Колотий. Том II

В середине прошлого года после очередной неудачной попытки взять кровь из симулятора в виде человеческого локтя, Аман лишь крепче сжал зубы, вновь пробуя попасть в сложную вену. Когда игла почти пронзила селиконовую имитацию кожи, Альберт подошел к нему и остановился за спиной юноши. Аман повернулся к нему и внимательно посмотрел на профессора. Он ожидал выговора, отметки «неуд.», замечания. Но Альберт протянул свою ладонь и поставил пальцы юноши так, как следовало установить их изначально. Аман замер, позволяя мужчине исправить свои ошибки:

— Теперь быстро и резко, но не торопись слишком сильно. Напряги ладонь и крепче сожми шприц, — сказал Альберт и жестом дал ему знак начинать.

Аман кивнул и в точности выполнил всё, как и сказал профессор. Стоило ему проткнуть иглой симулятор, емкость начала наполняться окрашенной в красный цвет жидкостью, имитирующую венозную кровь. У него получилось.

Альберт довольно улыбнулся и кивнул. Его плечи расслабились, и он молча смотрел, как Аман меняет колбы.

— Ещё раз, Аман. Теперь сам.

И сейчас, глядя на точные вызубренные движения юноши, профессор довольно улыбнулся. Крыса перестала шевелиться, погрузившись в медикаментозный сон. Аман поменял перчатки и вновь вернул маску на лицо. Очки очень мешали ему видеть четко, как бы странно это не звучало. Он прищурился, пытаясь сфокусировать зрение сквозь треснутое стекло. Взяв шприц в руку, парень нагнулся над крысой и вновь нажал пальцем на вздутый живот существа.

— Аман, — предупреждающе начал Альберт. — Запись. Я говорил тебе записывать всё. Даже собственные вздохи. Иногда это принципиально важно. Не забивай включать диктофон.

Юноша вздрогнул. Он кивнул и локтем, чтобы не менять перчатки снова, нажал на красную кнопку на магнитофоне профессора. Шипящий звук заполнил помещение, и Альберт довольно кивнул.

— Двадцать девятое ноября. Лабораторное исследование репродуктивных функций декоративной крысы и… — начал Аман.

— Имя исследователя, — напомнил Альберт.

Парень кивнул:

— Аман Фейрстоун, студент второго курса факультета экспериментальной генетики и медицины. — он мельком взглянул на Альберта. — Я слишком увлекся сбором биоматериала, — объяснился он.

Альберт отмахнулся и вновь взял в руки бумагу с анамнезом. Он раскрыл белую папку, и глаза профессора забегали по печатному тексту.

— Итак, ещё раз. Стандартная декоративная крыса. Самка, два года, четыреста грамм, — он громко хмыкнул. Перевернув страницу, Альберт задумался и взглянул на Амана, — Многовато для такого вида.

Аман кивнул. Он уже погрузил половину иглы в брюхо животного и набирал в него светло-розовую жидкость. Альберт с непониманием посмотрел на наполняющуюся ёмкость. Не нужно быть умником, чтобы понять, что это была далеко не кровь. Он быстро вернулся к анамнезу и охнул:

— Она что, беременная? — почти прошептал профессор.

Аман вытащил шприц и поднял его на лампу, чтобы оценить чистоту набранных околоплодных вод. Убедившись в идеальном качестве, он ослабил ремни на животе крысы и повернулся к Альберту.

— Четыре детёныша, профессор Колотий. Две самки и два самца.

Альберт сглотнул. Он быстро остановил запись на магнитофоне и свёл брови к переносице.

— Аман, это запрещено. Тебе следовало сначала спросить разрешения, — он сжал кулаки, едва сдерживая гнев. Суставы на пальцах Альберта побелели от напряжения, и он начал теребить пальцами края своих рукавов.

Перевязав брюшко грызуна бинтом, юноша переложил спящее животное в клетку и закрыл щеколду на дверце. Он отложил шприц в алюминиевую плошку и виновато повернулся к Альберту.

— Вы говорили, что лаборатория в моём распоряжении и…

— Да, но я не имел ввиду, что можно нарушать уголовный кодекс, Аман! — он глубоко вдохнул, чувствуя внутри себя ярость. Прикрыв глаза, Альберт попытался вернуть себе самообладание. — В науке грань между исследованием и живодерством чрезвычайно тонкая. И сейчас ты занимаешься вторым!

Парень вздрогнул. Он стащил с ладоней перчатки и взял шприц в руки. Повернувшись к профессору, Аман снял очки и внимательно посмотрел на Альберта. Казалось, что он собирается с силами высказать то, что собирался объяснить уже очень давно. Вновь повторив глубокий вдох, парень начал:

— Профессор, пожалуйста, взгляните сюда, — он взял шприц и вновь поднял его перед лампой. Альберт, едва сдерживая гнев, взглянул на розовую жидкость. — Чистейший экземпляр. Наше исследование произведет фурор на следующей конференции. Вы же сами говорили, что открытия стоят многого.

Альберт вновь взглянул на Амана:

— Мы должны знать границы, Аман. Твоя свобода в исследовании заканчивается там, где начинается жизнь и здоровье другого существа. Это отличается ученого от безумца.

Парень с недоверием посмотрел на Альберта. Кивнув, юноша прошел к шкафчику с одноразовыми материалами и оборудованием, повернув небольшой замочек внизу прозрачной дверцы. Парень взял два стекла и быстро выдавил из шприца небольшую каплю околоплодных крысиных вод, зажав её между ними. Жидкость моментально распределялась на поверхности, превратившись из бледно-розовой в прозрачную. Быстро настроив микроскоп, он вновь посмотрел на Альберта.

— Прошу, профессор, взгляните. Всего один раз.

Мужчина заколебался, глядя на восторженное лицо парня. Выдохнув, на негнущихся ногах он подошел к столу и наклонился над микроскопом. Витиеватые линии, напоминающие кустарники и ботву от моркови, заполнили всё пространство на стекле. Альберт с восторгом наблюдал за движениями жидкости между стекол, на секунду забыв о способе её получения. Аман был прав: это великолепный экземпляр.

— Это будет прорывом, профессор, — вновь начал Аман. — Наше исследование станет символом нового начала в науке. И я точно знаю, что моя курсовая работа вам понравится. Вы, как научный руководитель, буквально взлетите в рейтинге докторов.

Альберт выпрямился. Перед его глазами по прежнему стоял образ раздутого беременного брюха крысы, пока он не сменился другим. Он никогда не хотел славы, это пришло к нему само. Альберт лишь искренне любил то, что он делает, наслаждаясь каждым проведенным часом в лаборатории. Но представив себе лица высокопоставленных светил медицины и биологии, он не смог сдержать легкую улыбку. Аман был прав. Изучение репродуктивных функций животных было темой, которую можно было исследовать бесконечно.

— Тебе стоит думать не о лестных высказываниях в мою сторону, Аман. А о том, чтобы об этом никто никогда не узнал. Ещё раз повторяю: это нарушение законодательства.

Он облизал внезапно пересохшие губы и дернул усами. Альберт сам слышал, как неуверенно звучали его фразы и высказывания. Как он мог убедить в неправильности выбранной стратегии студента, если сам колебался, услышав предложения Амана. Парень смотрел на профессора, боясь даже моргнуть. Каждая секунда молчания заставляла юношу напрягаться сильнее и сильнее. В конечном итоге, он опустил плечи и сел на стул, подняв глаза на Альберта:

— Давайте попробуем, профессор. Без вашей подписи я не могу получать материалы. Вы не пожалеете.

Альберт поднял глаза на Амана. Он должен отказаться. И откажется, ведь то, каким образом Аман исследует детородные функции грызунов, просто отвратительно. Слава и успех не стоят того, через что могут проходить существа, попавшие на этот стол. Не стоят.

— Хорошо, — внезапно сказал Альберт. — Я поддержу твой эксперимент по изучения репродуктивных функций грызунов. Но ты должен пересмотреть способ взятия биоматериала, Аман. Если это всплывет, я не смогу помочь тебе.

Юноша довольно кивнул.

— Учту, профессор. Я больше не совершу подобной ошибки.

Альберт выдавил из себя неуверенную улыбку и вновь посмотрел в микроскоп.

— Ты ещё не сдал тему своей курсовой работы. Для чего тебе этот материал?

Аман быстро зарисовывал узоры, наблюдаемые через увеличительное стекло. Закончив, он вложил бумагу в папку с анамнезом крысы и захлопнул её.

— Я долго читал про искусственное оплодотворение у людей. На самом деле, сама идея этого немного…эгоистична.

Альберт поднял брови и с удивлением уставился на Амана:

— Эгоистична?

Парень кивнул и завязал края папки белой ниткой:

— Да. Ведь таким образом человек уничтожает естественные природные законы. Разве для оплодотворения не нужны самка и самец?

— Нужны мужской и женский биоматериалы, — поправил его Альберт.

Аман довольно улыбнулся:

— Вот именно. Я подумал… какая разница, какой вид выводить искусственно. Если человек не боится нарушать законы природы ради себя и своей выгоды, почему нельзя восстановить вымирающих животных этим же способом.

Альберт приоткрыл рот. Он чувствовал, как внутри него перевернулось собственное сердце. Присев на стул напротив Амана, он открыто уставился в глаза юноши:

— Ты хочешь исследовать… ЭКО у грызунов? — почти прошептал он.

Аман быстро кивнул:

— Да, профессор. Я хочу лично нарушить пару законов природы. Своими собственными руками.

Альберт сжал зубы и прищурился. Аман, словно не замечая замешательства профессора, поднялся со стула и аккуратно вернул папку на место. Крыса зашевелилась в клетке, вновь начав тошнотворно попискивать. Взяв клетку за рукоять, Аман поправил непослушные волосы и быстро вышел из лаборатории.

Альберт не считал, сколько часов он просидел в полной тишине. Слова Амана задели его глубоко за душу, пока он уговаривал себя отказать своему студенту. Но ведь такая работа способна привести их к небывалым успехам. Он громко выдохнул и сжал руки в кулаках. Отправив шприц с околоплодными водами в специальный холодильник, профессор вышел из лаборатории, приняв окончательное решение.

Глава 6. Внучка

На этот раз тишина отличалась от той, что была на стороне Амафея. Если там Ева хотела отдалиться и спрятаться от гнетущего напряжения, то здесь, в сумраке наполненной аппетитными запахами столовой, девушка спокойно лежала на накрытом тряпками и матами полу. Рик нашел спортивный инвентарь в одной из кладовых спортзала. По крайней мере, Альберт сделал вид, что никогда не знал о существовании матов, и Рик весь вечер ходил довольный собой.

Вспомнив самоуверенное выражение парня, Ева слегка улыбнулась, но затем сильнее сжалась калачиком. Сон никак не мог погрузить её в свои объятия. Она почти два часа лежала в темноте, прислушиваясь к звукам вокруг. Громкое сопение Рика умело сплеталось с едва слышным дыханием Патриции. Светловолосая девушка лежала на животе недалеко от Евы, пока её левое крыло расслаблено прикрывало маленькое тельце Элен. Девочка свернулась в позе эмбриона под боком Пати, прижимаясь лбом к её предплечью. Перепончатые крылышки девочки были сложены на лопатках, плотно прижатые к спине.

Ева вновь завертелась и отвернулась от подростков. Почти неделю она была с битвинами, но не могла понять, почему они так легко приняли её. Это было дико для неё. После смерти мамы отец никогда не подпускал дочь к себе ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. Нет, после предательства мамы…

Лицо Герти словно прилипло к внутренней части её век, и девочка плотно сощурила глаза. Сейчас, оставшись в тишине со своими мыслями, она чувствовала сильное жжение в груди. Почему? Почему она это сделала? Почему она предала её? Предала папу? Предала всех? Вопросы наполняли и без того гудящую от отрывавшихся порталов голову. Ева натянула рукава свитера на свои ладони и прижала их в носу. Ей казалось, что ноздри до сих пор улавливают запах гари и пепла после пожара в укрытии, и девушка поморщилась, чувствую резкую тошноту.

Сил лежать и мучиться больше не было. Да и желания тоже. Она поднялась и тихо направилась к выходу из столовой. Не заметив стоящий возле стола стул, Ева случайно задела его бедром, издав ножкой мебели резкий скрип по кафелю. Она задержала дыхание и прислушалась. «Лишь бы не проснулись остальные», — промелькнула в голове мысль, пока она продолжала идти к выходу. Выпорхнув из столовой, Ева не заметила, как светлые карие глаза распахнулись и внимательно проследили за её удаляющейся спиной.

Она шла по коридорам университета, направляясь к триста двадцать пятому кабинету. Поднявшись на третий этаж, Ева обратила внимание на расписание пар. Единственное слово, которое она смогла прочитать, было «расписание». Остальные буквы словно были полустёртыми эльфийскими символами, прочитать которые было просто невозможно. И она понимала, почему. Альберт… дедушка говорил, что всё в этом мире — плод его воспоминаний. И как он мог помнить расписание пар, которое было актуально семнадцать лет назад. Она покачала головой и продолжила идти к нужному кабинету.

Тусклый свет пробивался через приоткрытую дверь. Ева остановилась в метре от входа в аудиторию, сжав руки в кулаки. Она почувствовала, как её дыхание ускорилось, а ладонь покрылась испариной от кончиков пальцев до запястья. До её ушей доносился звук царапающего бумагу карандаша. Не сумев унять своё любопытство, она просунула нос в приоткрытую дверь и присмотрелась.

Дедушка сидел за учительским столом, низко склонившись над поверхностью. Его старческие пальцы крепко держали оранжевый карандаш, пока он выводил витиеватые линии на бумаге. Вельветовый пиджак висел на спинке стула позади мужчины, пока он старательно и с особой нежностью водил грифелем по листку. Казалось, вокруг дедушки исчез весь мир, настолько он погрузился в рисование и полностью вник в процесс. Ева смотрела на его руки и сжала зубы друг с другом. Она сглотнула, крепче взявшись за дверной косяк. Столько раз Ева просматривала страницы лучших медицинских сайтов, вчитываясь в научные труды, написанные дедушкой. Он писал кратко, моментально цепляя читателя. И это ей безумно нравилось.

Альберт отложил оранжевый карандаш и взял другой. Он внимательно посмотрел на сточившийся кончик карандаша, недовольно выпячив губу. Открыв один из ящиков стола, профессор достал небольшое металлические лезвие и начал точить грифель. Ева вздохнула, заметив, что руки Альберта слегка дрожат. Она расправила плечи и постучалась в кабинет.

Дедушка моментально повернул голову. Несколько секунд она стояла, как вкопанная, боясь пошевелиться. Но затем поправила края свитера и тихо вошла в кабинет:

— Вы… умеете рисовать?

Альберт улыбнулся. Он откинулся на спинку стула и и жестом пригласил Еву подойти ближе. Девушка со стеснительной улыбкой прошла к учительскому столу и внимательно посмотрела на рисунок. Портрет девочки, изображенный на бумаге, был выполнен так кропотливо, что она слегка расширила глаза от удивления. Рыжие волосы слегка прикрывали глаза, кончиками касаясь курносого носа, а пухлые губы изогнулись в легкой улыбки… кого-то она напоминала.

— Это я? — спросила она, узнав свой острый подбородок и широкие брови.

Альберт хмыкнул:

— Нет, — он ласково провел рукой по изображению. — Это твоя мама.

Ева вздрогнула, почувствовав, как тошнота снова сковывала её движения. Она сглотнула и быстро взглянула на дедушку.

— Вы сразу поняли, да? — спросила она.

Он медленно кивнул, обдумывая каждое свое движение и слово, словно перед ним было запуганное животное, а не собственная внучка.

— В ту же секунду, как увидел. Мне не нужно было даже спрашивать. Ты поразительно похожа на свою маму. Я запомнил её именно такой.

Он поднялся и прошел к первым партам. Взяв стул под спинку, он поставил его перед своим столом и вновь плюхнулся на кресло.

— Думаю, нам надо поговорить, Ева. Я вижу, что у тебя много вопросов, — он сглотнул. — Вообще-то, я думаю, что у меня их даже больше… — улыбнулся Альберт и жестом пригласил внучку присесть.

Она нерешительно села на предложенный стул и напряглась так, что её спина резко выпрямилась.

— Ты не пропал, да? Ты всё время был здесь? — начала она.

Дедушка едва кивнул и прикрыл глаза. Он потер переносицу и провел пальцами по своему лицу:

— Я заслужил это. То, что я здесь - далеко не случайно. Это… моё наказание.

— Наказание? — вздрогнула Ева.

Дедушка кивнул:

— Много лет назад я совершил ужасную ошибку, Ева. Отвратительную и непростительную ошибку. И моё заточение здесь - лишь малая доля того, что я заслужил, — он замолчал, пронзая ее взглядом. Чем дольше он хранил молчание, тем сильнее она начинала нервничать.

Альберт даже не замечал, как начал отстукивать пальцами неопределенный ритм. Ева мельком посмотрела на его руки. Он очень переживал, это было очевидно. Но что ей сказать, чтобы хоть немного успокоить расшатанной нервы дедушки. Глубоко вздохнув, она нарушила тишину:

— Меня зовут Ева Прайз. Мне четырнадцать лет. Мой день рождения восьмого апреля. Я люблю светлую одежду, ванильное мороженое и книги. Мне нравится читать фэнтези и фантастику и совсем не нравятся комиксы. Я люблю весну и запах свежести. Мне не нравится кофе, но я могу литрами пить цикорий. А ещё я боюсь высоты, ужасно боюсь.

Альберт широко раскрыл глаза. Он жадно впитывал каждое слово девочки, будто от этого зависела его жизнь. Хотя, может и зависела. Он широко улыбнулся, и его усы поднялись вверх вместе с губами:

— Ты чудесная, Ева. Само совершенство, — он вздохнул, расслабив плечи. — А мама? Как твоя мама? Я очень по ней скучаю.

Ева сглотнула.

— Мама… она… — она бросила взгляд на рисунок, всё ещё лежавший перед ней. Нет, она не в силах сказать ему правду. Не сможет. — Мама умерла восемь лет назад.

Альберт побледнел и его руки обессилено упали на старческие колени. Он приоткрыл рот, но не сказал ни слова. Взглянув на рисунок, он едва смог поднять ладонь и положить её на изображение Герти.

— Я… я… — начал он, но не смог сказать ни слова. По его щекам покатились слёзы, пока он гладил нарисованные щеки дочери. — Я… я так хотел снова её увидеть. Я так…

Он поставил локти на колени и и спрятал лицо в ладонях. Тишине рыдает наполнили комнату, пока по его кистям стекали дорожки, превращаясь в пятна на штанах. Он плакал беззвучно, словно боялся, что его кто-то услышит. Альберт всхлипнул и поднял красные глаза на внучку. Он с силой потер веки и вновь откинулся на спинку стула.

— Я так старался сберечь её. От этого ужаса. Но не смог…

Ева вздрогнула, чувствуя жжение в груди. Дедушка всхлипывал, сжимая свои колени так, что его пальцы глубоко погружались в ткань брючного костюма. Её совесть буквально рвала изнутри, но она держала язык за зубами, не глядя на дедушку. Она соврала. И сейчас оправдаться уже не сможет. Ева сидела тихо, внушая себе правильность такого поступка. Но видя страдания Альберта, она уже не была так уверена в этом.

Несколько минут дедушка молчал, изредка вытирая слёзы со своих щек. Он неуверенно посмотрел на Еву, и в его глазах вновь заблестела влага. Она не успела даже вздохнуть, когда Альберт положил руку на её ладонь и притянул к своей груди. Он крепко обнял её, продолжая хрипло дышать.

Ева замерла, боясь пошевелиться. Она столько нет ни с кем не обнималась. Папа буквально отшатывался от неё, когда она хотела заключить его в объятия. Устав от такой реакции, девушка и вовсе перестала к нему приближаться. И сейчас чувствовать тепло чужого, но в то же время родного тела, было сродни лекарству от затяжной болезни. Впервые за много лет она чувствовала себя… дома. Словно вернулась назад из многолетнего странствия и после долгого аскетизма. Глубоко вдохнув и почувствовав запах дедушкиного одеколона, она расслабилась и неуверенно обняла Альберта в ответ.

***

Патриция замерла возле двери, прислушиваясь к каждому произнесённому Альбертом звуку. Когда его рыдания затихли, она вновь напрягал слух и задержала дыхание.

— Амафей… — начал Альберт. — Нет, Аман был моим учеником. Самым талантливым и усердным из всех, что у меня были. Я видел в нем самого себя, когда он часами повторял один и тот же эксперимент, пытаясь довести его до идеала. Его идеи рождались буквально из ничего. И я с восторгом читал каждый его труд…

Пати сглотнула, опустившись на корточки рядом с дверью. Она почти не дышала, проглатывая каждую фразу о своем отце. Альберт перевел дыхание, чувствуя напряжение в груди:

— Я… я был ослеплен его успехами. Лучи его славы мерцали так ярко, что я и сам начал греться под их светом. И это тепло в итоге меня обожгло.

Пати услышала, как Альберт поднялся со стула и прошел прямо по кабинету. Отворив окно, он громко втянул воздух и откашлялся.

— Я не замечал, как его эксперименты становились всё отчаяннее и ужаснее. Он делал это так незаметно, что казалось, будто всё движется вперед именно так, как и должно. — ткань его костюма издала мягкий звук, и Патриция поняла, что он повернулся к Еве. — И я… позволил ему продолжать. Более того, я сам участвовал в его экспериментах. И когда мне начали поступать предложения о сотрудничестве, ревность и зависть затмили его и без того грешное сердце.

Пати судорожно кусала нижнюю губу, пытаясь скрыть своего волнения. Он слегка нагнулась и увидела спину нагнувшегося над подоконником Альберта. Он крепко сжимал пластиковую раму, пока переводил дыхание:

— Он выступил против самой Матери Природы, Ева. Поставил себя на один уровень с бесконечным. А я всячески его поддерживал. Мы бросили вызов тому, с чем не может справиться никто. И она нас наказала…

Альберт вновь развернулся, и Пати резко отпрянула от двери. Её грудь быстро поднималась и опускалась от судорожного дыхания. Но не услышав шагов в сторону двери, она поняла, что её не заметили.

— Ту девочку, Патрицию, он смог… создать первой. Его не останавливали неудачные попытки, и когда казалось, что пути вперед нет, он смог переделать саму суть эксперимента. Он сам стал донором биоматериала, Ева. Его собственная дочь стала главной ошибкой природы. Но для него — она результат самого успешного эксперимента в его жизни. А может, и в науке в целом.

Пати сжав руки в кулаки, чувствуя, как краснеют её щеки от обиды и гнева. Она едва сдержала слёзы за веками, пока продолжала слушать тираду Альберта:

— Когда стало ясно, что Патриция будет жить, его радости не было предела. Ну конечно, он своими руками вывел совершенно новый вид живых организмов. Аман называл её мутантом, но я знал, что он не считает свою дочь таковой. Было очевидно, что человеческого в ней больше, чем животного. И он пытался это скрывать. Сейчас я понимаю, почему он пытался скрыть её способности к когнитивным функциям. Мне хватило одного вечера, чтобы понять, что Патриция умна и сообразительная. И его это пугало ещё с того дня, когда он увидел извилины на УЗИ.

Альберт вновь куда-то прошел, параллельно пододвинув один из стульев к парте. Пати вздрогнула, когда услышала голос Евы:

— Если… если Амафей считал, что Патриция так дорога, почему он так жестоко обращался с ней?

Альберт хмыкнул:

— А были те, с кем он не обращался жестоко? Я не увидел это в нём сразу, Ева. И такой груз навсегда будет со мной, — он закрыл окно и сел за свой стол. — Аман - психопат, Ева. Его мозг другой. Он не способен к чувствам и эмоциям. Поэтому…

— Он не может открывать портал, — прошептала себе под нос Пати.

— …он не может открывать портал, — одновременно с ней закончил Альберт, — Ни о каком аффектусе речи в его случаи быть не может. И уж тем более о транквилизе. Его душа стала такой чёрной, что никакого просвета для спокойствия там не окажется.

— Поэтому он хотел вызвать аффекту с Пати? — уточнила Ева.

Альберт кивнул:

— Да, но судя по тому, что он ещё здесь, а Патриция не открывает порталы, у него это не вышло.

Патриция хотела ворваться в аудиторию и задать миллион своих вопросов. Хотела поговорить с профессорам с глазу на глаз. Но она лишь сидела возле двери и мысленно повторяла: «Пожалуйста, спроси «почему»! Спроси!»

— Почему? — словно услышав её мысли спросила Ева, и Пати облегченно выдохнула.

— Потому что она может открывать его только транквилизом. Спокойствием, Ева. Как и я.

Пати сглотнула. Альберт вновь поднялся из-за стола и прошел к шкафу, начав передирать старые потрепанные тома.

— Я её научу. Научу, и вы выберетесь отсюда. Я помогу вам вновь попасть на его лабораторию. Открыть портал домой можно лишь оттуда. Остальные порталы - это не выход. Каждый пруд представляет собой травмирующее воспоминание из прошлого. Что-то, что давит на человека так сильно, что он даже подумать об этом боится.

Патриция напрягалась и придвинулась к двери. Альберт вздохнул, повернувшись к Еве:

— И они нужны для того, чтобы…

— И тебе не стыдно!? — услышала Патриция шепот рядом с собой. Она резко повернулась, встретившись носом с Элен. Девочка сидела рядом с Пати, сложив руки на груди.

— Элен! — почти прошипела Пати. — Что ты тут делаешь? Иди спать! Я скоро вернусь.

— Зачем ты подслушиваешь, Пати? — не унималась девочка.

Патриция нахмурилась. Она быстро взглянула в дверной проем и охнула, когда увидела, как Альберт и Ева направляются к двери. Вскочив, она схватила руку Элен и потянула её к соседнему кабинету. Влетев в него со всех ног, Пати тихо прикрыла дверь и выдохнула. Размеренные шаги старика и быстрая походка рыжеволосой девочки были буквально за стенкой, и Пати замерла, надеясь, что их не заметили. Когда звук утих, девушка выдохнула и начала открывать дверь: