Под его властью

Итальянское небо было розовым, облака низкими. Камилла не спала всю дорогу — смотрела на Алессандро, слушала, как он дышит. Равномерно. Глубоко. Он выжил.

Машины скорой ждали у трапа. Марко и Алессандро перегрузили в них, повезли в частную клинику, где лечились де Лука. Врачи уже были в курсе — Лоренцо обзвонил их ещё в воздухе.

Камилла осталась в пустом самолёте на несколько минут. Она сидела в кресле, сжимая в руке кулон-ключ. Металл нагрелся от её пальцев, но она всё равно чувствовала его холод — тот, что внутри, который нельзя согреть.

Перед глазами всё ещё стояло лицо Милены. Не то, каким она была в последний раз — испуганное, но решительное. А другое. Три года назад. Они сидели на крыше в Москве, пили дешёвое вино из горла и смеялись над тем, что завтра, возможно, их убьют. Милена тогда сказала: «Если я умру, похорони меня там, где солнце». Камилла спросила: «Почему?» А Милена ответила: «Потому что я всю жизнь жила в темноте».

Камилла закрыла глаза.

— Ты не умрёшь, — прошептала она. — Ты не имеешь права. Только не там. Только не в этом подвале.

Глава 27

Подвал.

Я не спала нормально уже третьи сутки.

Глаза слипались, но стоило закрыть их — передо мной вставали лица. Те, кого я убила. Особенно тот парень. Семнадцать лет. Я снимала с него мешок и видела, как его глаза — ещё детские, с ещё не погасшим светом — смотрели на меня с надеждой. Он думал, что я отпущу его. Он думал, что я не такая, как все.

Но я оказалась такой же.

Рука на животе. Там, где по словам матери, теплилась жизнь. Я не чувствовала её — ни толчков, ни шевелений. Слишком рано, но я знала, что теперь я не одна. И это знание давало силы, которых у меня не было раньше. Силы, чтобы терпеть. Силы, чтобы не сломаться. Силы, чтобы однажды взять пистолет и выстрелить в отца.

Утром за мной пришли раньше обычного.

Охранники — новые, те, кого я ещё не запомнила в лицо — зашли в камеру, грубо подняли с койки. Мать проснулась, закричала, но её оттолкнули к стене.

— Не трогайте её! — заорала я.

Они не слушали. Меня выволокли в коридор, протащили по бетонному полу, втащили в тир.

Волков стоял у стола. На столе — пистолет. Как всегда.

Посередине комнаты, на коленях, стояла женщина. С мешком на голове, её плечи дрожали. Она плакала — я слышала тихие, сдавленные всхлипы. Может, она была матерью. Может, дочерью. Может, у неё дома остались дети, которые ждали её...

— Сегодня особенный день, — сказал Волков. Его голос звучал спокойно, будто он говорил о погоде. — Ты убьёшь её. И станешь свободной.

— От чего? — спросила я.

— От слабости.

Я посмотрела на женщину. Потом на отца.

— Нет.

Он прищурился. Я видела, как дёрнулся его глаз — так бывало всегда, когда он злился, но старался этого не показывать.

— Что ты сказала?

— Я сказала — нет. Я больше не буду убивать.

— Ты думаешь, у тебя есть выбор?

— Выбор есть всегда. — я посмотрела ему в глаза. Вспомнила Алессандро и его слова. «Ты сильнее, чем думаешь».

Он подошёл ко мне вплотную. Его лицо в миллиметре от моего. Пахло от него виски, табаком и чем-то ещё — старой кровью.

— Ты забыла, что я сделаю с твоей матерью, если не подчинишься?

— Не забыла, — я не отвела взгляда. — Но если я убью ещё одного невиновного человека — я перестану быть собой. А если я перестану быть собой, то зачем мне вообще жить? Я стану тобой. А тебя я ненавижу.

Волков смотрел на меня долгую минуту.

— Ты слаба, Милена.

— Нет, — сказала я. — Я стала сильной. Потому что я поняла, кем хочу быть. И это не твоё оружие. Не твоя марионетка. Не твоя дочь.

Он развернулся и вышел из тира. Дверь за ним захлопнулась. Я подумала, что победила, но победа была недолгой.

В камеру я вернулась одна. Охранники остались снаружи. Я прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Мать сидела на койке. Она смотрела на меня с неприкрытым ужасом.

— Что случилось? — спросила она. — Ты выглядишь так, будто...

— Я отказалась, — сказала я. — Я сказала ему нет.

Мать побледнела. Ещё сильнее, чем была.

— Милена... зачем?

— Потому что я не хочу быть монстром.

— Он убьёт тебя.

— Пусть.

Она встала, подошла ко мне, обняла. Её руки были холодными, тонкими, костлявыми. Пахло от неё сыростью и потом — пятнадцать лет в подвале не прошли даром.

— Я не позволю ему убить тебя, — прошептала она. — Ты слишком долго ждала свободы.

И она заплакала. Я чувствовала, как её плечи трясутся, как слёзы капают мне на макушку, но в этот момент дверь открылась.

Волков вошёл с двумя охранниками.

— Увести. — сказал он, кивнув на мать.

— НЕТ! — я бросилась вперёд, но меня схватили за руки, заломили их за спину.

Мать не сопротивлялась. Она смотрела на меня — спокойно, будто знала, что это случится.

— Всё будет хорошо. — сказала она.

— Не делайте этого! — закричала я. — Отец, пожалуйста! Я сделаю всё, что ты скажешь! Только не трогай её!

— Уже поздно. — ответил он.

Охранники вывели мать. Я слышала, как её шаги затихают в коридоре. Потом — лязг цепей в соседней камере. Я упала на пол, разбила колени, но не почувствовала боли. Волков присел передо мной. Взял за подбородок и поднял голову.

— Ты хотела быть сильной? — сказал он. — Будь. Но теперь ты будешь смотреть, как она гниёт заживо. Может, это научит тебя послушанию.

Он ушёл.

Я осталась одна, но ждала, потому что у меня созрел план. Сидела на койке, обхватив колени, и слушала. Смена караула — в полночь. Я изучила график за эту неделю. У каждого охранника была слабость. Один — тот, что дежурил в восточном крыле, — всегда курил в туалете по двадцать минут. Я слышала, как он кашляет за тонкой дверью. Второй — тот, что сидел у основного поста, — спал стоя. Я видела, как его голова клонится вперёд, как он открывает рот и выдыхает тихий, присвистывающий храп. Третий — тот, что заступал в полночь, — всегда проверял камеры в подвале, прежде чем закрыть дверь. У меня было три минуты, пока он шатался по коридорам с планшетом в руках.

Три минуты, чтобы освободить мать.

Три минуты, чтобы выжить.

Я вытащила из-под койки пистолет. Тот самый, который спрятала после очередной стрельбы в тире. Я забила его в щель между стеной и старой пружинной сеткой. Надеялась, что не найдут.

Металл был холодным. Я сжала рукоять, почувствовала привычную тяжесть. Я выскользнула в коридор. Спина прижата к стене. Шаг. Ещё шаг. Дыхание — через рот, чтобы не сопеть. Пистолет наготове.

Охранник, который спал стоя, даже не вздрогнул, когда я прошла мимо. Его рот был открыт, из уголка губ тянулась ниточка слюны. Охранник в туалете — я слышала, как он кашляет за дверью, как спускает воду. До камеры матери оставалось два коридора. Я уже видела дверь, но тут свет включился.

Яркий, ослепительный — до боли в глазах. Я зажмурилась, отшатнулась.

— Стоять. — голос отца ударил по спине.

Я замерла.

Он вышел из тени. В руке — пистолет.

— Ты думала, я не знал? — сказал он. — Ты думала, я поверю, что ты сдалась?

— Я никогда не сдаюсь. — сказала я, поднимая пистолет.

— Убей меня, — он усмехнулся. — Убей, и твоя мать умрёт вместе со мной. Я приказал — если со мной что-то случится, её сердце остановится через минуту. У меня есть люди, которые ждут только сигнала.

Я сжала пистолет.

— Ты врёшь.

— Проверь.

Мы смотрели друг на друга.

Я видела его глаза — холодные, пустые, в которых не было ничего человеческого. Только расчёт и власть. В этот момент я услышала шаги из-за спины отца.

Мать.

Её волокли двое охранников. Она была бледная, как бумага. На её запястьях — цепи, которые тянулись к стене, но теперь их держали в руках конвоиры.

— Я хотел, чтобы ты видела, — сказал Волков. — Видела, что бывает с теми, кто идёт против меня.

Он вскинул пистолет. Я не знала, в кого он целится. В мать или меня?

Время замедлилось. Я видела, как его палец ложится на спусковой крючок, как напрягается мышца на виске. Моя мать открывает рот, чтобы крикнуть.

Я сделала шаг вперёд. Заслонить её...

Выстрел.

Италия. День пятый после возвращения.

Камилла сидела у постели Алессандро, сжимая его руку. Он спал — или был без сознания, она не могла различить. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, губы потрескались. Рана на плече, зашитая грубыми стежками, воспалилась — врачи кололи антибиотики каждые четыре часа.

— Ты должен встать, — прошептала она. — Она там одна. Ты обещал.

Алессандро не отвечал. Камилла смотрела на монитор, где пульсировала зелёная линия — его сердце.

За окном моросил дождь. Итальянский дождь — тёплый, ленивый. Таким он был и тогда, когда они только приехали сюда впервые. Тогда всё было по-другому.

— Ты слышишь меня? — спросила Камилла. — Она ждёт. Я знаю, что ждёт. Она не сдаётся никогда. Даже когда всё плохо. Даже когда кажется, что выхода нет.

Пальцы Алессандро дрогнули.

Камилла замерла.

— Алессандро?

Он открыл глаза. Мутные, воспалённые, но живые.

— Где... Марко? — прохрипел он.

— В реанимации. Всё ещё в коме.

— Винченцо?

— Рядом с ним. Не отходит.

— Лоренцо?

— В серверной. Работает над планом.

Алессандро попытался сесть, но тут же упал обратно на подушки. Его лицо исказилось от боли.

— Лежи, — сказала Камилла. — Ты потерял много крови. Врач сказал — неделя покоя.

— У нас нет недели.

— Тогда умирай, — она не сдержалась. — Умирай здесь, в тёплой постели, пока она там гниёт в подвале.

Алессандро посмотрел на неё. Долго. Тяжело.

— Помоги мне встать. — сказал он.

Камилла подала ему руку.

Он встал. Ноги дрожали, лицо побелело ещё сильнее, но он стоял.

— Веди меня к Лоренцо.

Лоренцо сидел перед тремя мониторами, пальцы летали по клавиатуре. На экранах мелькали схемы особняка Волкова, спутниковые снимки, графики охраны.

— У них новая система защиты, — сказал он, даже не обернувшись. — Но есть брешь. Старый подземный ход, по которому мы входили в прошлый раз. Они его замуровали, но не до конца.

— Как мы пройдём? — спросил Алессандро, опираясь на косяк.

— С другой стороны леса. Через дренажную систему. Я нашёл старые карты — там есть лаз, который не отмечен в их документах. Если прорвёмся — будем в подвале за десять минут.

— Сколько людей?

— Двадцать. Наёмники из Чечни. Волков с ними не работал, они ему не знакомы. Дорого, но надёжно.

— Когда?

— Самолёт через два дня. Если ты будешь в состоянии...

— Буду.

Они посмотрели друг на друга. Лоренцо не спрашивал, как он себя чувствует. Он видел.

— Марко? — спросил Алессандро.

— Врачи говорят, что он слышит, но не может ответить.

— А если не очнётся?

— Очнётся. — сказал Винченцо, входя в серверную. Он выглядел так, будто не спал неделю. Глаза ввалились, на скулах залегла тень.

— Ты останешься с ним? — спросил Алессандро.

— Нет, — Винченцо покачал головой. — Я лечу с вами.

— Он нуждается в тебе.

— Он нуждается, чтобы мы привезли Милену. Это единственное, что может его разбудить.

Алессандро кивнул.

— Тогда вчетвером и двадцать чеченцев. Должно сработать.

Ночь перед вылетом.

Камилла не спала. Она стояла на балконе — того самого, откуда они когда-то смотрели на звёзды с Миленой. Тогда всё казалось возможным, тогда они верили, что победят.

Лоренцо подошёл к ней.

— Ты боишься? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Я боюсь, что мы опоздаем.

— Не опоздаем.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что Милена — самая упрямая девчонка, которую я встречал, — сказал Лоренцо. — Она будет ждать. Даже если ей придётся пройти через ад.

— Она уже прошла через ад.

Камилла повернулась к нему.

— Ты обещаешь мне, что мы её вытащим?

— Обещаю.

Он обнял её. Она уткнулась лицом в его плечо. Плакать не хотелось — слёзы кончились.

— Лоренцо?

— Мм?

— Если она умрёт... я не знаю, что буду делать.

Москва. Особняк Волкова.

Ночь была чёрной — ни луны, ни звёзд. Ветер гнал по земле пожухлые листья, они шуршали под ногами, как предупреждение.

Двадцать человек рассредоточились по периметру. Алессандро стоял у ограды, вглядываясь в освещённые окна особняка. Его плечо болело — пульсирующая, ноющая боль, от которой он уже привык не морщиться.

— Лоренцо, статус? — спросил он в рацию.

— Камеры глушу. У вас пятнадцать минут, пока система не восстановится.

— Хватит.

Они вошли через подземный ход — тот самый, который Лоренцо нашёл на картах. Внутри особняка было тихо. Слишком тихо.

— Думаю, опять ловушка. — сказал Винченцо, держа пистолет наготове.

— Всё может быть, но выбора нет.— ответил Алессандро.

Они двинулись к залу Совета. Охрана была — но не там, где ожидали. Алессандро отстреливался, прикрывая братьев. Бойня была жёсткой, но в это время Камилла бежала в подвал, туда, где держали Милену.

Подвал встретил её запахом сырости и крови.

— Милена! — крикнула она.

Тишина.

Она обыскала каждую камеру, каждую комнату, каждый угол. Пусто. Девушка упала на колени посреди коридора.

— Её нет, — сказала она в рацию. Голос сорвался. — Её нет здесь.

— Поднимайся к нам, — ответил Лоренцо. — Мы в зале.

В зале Совета было пусто. Только один человек стоял во главе стола. Викторий Волков.

— Здравствуй, Алессандро. — сказал он.

— Где Милена? — спросил Алессандро, наставляя на него пистолет.

— А где, по-твоему? — Волков усмехнулся. — Она была непослушной. Я пытался её перевоспитать, но она... сломалась.

— Что ты сделал?

— То, что должен был сделать отец, — Волков пожал плечами. — Она отказалась убивать. Слишком мягкая стала. Я забрал её мать. А Милена... попыталась её освободить.

— И?

— Я выстрелил, — Волков развёл руками. — Не хотел, но пришлось.

— Ты убил её?

— Обеих, — Волков посмотрел ему прямо в глаза. — Они слишком плохо себя вели. Я выкинул тела в Москву-реку. Утром. Думаю, уже доплыли до центра. Хочешь устроить поминки? Могу дать денег.

Алессандро опустил пистолет.

— Алессандро? — позвал Лоренцо.

Он не ответил. Он подошёл к Волкову. Каждый шаг давался с трудом — плечо болело, ноги подкашивались, но он шёл.

Волков смотрел на него и улыбался.

Алессандро взял его за горло.

— Ты убил её, — сказал он. — Ты убил единственное, что у меня было!

— Она была моей дочерью. — прохрипел Волков.

— Она была моей жизнью! — крикнул он.

Алессандро ударил.

Первый удар — в челюсть. Волков упал на колени.

Второй — в нос. Хруст костей, кровь брызнула на мраморный пол.

Третий — в глаз. Волков заорал.

Алессандро бил. Снова. Снова. Снова.

Его кулаки превратились в кровавое месиво. Кровь заливала лицо Волкова — его уже нельзя было узнать. Челюсть сломана, нос расплющен, глаз заплыл.

— Алессандро, хватит! — крикнул Лоренцо.

— Он убил её! — закричал Алессандро, не останавливаясь.

— Мы не знаем, правда ли это!

Алессандро замер.

Он стоял над телом Волкова — ещё дышащим, но уже почти мёртвым. Его руки тряслись. Вся одежда была в крови.

— Обыщите дом, — сказал он. — Найдите её. Живую или мёртвую.

Они обыскали каждый угол. Подвал, камеры, комнаты, чердак. Ничего. Только кровавые пятна в одной из камер и цепи на стене.

Камилла сидела на полу, сжимая кулон-ключ.

— Её нет.— прошептала она.

— Он сказал правду. — сказал Винченцо.

— Нет, — ответил Алессандро. — Этого не может быть! Всё не могло так закончиться!

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я чувствую, — он прижал руку к груди. — Она жива. Я знаю.

Волков лежал на полу, издавая хриплые, булькающие звуки.

— Уведите его, — сказал Алессандро. — Он ответит за всё. По-настоящему.

Спойлеры в моём тгк: nas_divaa

Глава 28

Италия.

Он сидел в кресле у окна уже третий час. За стеклом — итальянский вечер, золотистый, тёплый. Шторы были открыты, но Алессандро не смотрел на закат. Он смотрел в одну точку на горизонте, где небо встречалось с землёй, и думал о ней.

Он не помнил, когда спал в последний раз, ведь время для него потеряло смысл. Было только «до неё» и «после». А сейчас — пустота, которая гудела в груди так сильно, что иногда он сжимал рёбра руками, пытаясь остановить эту боль.

На самом деле, до неё он был никем.

Звучит странно для того, чьё имя заставляло дрожать пол-Италии. Дон де Лука. Непобедимый и неприкасаемый.

Ведь власть не греет. Деньги не пахнут. Приказы — просто слова, которые забываешь, как только они слетают с губ.

Он пробовал всё. Наркотики — дорогие, редкие. Они давали забытье на час, на два. Алкоголь — лучший, выдержанный. Он топил боль, но не убивал её. Ни одно вещество в мире не давало ему того, что дала она. Просто посмотрев на него через зал.

Он не знал, что такое настоящий кайф, пока не почувствовал её губы на своих. Пока не услышал, как она шепчет его имя во сне. Пока не проснулся и не понял, что больше не хочет никуда уходить. Ничто не сравнится с тем, как она сжимала его руку в темноте. Как говорила: «Я люблю тебя». Как оставалась, когда другие сбегали.

Он встал. Подошёл к окну. Прижался лбом к холодному стеклу.

— Без тебя я и вправду никто. — сказал он в пустоту.

Везде пахло ею. Сладким, чуть горьковатым ароматом, который остался на подушках, на простынях, на его одежде. Он вдыхал этот запах и чувствовал, как внутри что-то умирает.

В дверь постучали.

— Алессандро? — голос Лоренцо. — Винченцо вернулся. Волков в подвале. Нужно его допросить.

Алессандро закрыл глаза.

— Идите без меня. — сказал он.

— Без тебя он не говорит.

— Тогда бейте, пока не заговорит.

— Алессандро...

— Я сказал — без меня! — он ударил кулаком по подоконнику.

— Хорошо, — Лоренцо отошёл от двери. — Но если ты не придёшь, мы никогда не узнаем, где она.

Алессандро остался один. Он смотрел на сад, где они гуляли с ней. На старый дуб, под которым он сделал ей обещание. Всё это было и вдруг исчезло.

Он повернулся и медленно пошёл к двери, потому что если есть хоть один шанс, что она жива — он должен его использовать. Даже если для этого придётся смотреть в глаза человеку, который её убил.

Милена

Она не помнила, как оказалась в багажнике.

Сначала была вспышка, свет. Потом — темнота и боль — такая, что мир схлопнулся до одной точки в затылке. А потом — гул мотора. Грубый, натужный, будто машина ехала по разбитой дороге. Сознание возвращалось рывками. Каждый толчок колеса отдавался в голове новой волной тошноты.

Я попыталась открыть глаза — веки были тяжёлыми, свинцовыми. В багажнике было темно, тесно, пахло бензином, грязной тканью и кровью, моей кровью. Она засохла на виске, стягивала кожу коркой, смешивалась с пылью.

— Милена, — голос мамы. Испуганный, но живой. — Дочь, очнись, прошу тебя...

Я повернула голову. Боль прострелила шею, позвоночник, заставила закусить губу. Мать лежала рядом. Её лицо было бледным, перепачканным в грязи, с запёкшейся кровью на плече. Там, где пуля вошла. Рану наспех перевязали — грубой тряпкой, которая уже пропиталась красным.

— Ты жива. — прошептала я.

— Жива, — она сжала мою руку. — А ты... ты была без сознания. Я думала, ты...

— Где мы?

Мать посмотрела вверх, на глухую стенку багажника.

— В машине. Они закинули нас сюда. Сказали — избавиться. Я слышала, как они говорили между собой. Про «приказ». Про «реку».

— Сколько их?

— Двое. Один за рулём, второй... второй в кабине с ним.

— Оружие?

— Не знаю. Когда они закидывали тебя, я видела пистолет у одного.

Голова гудела. Воспоминания возвращались кусками — выстрел, мать падает, отец с пистолетом, темнота. Потом — удар по голове сзади. Я не успела ничего понять — только взрыв боли и провал.

— Помоги мне сесть. — сказала я.

Мать поддержала меня. Голова закружилась, перед глазами поплыли красные круги. Я прижалась спиной к холодному металлу и начала шарить руками по полу багажника.

— Надо выбираться. — прошептала я.

— Как? — мать смотрела на меня расширенными глазами. — У нас нет оружия. Нас двое, их — двое. Мы даже не знаем, где мы.

— Я знаю, — я посмотрела на неё. — Но надо попробовать, буду надеяться что замок не сильный.

— Ты хочешь выбить дверь? На ходу?

— А у нас есть другой вариант?

Мать замолчала. Я начала шарить руками по полу багажника в поисках чего-нибудь тяжёлого. Инструмент, запаска, монтировка — в старых машинах всегда что-то было. Пальцы нащупали что-то металлическое, длинное. Баллонный ключ. Он лежал под куском грязной тряпки, прижатый к стенке.

— Что ты задумала? — мать испуганно смотрела на мои руки.

— Сейчас узнаешь.

Я подползла к задней двери, нащупала замок с внутренней стороны. Старый, ржавый — такие часто ставили на советских машинах. Я вставила баллонный ключ в щель между дверью и кузовом, нажала.

— Что ты делаешь? — мать не понимала.

— Взламываю. — ответила я.

Ещё одно движение и... замок щёлкнул.

— Когда я скажу, закрой глаза и пригнись.

— Милена...

— ЗАКРОЙ!

Я толкнула дверь ногой. Она распахнулась, впуская внутрь холодный ночной воздух.

— ПРЫГАЙ!

Мать не закричала. Она просто закрыла глаза и прыгнула. За ней — я.

Моё тело ударилось о землю, покатилось по шершавому асфальту, сдирая кожу с рук, с ног, с лица. В лёгких кончился воздух. Я несколько секунд лежала, глядя в небо, и не понимала, жива ли.

Потом услышала мать.

— Милена! — она звала меня. — Милена, вставай!

Я вскочила. Машина ушла вперёд, завизжала тормозами. Выстрелы — в воздух.

— БЕЖИМ!

Мы побежали в лес. Сзади слышались голоса, топот, но мы не оборачивались. Ветки хлестали по лицам, корни норовили сбить с ног. Я бежала, не чувствуя боли, не чувствуя страха — только одно: нужно уйти. Нужно спасти её. Нужно спасти ребёнка.

Мы бежали долго. Может, час. Может, два. Когда голоса стихли, я упала на колени, прижимаясь спиной к сосне.

Мать стояла рядом, тяжело дыша, прижимая руку к раненому плечу.

— Они... отстали? — прошептала она.

— Похоже, — я посмотрела на неё. — Как ты?

— Жива.

— А плечо?

— Кровь почти не идёт.

Я разорвала подол своей рубашки, перевязала рану. Пальцы дрожали, но я справилась.

— Надо идти дальше, — сказала я. — Нужно найти дорогу, деревню, людей. Отец не остановится.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он не проигрывает.

Мы шли через лес. Ночь была тёмной — ни луны, ни звёзд. Я держала мать за руку, чтобы не потерять её в темноте. Мы шли молча, только тяжёлое дыхание и треск сучьев под ногами. Через несколько часов лес начал редеть, впереди показались огни.

Маленькая деревня. Несколько домов, покосившиеся заборы, один фонарь на столбе.

— Туда. — сказала я.

Мы подошли к крайнему дому и я постучала. Дверь открыла женщина — пожилая, с добрыми глазами, в цветастом платке.

— Здравствуйте, что-то случилось? — спросила она.

— Нам нужна помощь, моя мама ранена. Мы сбежали... от плохих людей.

Женщина посмотрела на нас, на наши лица в синяках, на окровавленную одежду. Потом отступила в сторону.

— Заходите, дочь, — сказала она. — У нас врач в деревне есть. Подожди, я позову.

Я ввела мать внутрь. В доме пахло хлебом и травами. Помогла матери сесть на лавку, сама опустилась рядом.

— Мы живы, — прошептала я. — Мы живы.

Мать сжала мою руку.

— Ты спасла нас, доченька.

Я положила руку на живот.

— Я спасала не только нас.

Италия. Подвал особняка.

В подвале было холодно и сыро. Викторий сидел на железном стуле, прикованный наручниками к подлокотникам. Лицо его превратилось в сплошной синяк — следы ударов Алессандро. Глаза заплыли, губы распухли, но он улыбался. Улыбался даже сейчас.

Винченцо стоял у стены, сжимая пистолет. Лоренцо сидел за столом, перед ним — ноутбук, включённая запись.

— Он придёт? — спросил Волков, не открывая глаз. Голос был хриплым, с присвистом.

— Жди. — ответил Винченцо.

— Я и так жду. Уже сколько дней. А он всё не идёт. Боится?

— Он не боится никого.

— А себя? — Волков открыл один глаз, здоровый, почти не тронутый. — Он боится себя? Боится того, что она умерла по его вине?

Винченцо шагнул вперёд, занёс кулак.

— Не трогай, — Лоренцо остановил его. — Он хочет, чтобы ты его бил. Тогда он закроется.

— Умный мальчик, — Волков усмехнулся. — Твой друг. Всегда был умным. Это он придумал, как вы меня взяли?