Под его властью

— Кто стрелял?

— Враг. Быстрее, он теряет сознание!

Врач оценил состояние Марко и сразу взял командование на себя.

— В операционную! Живо! — он подозвал медсестёр. — Готовьте стол, капельницу, аппарат УЗИ. Кровь — вторая положительная, у нас есть?

— Есть. — ответила медсестра.

Марко положили на каталку и повезли по коридору. Винченцо шёл рядом, держа его за руку.

— Я здесь, — сказал он. — Я не уйду.

— Знаю, брат. — прошептал Марко.

Двери операционной закрылись.

Винченцо сидел на пластиковом стуле в коридоре, уставившись в одну точку. Часы на стене показывали начало третьего. За окном было темно.

Он не ел. Не пил. Не спал. Просто сидел и смотрел на дверь операционной.

В голове крутилось одно и то же: как он скажет Алессандро, если Марко не выживет. Как он посмотрит в глаза брату. Как объяснит, что не уберёг.

Прошёл час. Второй. Третий.

Винченцо не двигался.

Медсестра принесла кофе. Он не взял. Принесла бутерброд — отказался.

— Вы должны поесть. — сказала она.

Винченцо ничего не ответил.

Где-то в конце коридора заскрипела дверь. Вышел врач. Его халат был в крови — тёмной, почти чёрной. Он устало стянул перчатки.

Винченцо вскочил.

— Ну?

— Он жив, — сказал врач. — Пуля задела печень, но мы её извлекли. Кровотечение остановили. Он потерял много крови, мы перелили донорскую.

— Когда он очнётся?

— Сложно сказать. День. Два. Неделя. Организм сильный, молодой. Но пуля задела важный орган. Если не будет осложнений... он справится.

Винченцо опустился на стул и громко выдохнул.

— Можно к нему?

— Завтра. Сейчас он спит.

— Я подожду.

Врач пожал плечами и ушёл.

Винченцо остался сидеть в коридоре и думал об Алессандро. Где ты, брат? Жив ли?

Лес. Алессандро.

Алессандро бежал. Долго. Бесконечно долго.

Он отстреливался, пока не кончились патроны. Потом просто бежал — через лес, через овраги, через ручьи. Ветки хлестали по лицу, коренья норовили сбить с ног.

За ним никто не гнался. По крайней мере, он их не слышал.

Он остановился у старого сарая на окраине леса. Толкнул дверь — она поддалась. Внутри пахло сеном и немного сыростью.

Алессандро опустился на пол, прислонился спиной к стене. Его плечо саднило — пуля задела, содрав кожу, но не застряла.

Он закрыл глаза.

Перед глазами стояла Милена. Её лицо в тот момент, когда она сказала «Я буду ждать». Её губы, когда она прощалась. Её руки, когда она его обнимала.

— Я вернусь, — прошептал он в пустоту. — Клянусь, я вернусь.

Где-то далеко лаяли собаки.

Алессандро положил пистолет на колени и провалился в тяжёлый, без снов, сон.

Заброшенный дом. Лоренцо и Камилла.

Лоренцо и Камилла бежали, держась за руки, не разжимая пальцев. Сзади слышались выстрелы, но они не оборачивались.

— Сюда! — Лоренцо свернул с тропы, потянул Камиллу за собой в густые заросли.

Они упали в мокрую траву, прижались к земле. Камилла не слышала своего дыхания — только гул в ушах и бешеное сердцебиение.

— Тихо, — прошептал Лоренцо. — Не двигайся.

Они лежали так несколько минут. Может, час. Камилла потеряла счёт времени.

Когда всё стихло, Лоренцо поднялся, огляделся.

— Идём.

Он привёл её к старому заброшенному дому на краю леса. Стёкла выбиты, крыша провалилась, внутри пахло сыростью и плесенью.

— Здесь переночуем. — сказал он.

— А завтра?

— Завтра постараемся связаться с остальными.

Они нашли угол, где не дуло, и сели на пол, прижавшись друг к другу. Камилла дрожала — от холода, от страха, от мыслей о Милене.

— Лоренцо. — позвала она.

— Мм?

— Думаешь, Алессандро жив?

— Не знаю.

— А Марко? У него было много крови...

— Надеюсь, он с Винченцо, жив и в безопасности.

— А Милена? — голос Камиллы сорвался. — Она там... одна... с ним...

— Мы вернёмся, — Лоренцо обнял её крепче. — Как только сможем.

— А если не сможем?

— Сможем.

Он не был уверен, но Камилле нужно было это слышать. Они сидели в темноте, слушая, как за окном воет ветер.

Глава 26

Подвал. День первый.

Меня привели в тир на рассвете. Я не спала всю ночь — думала о нём. О Алессандро. О том, где он, жив ли, вернётся ли. Мать уснула у меня на плече, а я смотрела в потолок и считала капли.

— Сегодня начинается твоя переподготовка. — сказал Волков, когда меня втолкнули в тир.

Посередине комнаты, на коленях, стоял человек. С мешком на голове, с заломленными за спину руками. Он дрожал. Я видела, как его плечи ходят ходуном.

— Убей. — Волков кивнул на пистолет, лежащий на столике.

— Нет.

— Тогда умрёт твоя мать.

Я взяла пистолет. Он был тяжёлым — или это мои руки дрожали. Металл холодил ладонь, пахло оружейной смазкой и страхом.

— Ты трус, — сказала я отцу. — Прячешься за женщинами.

— Я стратег, — ответил он. — Оружие бывает разным.

Я подняла ствол. Человек застонал под мешком. Что-то неразборчивое — молился? Просил о пощаде? Его тело дёрнулось вперёд, будто он пытался встать, но верёвки держали крепко.

Я не стала слушать.

Выстрел.

Звук ударил по ушам, отразился от стен. Голова человека мотнулась назад, мешок окрасился красным. Тело обмякло, завалилось на бок — сначала плечи, потом грудь, потом всё сразу. Оно ударилось о бетон с глухим, влажным звуком. Кровь потекла по полу. Тёмная, густая, она растекалась лужей, добираясь до моих ботинок.

— Хорошо, — сказал Волков. — Завтра продолжим.

— Почему ты не убьёшь меня сразу? — спросила я, опуская пистолет. — Боишься, что твои Паханы сочтут тебя слабым?

— Я хочу, чтобы ты сама захотела остаться.

— Этого не случится.

— Посмотрим.

Он ушёл. Охранники потащили меня обратно в сырой подвал.

День второй.

На следующий день — новый человек.

— Ты думаешь, если будешь молчать, я устану? — спросил Волков. — Я не устану.

— Я тоже. — ответила я.

— Убей.

— Скажи, зачем тебе это? Ты хочешь сделать меня монстром? Я уже им стала.

— Ты стала слабой, Милена. Этот итальянец размягчил тебя. Я верну тебе форму.

— Ты не вернёшь мне то, что забрал.

Он ударил меня — наотмашь, по лицу. Я устояла. Губа треснула, во рту появился металлический привкус.

— Убей. — повторил он.

Я выстрелила.

Быстрее, чем вчера. Пуля вошла человеку в грудь — я целилась в сердце, но рука дрогнула, и рана оказалась чуть ниже. Он не умер сразу. Его тело забилось в конвульсиях, ноги заскребли по бетону, издавая тошнотворный звук. Он хрипел — глубоко, страшно, с присвистом. Хрип длился секунд пять, прежде чем он затих.

Кровь — ярче, чем вчера. Или это мне казалось?

— Завтра — три, — сказал Волков, разворачиваясь. — И я буду смотреть, как ты плачешь.

— Я не плачу. — ответила я.

— Начнёшь.

Я не ответила.

В подвале мать ждала меня. Она не спрашивала, что я делала. Она уже знала. Мы сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и молчали.

День третий.

Три человека. Три пули.

Первый стоял на коленях, ровно, почти гордо. Я выстрелила ему в грудь — он упал сразу, как подкошенный. Упал лицом вниз, и я услышала, как хрустнул его нос о бетон.

Второй полз, пытаясь укрыться за колонной. Я видела, как он царапал пол, как его пальцы скребли по камню, оставляя кровавые следы от содранной кожи. Я попала ему в спину. Пуля вошла между лопаток — он замер на секунду, потом обмяк, вытянув руки вперёд, будто хотел доползти до спасения.

Третий смотрел на меня из-под мешка — я не видела его глаз, но чувствовала его страх. Он мотал головой, пытаясь сбросить повязку, что-то мычал .

— Быстрее. — сказал Волков.

— Ты быстрее умрёшь, когда я до тебя доберусь.

— Дерзкая, — он усмехнулся. — Мне это нравилось в тебе.

— Тебе ничего не нравилось во мне. Ты хотел сломать меня.

— И сломаю.

Третий выстрел. Пуля вошла в висок — тело рухнуло, даже не дёрнувшись. Мешок намок от крови, прилип к лицу.

Пистолет дымился. Мои руки не дрожали.

— Завтра — пять.— сказал Волков.

— Убивай сам их, придурок! — крикнула я ему в спину.

Он ничего не ответил и ушёл.

Я стояла посреди тира, смотрела на тела и чувствовала — ничего. Пустота. Внутри — как в выжженной пустыне. Ни эмоций, ни мыслей, ни боли. Только тишина.

В подвале я не ела. Мать уговаривала.

— Ты должна есть. — сказала она.

— Не хочу.

— Милена...

— Я не могу, — я посмотрела на неё. — После того, что я делаю... кусок в горло не лезет.

— Тогда хотя бы пей.

День четвёртый.

Пять человек. Пять пуль.

Первый — в голову. Я выстрелила, не целясь — просто подняла руку и нажала на спуск. Череп брызнул осколками, тело рухнуло как мешок с костями.

Второй — в сердце. Он умер мгновенно — даже не охнул.

Третий пытался бежать. Он вскочил, когда я выстрелила во второй раз, и побежал — неуклюже, спотыкаясь о собственные ноги. Я попала ему в ногу. Он упал, закричал, пополз. Я подошла, наставила пистолет на затылок и нажала на спуск. Крик оборвался.

Четвёртый плакал. Я видела, как его плечи трясутся, как он всхлипывает под мешком. Я стреляла, не слушая. Пуля вошла в живот — он завыл, согнулся, обхватил рану руками. Дострелить пришлось вторым выстрелом.

Пятый был молод. Очень молод. Я сняла с него мешок — хотела посмотреть в глаза перед смертью. Ему было лет семнадцать. Глаза — испуганные, мокрые, губы дрожат.

— Мне семнадцать. — прошептал он.

Семнадцать. На 4 года младше меня.

Я смотрела на него и не могла выстрелить.

— Милена, — голос Волкова за спиной. — Если ты не нажмёшь на курок, я прикажу привести твою мать.

Я нажала. Выстрел.

Парень упал.

Я смотрела, как его тело билось в агонии, как кровь заливала пол, как его глаза — открытые, всё ещё испуганные — смотрели в потолок.

После этого меня вырвало...

Не от крови. Не от запаха пороха.

От себя.

От того, какой я стала. От того, с какой лёгкостью мои пальцы сжимали спусковой крючок. От того, что я перестала считать лица. От того, что я только что убила мальчишку, который мог быть моим братом.

Я сидела на холодном полу, прижимаясь спиной к стене. Пол был скользким от крови. Мои руки тряслись. Внутри рушилось что-то последнее — та маленькая девочка, которая когда-то боялась темноты и верила, что мама вернётся.

Если бы не мать, которая ждала меня в подвале, если бы не Алессандро, который обещал вернуться — я не знаю, зачем мне было бы просыпаться на следующее утро.

Я бы просто лежала. Смотрела в потолок. Вечность.

День пятый.

Утром мне опять стало плохо до того, как за мной пришли.

Мать смотрела внимательно.

— Милена, это не от нервов.

— От еды.

— Ты почти не ешь.

Я отмахнулась. Но тошнота вернулась после тира. И после обеда. И вечером.

— Шесть человек. — объявил Волков.

— Сдохни! Чтоб ты сгорел в аду, тварь! — крикнула я.

— Остроумно.

Я стреляла. Считала. Один, два, три, четыре, пять, шесть.

Кровь брызгала на стены. Тела падали друг на друга — руки, ноги, головы в неестественных позах. К концу стрельбы я стояла по щиколотку в липкой, тёмной луже.

Я не чувствовала отвращения. Я не чувствовала ничего.

День шестой.

Я не могла держать пистолет ровно. Руки дрожали — не от страха, от усталости.

Волков заметил.

— Ты стала слабой.

— Я стала уставшей.— ответила я.

— От чего же?

— От тебя.

Он ударил меня — в живот.

Я согнулась, но не упала. Воздух вышибло из лёгких, перед глазами поплыли красные круги.

— Ещё раз ударишь — я забуду, что ты мой отец, и пристрелю на месте.

— Попробуй.

Он забрал мой пистолет.

— Сегодня без патронов. Ты должна чувствовать их страх. Их дыхание. Их боль.

Я смотрела на людей, которые стояли на коленях передо мной. Их было семеро. Мешки на головах, верёвки на руках.

— Убей их руками.

— Нет.

— Может мне тогда навестить твою маму и оставить ей пару синяков? Ты этого хочешь?

Я сжала кулаки.

Первый захрипел, когда мои пальцы сомкнулись на его горле. Я давила, чувствуя, как хрящи хрустят под ладонями. Его тело дёргалось, ноги скребли по полу. Через минуту он затих.

Второй — когда я свернула ему шею. Резкий поворот, треск позвонков, тело обмякло.

Третий — умер быстро. Один удар в основание черепа, и он рухнул замертво.

Четвёртый — долго. Я била его головой об пол, пока он не перестал дёргаться.

Кровь была на моих руках. На лице. На одежде. Она засохла на коже коркой, стягивала лицо, забилась под ногти.

— Хорошо, — сказал Волков. — Ты ещё не забыла.

В подвале мать смотрела на мою окровавленную одежду.

— Милена...

— Не спрашивай.

— Я думаю, ты беременна. — сказала она.

Я замерла.

— Что?

— Я носила тебя. Я помню эти симптомы. Тошнота по утрам. Слабость. Отвращение к еде. И эти гормоны... они делают тебя мягче. Ты же убивала раньше и тебя не тошнило.

Я опустилась на койку.

— Не может быть.

— Может, — мать села рядом, взяла мою руку. — Твой организм молодой.

Я вспомнила Камиллу. Её слова на балконе. Её загадочную улыбку.

«Иногда жизнь преподносит сюрпризы».

— Она знала, — прошептала я. — Камилла подменила таблетки.

— Значит, ты можешь иметь детей, — мать обняла меня. — Ты можешь жить. Ради него. Ради них.

Я положила руку на живот. Плоский. Ничего не чувствующий, но я знала — там, глубоко, уже теплилась жизнь и у этой жизни не было ни имени, ни лица. Только любовь.

— Я выберусь, — сказала я. — Ради него.

Москва. Лес.

Лес был мёртвым. Алессандро шёл уже не помня сколько. Плечо превратилось в один сплошной очаг боли — пульсирующей, горячей, тошнотворной. Он смотрел под ноги и видел, как на снег падают капли крови. Его крови.

Он не чувствовал холода. Не чувствовал страха. Только одно: нужно найти их. Или умереть.

Дом он заметил не сразу. Сначала запах — дым, сырость, гнилое дерево. Потом слабый свет, пробивающийся сквозь щели между досок.

Алессандро толкнул дверь. Она поддалась с протяжным скрипом.

Внутри, у чадящей самодельной печки, сидели двое. Лоренцо сжимал пистолет — ствол смотрел точно в грудь вошедшему. Камилла спала, привалившись к его плечу, её лицо было мокрым от слёз.

— Это я. — хрипло сказал Алессандро.

Лоренцо опустил пистолет.

— Боже, — выдохнул он. — Боже, Алессандро...

Он вскочил, подхватил брата, усадил на пол. Камилла проснулась, увидела его и закричала.

— Тихо! — Лоренцо зажал ей рот ладонью. — Нас услышат.

— Он умирает, — прошептала Камилла. — Посмотри на него. Он умирает.

Алессандро хотел сказать, что всё в порядке, но не смог. Язык не слушался.

— Вы... живы — выговорил он.

— Да, мы в порядке, но ты... — сказал Лоренцо, разрывая его рубашку. — Чёрт, здесь грязь. Нужно промыть.

— Чем? — спросила Камилла. — У нас нет воды. Нет бинтов. Нет ничего.

— Тогда зашьём как есть.

— У тебя даже иглы нет!

Лоренцо молча вытащил из кармана обычную швейную иглу и катушку ниток.

— Всегда ношу с собой, — сказал он. — На всякий случай.

Камилла смотрела, как он вдевает нитку. Её руки дрожали.

— Я не смогу. — прошептала она.

— Сможешь, — сказал Лоренцо. — Держи его.

Она села с другой стороны, прижала плечи Алессандро к стене. Он даже не вскрикнул, когда игла вошла в кожу — только закусил губу и закрыл глаза.

— Живучий. — сказала Камилла сквозь зубы.

— У него есть ради чего. — ответил Лоренцо.

Когда всё кончилось, Алессандро потерял сознание.

Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и слушали, как ветер воет в разбитых окнах.

— Что теперь? — спросила Камилла.

— Ждать. — сказал Лоренцо.

— А если он не очнётся?

— Очнётся. Должен.

Клиника.

Винченцо сидел у постели брата уже вторые сутки. Не спал. Не ел. Не пил.

Марко лежал под капельницей, бледный, как полотно. Аппарат пищал мерно — сердце билось, но казалось, что оно вот-вот остановится.

— Ты обещал, — сказал Винченцо. Он говорил тихо, почти шёпотом. — Помнишь? В тот день, когда мы остались одни. Ты сказал: «Мы выживем».

Марко молчал.

— Ты не имеешь права умирать, — голос Винченцо дрогнул. — Ты не имеешь права оставить меня и Алессандро.

Он положил голову на край кровати и закрыл глаза. Не плакал. Он не умел плакать, но плечи предательски дрожали.

Лес.

Алессандро очнулся от резкой боли в плече. Рядом, прижавшись к нему, дремала Камилла. Лоренцо сидел у входа, всматриваясь в темноту.

— Сколько я спал? — хрипло спросил Алессандро.

— Часа два, — ответил Лоренцо. — Ты бредил.

— О чём?

— О ней. Звал её по имени.

Алессандро закрыл глаза.

— Надо идти.

— Ты не встанешь.

— Встану.

Он попытался подняться — и тут же обмяк. Плечо взорвалось болью, перед глазами поплыли красные круги.

— Я же говорил. — сказал Лоренцо.

— Тогда буду ползти, — Алессандро стиснул зубы. — Но оставаться здесь нельзя. Нас найдут.

— Нужно выйти на трассу, — Лоренцо посмотрел на карту, которую нарисовал на клочке бумаги по памяти. — Если идти строго на запад, через два километра будет шоссе. Там есть пост ГАИ.

— Ты предлагаешь сдаться полиции? — усмехнулась Камилла.

— Я предлагаю до него дойти. А там решим.

Алессандро кивнул.

— Помогите мне встать.

Лоренцо подхватил его под здоровое плечо. Камилла — с другой стороны, хотя Алессандро опирался на неё едва ли — сил почти не осталось.

Они вышли из дома.

Лес встретил их стеной темноты. Ветки хлестали по лицам, корни норовили сбить с ног. Алессандро спотыкался, падал, поднимался — и снова шёл.

— Осталось немного. — шептал Лоренцо.

— Ты так говоришь уже час. — ответил Алессандро.

— Потому что ты медленно идёшь.

— Я иду, как могу.

Они замолчали. Только тяжёлое дыхание и треск сучьев под ногами.

Шоссе они увидели не сразу — сначала услышали. Гул машин. Далекий, но отчётливый.

— Там. — сказала Камилла, показывая вперёд.

Они вышли на обочину. Асфальт блестел от недавнего дождя. Редкие машины проносились мимо, не замедляясь.

— Телефон, — Алессандро вытащил из кармана разряженный мобильник. — Сдох.

— У меня тоже. — Лоренцо проверил свой.

— И у меня. — вздохнула Камилла.

— Значит, будем голосовать.

Они стояли на обочине, грязные, окровавленные, в разорванной одежде. Никто не останавливался.

— Мы похожи на зомби. — сказала Камилла.

— На раненых зомби. — поправил Лоренцо.

— Это лучше?

— Нет.

— Тогда заткнись и маши.

Прошло полчаса. Сорок минут. Час.

Алессандро прислонился к придорожному столбу, закрыл глаза. Он уже не чувствовал боли — только пульсирующую пустоту внутри.

— Мы его теряем. — прошептала Камилла Лоренцо.

— Всё будет хорошо, — ответил Лоренцо. — Просто надо найти способ дозвониться Винченцо...

Она подошла к краю дороги, подняла руку. Машина пронеслась мимо, обдав её грязной водой.

— Сука! — крикнула она вслед.

— Ты не помогаешь. — заметил Лоренцо.

— Правда? Так возьми и покажи, как надо! Ах, точно, ты делал это час, умник. А мы всё ещё здесь!

Он подошёл к ней, встал рядом.

— Улыбайся.

— Чего?

— Включай свои женские чары. Мы — безобидные туристы, у которых сломалась машина.

— У нас нет машины, гений.

— Ну они же не знают.

Следующая машина затормозила. Старый потрёпанный микроавтобус. Из окна высунулся водитель — лысый, с щетиной, в грязной футболке.

— Вам куда?

— До города, — сказал Лоренцо. — Мы попали в аварию. Нам нужен врач.

— А это кто? — водитель кивнул на Алессандро.

— Наш друг. Он ранен.

— Полицию вызывали?

— Нет связи.

— Садитесь.

Лоренцо и Камилла затащили Алессандро в салон. Микроавтобус пах псиной и сигаретами. На полу валялись пустые банки и газеты.

— Спасибо. — сказала Камилла.

— Не благодари, — ответил водитель. — Я вас до поста ГАИ довезу. Дальше сами.

— Нам нужна больница. Частная.

— Денег нет?

— Есть.

— Тогда «Медицина», на окраине. Там без документов принимают. Если деньги есть.

Лоренцо кивнул.

Они въехали в город. Фонари мелькали за окнами, как сбитые звёзды. Алессандро потерял сознание — или просто закрыл глаза. Камилла не стала его будить.

У поста ГАИ они вышли. Лоренцо дал водителю несколько купюр.

— Теперь идём пешком? — спросила Камилла.

— Нет, подожди я быстро заряжу телефон на посту.

После десяти минут Лоренцо вышел из маленького здания и набрал номер Винченцо. Тот ответил после первого гудка.

— Вы где?

— В Москве. У поста ГАИ на окраине. Алессандро ранен, нужен врач.

— Врач есть. Марко тоже ранен. Он в коме.

Лоренцо зажмурился.

— Адрес клиники.

— «Медицина», знаешь?

— Уже знаю.Скоро будем.

Они поймали такси. Доехали до клиники. Там их ждал Винченцо — мрачный, осунувшийся, но живой.

— Врач на месте, — сказал он. — Алессандро — в операционную. Остальные — за мной.

Алессандро увезли. Камилла смотрела ему вслед, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

— Вытащите его. — прошептала она.

Дверь операционной закрылась.

Камилла сидела на пластиковом стуле в коридоре, прижав колени к груди. Лоренцо стоял у окна, смотрел на серое московское небо. Винченцо — на стуле напротив, его глаза были красными, опухшими.

Операция длилась два часа.

Когда дверь открылась, все трое вскочили.

— Жить будет, — сказал врач, устало стягивая перчатки. — Пуля задела плечо, но кость цела. Наложили швы, ввели антибиотики. Если не подхватит инфекцию — через пару недель забудет.

Алессандро перевезли в палату. Он спал — или был без сознания, Камилла не могла различить. Его лицо было бледным, а под глазами залегли тени.

— Мы должны вернуться в Италию. — сказал Лоренцо, когда они вышли в коридор.

— Как? — спросил Винченцо. — Марко в коме, Алессандро без сознания. Нас четверо, а по сути — двое с половиной, без обид, Камилла.

— Я позвоню своим людям, — Лоренцо достал телефон. — У нас есть частный медицинский борт. Погрузим обоих с койками, с капельницами. Врач полетит с нами.

— У тебя всегда есть борт на такой случай? — усмехнулась Камилла.

— У меня есть план на каждый случай. — ответил Лоренцо, набирая номер.

Он говорил быстро, короткими фразами — координаты, время, количество человек, оборудование. Камилла не вслушивалась в слова, смотрела на дверь палаты, где лежал Алессандро.

— Через четыре часа самолёт будет на аэродроме. — сказал Лоренцо, закончив звонок.

— Четыре часа? — переспросил Винченцо. — А до этого?

— До этого мы грузим больных и ждём.

Они перевезли Марко и Алессандро в машины скорой. Камилла села рядом с Алессандро, держала его за руку всю дорогу до аэродрома. Он не приходил в себя, но иногда сжимал пальцы — не то в ответ, не то в бреду.

— Мы летим домой, — прошептала она. — Слышишь? Домой.

Самолёт оказался небольшим — медицинский «Лирджет», переоборудованный под носилки. Внутри тесно, пахло антисептиком и кожей. Марко закрепили на специальной койке, подключили к аппарату ИВЛ. Алессандро — рядом, тоже на каталке, с капельницей.

— Врач на месте? — спросил Лоренцо у пилота.

— Врач и медсестра. Оборудование всё. Через три часа будем в Милане.

— Вылетайте.

Самолёт вырулил на взлётную полосу. Камилла пристегнулась, сжала подлокотники. Лоренцо сидел рядом, его лицо было спокойным, но она видела, как его пальцы сжимают планшет почти до треска.

— Ты боишься летать? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Я боюсь не успеть.

— Что ты имеешь в виду?

— Милена там одна. С отцом. Каждый день, который мы тратим на перелёты и лечение — она проводит в аду.

— Она сильная. — сказала Камилла.

— Я знаю. Но даже сильные ломаются.

Самолёт оторвался от земли.

Камилла смотрела в иллюминатор на огни Москвы — сначала яркие, потом всё мельче и мельче, пока не превратились в крошечные точки.

— Боже, хоть бы она была жива. — прошептала она.

— Будет, — сказал Лоренцо, накрывая её руку своей. — Мы вернёмся.

Она посмотрела на него.

— Откуда ты знаешь? А если Марко не очнётся, а если...

— Потому что я не дам ей там сдохнуть! Я обещал, Алессандро.

Самолёт приземлился на рассвете.