости и боли, что у Эли перехватило дыхание.

Но она быстро пришла в себя. Встряхнула головой, перевела взгляд на телегу и ребят.

— Все целы? — спросила она, обводя их взглядом. — Это были разбойники. Вы только что стали свидетелями того, что в лесу опасны не только нечисть, но и люди.

Марфа уже подошла к Митяю, который лежал в кустах под деревом. Она присела на корточки, осторожно осмотрела рану на его плече — клыки Ивана вошли глубоко, но, кажется, не задели крупные сосуды. Она повернулась к ребятам:

— Он живой!

— Оставь ему воды и пойдём! — крикнула Эли.

Ребята уже догоняли лошадей, которые, испугавшись волка, продвинулись вперёд и теперь стояли, нервно перебирая ногами. Марфа не ответила. Она поднялась и начала ходить по краю дороги, всматриваясь в траву.

Вскоре она нашла то, что искала: подорожник — широкие, плотные листья, которые растут у самой земли. Она сорвала несколько штук, размяла их в руках, пока не пошёл зелёный, терпкий сок, и приложила к ране Митяя. Сверху положила чистый кусок ткани, оторванный от подола, и оставила рядом флягу с водой.

— Ну вот, Митяй, — прошептала она, глядя на лежащего без сознания разбойника. — Когда придёшь в себя, попей и промой рану. Не убирай траву — она обеззаразит и остановит кровь. И найди хорошего лекаря. Сам ты вряд ли сможешь восстановиться.

Она поднялась и быстро догнала ребят. Все уже сидели в повозке: Савелий на облучке, Матвей рядом, Эли взяла поводья. Марфа забралась последней, и повозка тронулась.

— Зря ты ему помогла, — сказала Эли, не оборачиваясь. В голосе её не было злобы, только усталая констатация. — Он восстановится и будет грабить дальше. Я бы оставила его там.

— Он человек, — ответила Марфа. — А люди меняются. Я не могла оставить его умирать. Жизнь либо накажет, либо одарит — это его выбор.

Эли усмехнулась, тряхнула головой, но спорить не стала. Она взяла поводья поудобнее, подстегнула лошадей и, глядя прямо вперёд, торжественно произнесла:

— Следующая остановка — Новгород!

И повозка, вздымая пыль, покатила по дороге, уводящей их к белым стенам города, который ждал их впереди. Иван бежал рядом, держась в тени деревьев, почти невидимый, но всегда готовый прийти на помощь.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые золотые и багряные тона, когда телега выехала из леса и поднялась на пригорок. Дорога стала шире, ровнее, а воздух — прозрачнее, и в нём уже чувствовался запах дыма, хлеба и города.

Эли повернулась к ребятам, которые сидели в телеге, о чём-то тихо переговариваясь. Она негромко кашлянула, привлекая внимание.

— Извините, что влезаю в разговор...

Все замолчали и повернулись к ней. Эли выпрямилась, приосанилась и, подняв руку вверх, указала вперёд с той особенной торжественностью, которая бывает только у тех, кто знает, что сейчас произойдёт нечто важное.

— Дамы и господа! Прошу вашего внимания!

Она повернулась в сторону дороги, и голос её зазвенел, перекрывая ветер:

— Новгород!

Они встали все сразу — Матвей, Марфа, Савелий — и уставились вперёд, раскрыв рты.

Город открылся перед ними во всей своей величии. Он раскинулся на широкой равнине, и его белокаменные стены сверкали на закате так, что казались вырезанными из самого света. От них, как лучи от солнца, расходились бесчисленные дороги, сходящиеся к воротам со всех сторон: из лесов, с полей, из-за горизонта. К самым стенам прижимались дома и фермы, загоны для скота, сады и огороды — предместья, которые дышали своей жизнью.

Стены поднимались высоко, отливая яркой белизной, и по их периметру стояли башни, на которых развевались флаги — красные, золотые, синие. За стенами, словно лес, поднимались бесчисленные крыши: высокие и низкие, каменные и деревянные, острые и пологие. Они теснились друг к другу, переплетались узкими улочками и площадями, и в самом центре этого лабиринта возвышался княжеский замок с золотыми куполами, окружённый палатами знати и казармами воинов.

Город дышал. Он жил своей огромной, древней жизнью. Сотни дымков поднимались к небу, тысячи голосов смешивались в один гул, и даже на таком расстоянии чувствовалось, что внутри этих стен бьётся сердце целого княжества.

Эли оглядела удивлённые лица ребят и, не скрывая улыбки, довольно заметила:

— Дааа... Это всегда производит впечатление.

Подъезжая ближе к стенам города, они с удивлением оглядывали окрестности. За предместьями, вплотную прилегающими к стенам, простирались огороды, пашни и фермы. Здесь паслись коровы, бродили куры, а в полях виднелись фигуры крестьян, работающих в предзакатном свете. Всё это было таким знакомым — почти как в Ольховке, но одновременно чуждым. Слишком много домов, слишком много людей, слишком много движения, слишком много звуков. И этот запах — смесь дыма, хлеба, навоза и моря, которого они никогда не чувствовали.

Повозка покатила по широкой дороге, обсаженной старыми ветлами, и вскоре они оказались у главных ворот. Они были огромны — сложены из тёсаного белого камня, с массивными створами, обитыми железом. По обе стороны от ворот на каменных столбах висели гербы четырёх княжеств. Ребята задрали головы, разглядывая их.

Слева, на высоком столбе, был вырезан герб Вереи: белый медведь, стоящий на задних лапах на льдине, с сосновой ветвью в лапе. Вокруг него сияли серебряные линии — северное сияние, и казалось, что они движутся, даже когда на них смотришь.

Рядом с ним — герб Туры: скрещённые молот и наковальня на фоне горной гряды. Из-под наковальни летели искры, и даже издалека казалось, что они вот-вот упадут вниз. Герб был выкован из тёмного металла и казался тяжёлым, как сама гора.

Справа от ворот висел герб Таркани: золотой солнечный диск с восемью лучами, окружённый волнистыми линиями песка и воды. Он сиял, отражая последние лучи заката, и казалось, что внутри него течёт тепло, которое не остывает даже на ветру.

И наконец, над самыми воротами, прямо над аркой, красовался герб Новоземья — раскрытая книга на фоне восходящего солнца, обвитая дубовой ветвью с жёлудями. Он был вырезан из светлого камня и казался самым древним из всех — словно он был здесь всегда, ещё до того, как город поднялся над землёй.

— Это они, — тихо сказала Эли, когда они въезжали под арку. — Символы четырёх княжеств. Их вырезали ещё при первых князьях. Говорят, пока они висят над воротами, город не падёт.

Марфа задержала взгляд на гербе Новоземья и почувствовала, как внутри отозвалось что-то важное. Книга. Знание. Свет. Ей казалось, что этот герб обращён именно к ней.

Проезжая ворота, Матвей обратил внимание на двух охранниках, стоявших по обе стороны от арки. Они были в блестящих доспехах — не тяжёлых, но добротных, с медными накладками на плечах и груди. В руках они держали длинные копья с острыми наконечниками, а на поясах висели мечи в кожаных ножнах. Их лица были спокойными, внимательными, и они смотрели на проезжающих не с подозрением, а с той уверенной настороженностью, которая бывает у людей, привыкших к порядку. Матвей проводил их взглядом и почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Он ещё не знал, что это было — зависть? Уважение?

Город встретил их невиданным шумом и суетой. Улицы были мощёны камнем, и повозка покатилась по ним с глухим стуком, который смешивался с голосами торговцев, криками детей, топотом лошадей и звоном монет. Дома стояли так тесно, что между ними едва проходил человек. Высокие каменные здания с резными наличниками и деревянными ставнями нависали над улицами, создавая полумрак даже в вечернее время.

Они проехали несколько кварталов, пока повозка не остановилась у двухэтажного каменного здания с черепичной крышей и коваными решётками на окнах. Фасад был украшен резьбой по камню — неброской, но изящной, и казалось, что дом стоял здесь не первое десятилетие.

— Приехали, — сказала Эли, спрыгивая с повозки. — Это мои палаты. — Она указала на здание, и в голосе её послышалась лёгкая гордость. — Милости прошу. Будьте как дома.

Марфа и Матвей переглянулись. Савелий с сомнением оглядел дом.

— Ты здесь живёшь? — спросил он, оглядывая фасад дома.

— Да, — ответила Эли, отпирая тяжёлую дубовую дверь. — Папа сейчас в походе, должен вернуться со дня на день. Проходите.

Она толкнула дверь, и они вошли внутрь.

То, что они увидели, отличалось от всего, что они знали. Здесь не было ни грубых досок, ни земляного пола, ни простых глиняных горшков. Их встретил просторный, светлый холл с высоким потолком, поддерживаемым резными деревянными балками. Пол был выложен тёсаным камнем, а у стен стояли сундуки, обитые медью, с замысловатыми узорами.

В центре комнаты висела тяжёлая люстра из кованого железа, в которой горели десятки свечей. Свет отражался от стен, обшитых тёмным, полированным деревом, и от стеклянных витрин, за которыми угадывались ряды книг, глиняных и металлических сосудов.

Всё здесь дышало достатком, но не кричало о нём. Тяжёлые бархатные занавеси на окнах, ковры с причудливыми узорами, стулья с высокими спинками, обтянутые выделанной кожей. На каминной полке стояли серебряные подсвечники и вазы из тёмного стекла. У стены — длинный стол из красного дерева, покрытый белой скатертью с тонкой вышивкой, на котором лежали тарелки с тонким рисунком и кубки из чистого серебра.

Матвей задержал взгляд на стене, где висела коллекция оружия: пара мечей, несколько кинжалов с богато украшенными рукоятями и, что привлекло его внимание, старый лук, отделанный костью и серебром.

— Это отцовское, — заметила Эли, проследив за его взглядом. — Он говорит, что этот лук с ним ещё в юности. Не хочешь попробовать?

— Может быть, позже, — ответил Матвей, но глаза его так и светились любопытством.

— Проходите в зал, — сказала она, указывая на дверь в глубине. — Там есть камин, мягкие лавки и горячий чай.

Они переглянулись, но никто не возразил. Они наконец-то были в безопасности. По крайней мере, на несколько часов. И в этом доме, таком чужом и одновременно притягательном, они могли позволить себе перевести дух.

Поужинав сытно, как не ели уже давно, они расположились на мягких кроватях в гостевой комнате. Таких просторных, с высокими спинками и пуховыми перинами, они не видели никогда. Бельё пахло травами и свежим воском, а на столике у окна стоял кувшин с водой и глиняная кружка.

— Завтра ты покажешь нам библиотеку, — начал Матвей, укладываясь на кровать и ощущая, как усталость наконец отпускает тело.

— Да, конечно, — ответила Эли, стоя у двери и придерживая её рукой. — Я отведу вас туда с утра, как только ворота откроют. А пока вы будете искать свою правду, я пойду на базар и продам груз, что мы привезли в повозке. Вырученных денег хватит, чтобы купить вам кое-какую одежду. А то вы ходите не пойми в чём, к тому же скоро похолодает.

Ребята посмотрели на свою одежду. Действительно, платья и рубахи, которые они носили с самого Новолетия, уже износились до предела. На сарафане Марфы выцвели узоры, подол был зашит в нескольких местах, а рукава почти протёрлись на сгибах. Матвеева рубаха потеряла свой прежний цвет, на локтях и плечах виднелись заплаты, а воротник был настолько потёрт, что нитки едва держались. Савелий молча разглядывал свои штаны, на которых красовались следы от походов и схваток — дыры, пятна, обтрёпанные края. Они выглядели как странники, которые прошли через огонь и воду. Что, в общем-то, соответствовало действительности.

— Согласны, — ответил Матвей, и в его голосе прозвучала нотка благодарности.

Эли кивнула, пожелала им доброй ночи и вышла, прикрыв за собой дверь. В комнате воцарилась тишина. Слышно было только, как за окном шумит вечерний Новгород.

Утро вставало медленно, пробиваясь сквозь плотные занавески тусклым, серым светом. Где-то за стенами уже начинал просыпаться город — слышались голоса, стук тележных колёс, перекличка торговцев. Но в доме Эли было тихо, тепло и по-домашнему спокойно.

Матвей открыл глаза. Сон уже отпустил, но тело ещё помнило усталость долгой дороги. Он приподнялся на локте, оглядел комнату. Марфа ещё спала, уткнувшись лицом в подушку, и её дыхание было ровным и спокойным.

Взгляд Матвея упал на окно. Там, у самого стекла, стоял Савелий. Он не двигался, не оборачивался — просто стоял и вглядывался в улицу, в новый, незнакомый мир, который открывался за этим окном.

Матвей поднялся, бесшумно ступая по тёплому деревянному полу, и подошёл к нему. Встал рядом, тоже глядя на город.

— Не спится? — тихо спросил он.

Савелий не сразу ответил. Помолчал, глядя на просыпающиеся улицы, на белые стены домов, на каменные мостовые.

— Я не могу поверить, что мы в Новгороде, — сказал он наконец. — Я мечтал побывать тут. Слышал о нём от странников, от купцов, от отца. И вот... я здесь. Но всё кажется таким чужим.

— Это новый мир, — сказал Матвей.

— Да, — кивнул Савелий. — Слишком многое поменялось за эти пару лет. Я помню свою деревню — Дубровку. Помню, как пахло хлебом по утрам, как мы с мужиками ходили к реке, как я чинил заборы и слушал мамины сказки. А теперь Дубровки нет. И мама... я даже не знаю, где она сейчас. И мир вокруг стал другим. Может, и я стал другим?

Он замолчал. В его голосе слышалась не злость, не горечь — скорее тихая, глубокая грусть человека, который чувствует, что земля уходит из-под ног.

— Всё меняется, Савелий, — сказал Матвей. — Это неизбежно. Мы не можем остановить это. Но мы можем выбирать, как к этому относиться.

— И как относиться? — спросил Савелий, не оборачиваясь.

— Как к дороге, — ответил Матвей. — Ты не можешь вернуться туда, откуда пришёл. Но ты можешь идти вперёд. И помнить, что там, за спиной, осталось. Это и есть сила.

Савелий долго молчал. Потом повернулся к Матвею. В его глазах уже не было той пустоты, что минуту назад — только усталость и что-то похожее на принятие.

— Ты прав, — сказал он. — Я просто... я не хочу забывать. Даже если мир меняется, я хочу помнить, каким он был.

— Помни, каким он был, — ответил Матвей, глядя на улицы Новгорода, которые постепенно наполнялись жизнью. — Помни, кто ты и помни свой путь. Помни своё слово, Савелий, и помни свой договор с этим миром. И никогда не забывай. Только так ты сможешь сохранить себя и всё, что тебе дорого, в этом меняющемся с безумной скоростью мире.

Савелий слушал, не отрывая взгляда от окна, но в его плечах чувствовалось напряжение, которое постепенно отпускало. Матвей помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Я всё думаю о том, что мы видели, пока шли к Новгороду. Волколаки, разрушенные деревни, люди, которые боятся выходить в лес. И я понял: если мы хотим защитить то, что нам дорого, нам нужно не просто уметь драться. Нам нужно научить других.

— Научить? — переспросил Савелий, поворачиваясь к нему.

— Да, — ответил Матвей. — Я хочу создать школу мастеров боя на мечах и луках в Ольховке. Не просто отряд — настоящую школу, где парни и девушки смогут учиться защищать свой дом. Где они будут знать не только, как держать меч, но и как читать лес, как выживать, как не бояться темноты.

Савелий смотрел на него с удивлением.

— Ты серьёзно? В Ольховке? Там же нет никого, кто бы мог учить.

— Пока нет, — согласился Матвей. — Но я хочу изменить это. Я помню, как на Новолетие смотрел на мальчишек, которых впервые сажали на коня, и думал: а кто их научит? Кто покажет им, как держать оружие, как не дрожать перед врагом, как вернуться домой живым? У нас есть знания, есть опыт, есть желание. Теперь нам нужно место и наставники.