Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау

Каган настаивает. Блоковая, не желающая проблем, продолжает сопротивляться. Тогда Рая силой пробивает себе дорогу.

Пламя свечи освещает два закутка у входа, отведенные для приема пищи и спальню блоковой. Остальная часть барака погружена в темноту и отдана во власть мух. Рая бегает по центральному проходу, выкрикивая имена своих подруг. Вдоль стен, разделенных низкими перегородками, лежат доски, закрепленные на трех уровнях на одинаковом расстоянии. На этих многоэтажных нарах площадью два квадратных метра должны спать пять или шесть женщин, прижавшись друг к другу. Узницы, занимающие нижние койки, лежат в нескольких сантиметрах от земли и ощущают в своих телах вибрацию от шагов сотен женщин, проходящих по коридору.

«Они вышли, словно тени, Соня и немногие выжившие из третьего конвоя», – говорит Каган. Опухшие лица, веки: женщин было не узнать. Хриплым голосом Соня Вайсбейн пробормотала: «У тебя есть вода?» Каган протягивает ей бутылку, которую она наполнила перед выходом из Освенцима. Соня делает глоток, лишь один, но не глотает воду, затем передает бутылку соседке, которая передает ее следующей. «В лагере нет воды. Ни для питья, ни для мытья. Эсэсовцы говорят, что местная вода нас убьет», – объясняет Соня.

Женщины из 3-го конвоя видят происходящее. И оно ужасает. Единственный источник воды находился возле кухни, и его охраняет немка с черным треугольником на робе. Она вооружена дубинкой и избивает измученных жаждой женщин, которые пытаются подойти к воде. Потому что эта вода маслянистая, грязная и непригодна для питья. Те, кто ее пил, страдают от кровавого поноса.

Чтобы утолить жажду, узницам приходится довольствоваться чашкой кофе по утрам и миской супа вечером. Две миски жидкости в день, в такую жару и после двенадцати часов работы в полях, на дорогах, на разборе завалов.

Первый день в Биркенау

«Aufstehen! Смирно! Крики блоковых сопровождаются ударами дубинок по деревянным столбам. Женщины спрыгивают с нар. Четыре часа утра. Время пробуждения не меняется, несмотря на туман, окутавший лагерь. Уже жарко, как в аду, и температура на термометре в течение дня будет расти. Привилегированные узницы из блока № 22 шествуют к своей уборной, но тысячи евреек и полек отправляют в заднюю часть лагеря, шеренгами по пять человек, к двум канавам, где начали формироваться длинные очереди.

Нет ни стен, ни дверей. Никакого уединения. Деревянный брус на двух подпорках служит пандусом, чтобы пройти по склизкой дорожке. Все происходит в неописуемой спешке. Те, кто ждет, кричат, что время идет. Вошедшие в яму едва успели присесть, как капо уже вопит: «Вон, вон, вон!» Чтобы заставить сидящих поторопиться, капо посылает к яме еще один поток женщин, подскальзывающихся на испражнениях и до смерти напуганных мыслью о том, что они могут упасть в канаву.

Когда звучит свисток к перекличке, капо закрывает уборные и дубинкой разгоняет толпу, усмехаясь: «Писайте стоя!» Пальцы судорожно сжаты, мышцы напряжены, заключенные во время пересчета борются с позывами к мочеиспусканию – одно из самых страшных унижений, по их признанию. Те, чьи сфинктеры расслабляются, знают, что они фатально движутся в сторону полного морального падения.

В своих мемуарах Рудольф Гесс признает: «Женщинам было в тысячу раз труднее, чем мужчинам, угнетающе и опасно, потому что условия жизни в женском лагере были хуже. У них было меньше жизненного пространства, гигиенические и санитарные условия были хуже».

Удивительно, как Гесс осмеливается описывать эту ситуацию, не обвиняя себя в ее создании. Фрэнсис Манджел Тэк подтверждает его слова: «У нас не было воды и туалетов. Кухня находилась в задней части лагеря, и нам приходилось носить пятидесятилитровые бочки с кипятком за сотни метров. Мы поручали эту работу девушкам из новых конвоев. У них еще были силы. Но через два дня новенькие отказались нам подчиняться».

Тем, кто ходил на кухню, приходилось вставать на час раньше остальных, чтобы пронести бочки с кипятком через темную ночь и канавы. Добровольцев становилось все меньше и меньше. «В некоторых блоках привозили только одну бочку, а не три или четыре, как разрешали эсэсовцы. И эту единственную бочку делили между узницами», – завершает свой рассказ Фрэнсис.

Когда бочки прибывали, начиналась толчея. Каждая хотела, чтобы ее пустили пить раньше других, выпить в два раза больше, чем остальные, потому что все они знали, что не получат больше никакой жидкости до самого вечера. Они также знали, что питье достанется первым успевшим. Женщины теряют голову, толкаются, пинаются, локтями пробивая себе путь к бочке. «Потом все выходило из-под контроля, – рассказывает Дженни Шпритцер. – Женщины дрались из-за нескольких капель кофе. Если содержимое бочек проливалось в грязь, они бросались к лужам и пили из них».

Отправка на работу

Часом позже капо издавали пронзительный крик: «Arbeitformirung! Построиться на работу! Построиться на работу!». Женщины строились в шеренги. Только секретаршам из кадрового управления, уборщицам, блоковым и медперсоналу разрешалось оставаться в лагере.

Остальным приходилось пешком преодолевать километры, чтобы добраться до места работы. Женщины из «Канады», которых можно было узнать по белым платкам в черный горошек на голове, отправлялись на бельевые склады; прачек, гладильщиц и швей ждали в Stabsgebäude; секретари направлялись в Standesamt и Kommandantur. Сельскохозяйственные команды шли в Райско, а команды по сносу зданий – на строительные площадки, поскольку Биркенау продолжал расширяться.

Сигнал отправляться на работу давался, когда эсэсовец Шварц, начальник бюро труда, и Schutz Мюллер выходили из своего автомобиля, чтобы пересчитывать женщин перед массивными Браденбургскими воротами. Веслава Бычиньская (13174), 16-летняя уроженка города Радом, чья мать, замученная гестапо, покончила жизнь самоубийством, удушившись собственным бюстгальтером, говорит: «Шагающие женщины не хотели привлекать внимания. Они просто хотели быть частью толпы, и ничего больше. Самое безопасное место – в середине шеренги. А те, кто находится по краям, получают по голове дубинками, с помощью которых эсэсовцы пересчитывают женщин».

Прижимая к носу платки, Шварц и Мюллер смотрят на этих худых, грязных, лысых, испуганных узниц, которые опускают взгляд, надеясь остаться незамеченными. Тех, кто не поспевает за шеренгой, бьют. Перед этими офицерами женщины должны идти буквально строевым шагом.

Когда уходит последняя команда, в лагере воцаряется тишина. Шварц и Мюллер возвращаются в бюро трудовых ресурсов. Они стоят перед доской, на которой указаны места, куда капо отводят узниц, и рассуждают в присутствии секретарш, словно перед ними мебель. Шварц с Мюллером решают присвоить порядковый номер каждой команде, чтобы упростить записи.

Талант, красота и образование не имели для эсэсовцев никакого значения. Доктора наук, философы, этнографы – такие, как Дебора Лифшиц[134], депортированная в Дранси по возвращении из экспедиции в Судан, – таскали кирпичи и балки в составе «внешних» команд. Женщины, не осведомленные о строительных планах СС, были убеждены, что их заставляют этим заниматься, чтобы мучить никому не нужной работой. Многие выжившие повторяют: «Нацисты старались занимать нас делом, приказывали перетаскивать камни из одного места в другое, просто так, чтобы измотать нас.

Между Освенцимом и подлагерем Биркенау дороги были забиты тысячами заключенных. Колонны женщин направлялись в Освенцим, колонны мужчин – в Биркенау. Чтобы избежать такого наплыва, эсэсовцы направляли секретарей Politische Abteilung по другому маршруту. «По дороге мы находили перчатки, кукол, туфли, шляпы», – вспоминает Рая Каган. Девушки-секретарши поняли, что эта дорога тянулась до самых газовых камер, расположенных в двух старых фермерских домах[135], «красном доме» и «белом доме», – последней остановки для пассажиров, не прошедших селекцию на пандусе.

Когда девушки приходят в Standesamt, их встречает Кристан, который вырывается из своего кабинета, как демон. «Каковы условия в Биркенау?» Дженни Шпритцер отчитывается об ужасающем состоянии женского лагеря: отсутствии доступа к воде, грязных туалетах, переполненных бараках. Кристан страдал фобией: он оттирал дверные ручки носовым платком, открывал двери локтем, держался на расстоянии трех метров от евреек. Эсэсовец запаниковал. Он приказывает женщинам вымыться перед началом работы. И подает сигнал охраннику, чтобы тот проводил их на офицерскую кухню.

Мученичество голландок

Когда в сумерках команды возвращаются в лагерь, те, у кого был доступ к кранам, принесли бутылки с водой, чтобы утолить жажду подруг по несчастью.

В ту ночь в лагере раздавались крики. «Это длилось всю ночь!» – пишет Рая Каган. Проходили часы, а крики не смолкали. Наутро история обошла весь лагерь. «Голландки взбунтовались против условий жизни в лагере и назвали немецкую капо Deutsches Schwein (немецкой свиньей), – объясняет Дженни Шпритцер. – Капо позвала на помощь зеленые и черные треугольники, которые бросились на голландок. Они на всю ночь выставили узниц на улицу. Тех, кто падал или терял сознание, бросали в канаву», – рассказывает Рене Веселы.

Встав на краю канавы, прорытой под заборами, капо мешали голландкам выходить из воды, осыпая их ударами дубинок по голове. Элизабет Хербст (4085), 28 лет, уроженка словацкого города Кежмарок, рассказала на суде по делу лагеря Берген-Бельзен: «Барахтаясь в воде, я видела от десяти до двадцати женщин и около десятка трупов, плавающих на поверхности <…>. [Капо] Лохбауэр и Краузе держали в руках длинные палки».

Женщины отчаянно взывали о помощи. Одна из них кричала: «Капо, вытащи меня!». Лохбауэр[136] наполовину вытащила ее. Затем, используя нижнюю часть шеста, она столкнула женщину обратно в воду.

Хильде Лохбауэр, 23 года, родилась в Плауэне, небольшом городке в Саксонии. Работала на ткацкой фабрике в Вюртемберге; незамужняя мать двоих детей, она отказалась работать на заводе по производству боеприпасов. В 1940 году суд приговорил ее к заключению в Равенсбрюке. В Освенциме Лохбауэр получила прозвище «эсэсовец без формы».

На процессе по делу Берген-Бельзен Лохбауэр оправдывалась тем, что она была назначена капо против собственного желания. Она была крупной, светловолосой, на лбу у нее красовался завиток «победы» в подражание прически Aufseherin Элизабет Фолькенрат. Высокой, красивой немке, зеленоглазой тигрице», – резюмирует Рая Каган.

Лагерь «организуется»

«Когда мы прибыли, – рассказывает Ципи, – только девять блоков были отданы узницам – немкам, еврейкам и полькам. Еврейкам достались кирпичные бараки, а полькам и немкам – деревянные. Lagerstrasse представляла собой границу между еврейками и арийками».

Еврейки жили у входа в лагерь, в блоках № 26 и 27. Они спали на «койках», прикрученных к низким кирпичным стенам; нееврейкам предоставлялись кровати. Расстояние между полом и самой нижней доской составляло тридцать-сорок сантиметров: тридцать-сорок сантиметров, когда барак затоплен водой, когда в нем кишат крысы, представьте себе. Еврейские женские бараки управлялись еврейками. «Девушками достаточно сильными и жесткими, чтобы красть у нас хлеб и бить нас», – замечает Роза Вайс.

Вера Фишер, Магда Хеллингер (2318) и некоторые другие, которые впоследствии стали блоковыми, объясняют, что побои и крики были просто стратегией. Поскольку СС требовали жестокости и садизма от блоковых, тех женщин, которые были слабыми, человечными и, прежде всего, неспособными справляться с тысячей голодных женщин, находящихся на грани, незамедлительно заменяли. Следуя совету Штеффи Кунке, которая сказала им, что они должны играть свою роль, чего бы это им ни стоило, чтобы извести «зеленые треугольники», еврейки нашли способ обмануть эсэсовцев: они кричали и били узниц на глазах у эсэсовцев и извинялись перед узницами, когда эсэсовцы уходили.

Полек разместили в первом и седьмом блоках в задней части лагеря, рядом с кухней и складом картофеля, где почти все они работали. Через несколько дней к ним присоединились и их измученные подруги, наказанные в июне за побег Янины Новак. Из ста восьмидесяти отправленных в Буды женщин в живых оставалось сто сорок три. Польки решают назначить секретарем блока Тосю Пентковскую.

За высокими заборами женского лагеря (BIA) находился мужской лагерь (BIB), в котором начали возводить четыре здания, два перед их лагерем, два других – в пятистах метрах. Евреи убеждены, что строят фабрики или пекарни. Но они не знают, что возводят под ударами капо четыре крематория, в которых их уничтожат.

Полек тоже убивают газом

Внутри седьмого блока, которым управляет Стефания Старостка, царит тягостная атмосфера. Солнце целый день палит, и совершенно нечем дышать. Стоит невыносимая вонь: кислотный запах дерьма, сернистый – мочи, мускусный запах тел, месяцами не снимающих одну и ту же одежду. Ослабевшие после целого дня работы, загоревшие на солнце пожилые женщины жмутся друг к другу на своих соломенных тюфяках. Они больше не знают, где находятся, не понимают, куда попали.

Лихорадочные, вопрошающие взгляды следят за силуэтом Стефании Старостки, когда она проходит через 7-й блок, останавливаясь напротив нескольких женщин. Ванда Мароссаньи (7524), задержанная вместе со своей матерью Хелен (7523), безоговорочно доверяет Старостке. Они провели несколько месяцев в одной камере в тарновской тюрьме, ей известна история Старостки. Затем Ванда начинает возмущаться, понимая, что блоковая предлагает некоторым старухам записаться в хорошую команду.

Почему Старостка, которая утверждает, что она друг, забывает вписать имя матери Ванды в этот волшебный список? «Я попросила ее: “Пожалуйста, внеси в список и имя моей мамы”. Старостка ответила: “Если ты хочешь, чтобы твою мать отравили газом, то давай!” Я, конечно, отказалась».

Ванда начинает понимать, почему исчезают сотни женщин: истощенные еврейки, пожилые польки, те, кто медленно работает, все эти «бесполезные» рты, от которых Старостка избавляется в своем блоке по поручению эсэсовцев.

Секретарши переезжают

Эсэсовцы совещались восемь дней. Секретарши живут в Биркенау и окружены миазмами женского лагеря. Некоторые эсэсовцы предлагают взять вместо них польских узниц, но Грабнер не соглашается. Еврейки эффективны и покорны. Да, но где их поселить? В каком здании? В мужском лагере? Никогда. Оставить их в Биркенау? Невозможно.

На восьмой день Кристан объявляет секретаршам-еврейкам, что они никогда не вернутся в Биркенау, ничего не объясняя при этом. В конце дня эсэсовский конвой отвозит их в Stabsgebäude Освенцима. Здание не огорожено, его охраняет лишь вооруженный солдат. «Это было обычное строение: три этажа и подвал. Первый этаж использовался как склад оружия. Позже рядом со складом открылась швейная мастерская. На верхнем этаже находились комнаты Oberaufseherin и ее команды», – объясняет Рая.

Schutz Мюллер приветствует их ледяным тоном. «Теперь у вас есть вода. Те, у кого найдут вши, больше не будут работать в команде, они будут расстреляны!»

«Гертруд Венигер отправила нас в прачечную. И мы, разбившись по пять человек, мылись там ледяной водой», – рассказывает Дженни Шпритцер. Женщинам выдали новую одежду: черное хлопчатобумажное платье, фартук того же цвета и новый белый чепец. После этого их провели через лабиринт полуподвальных помещений в подвал, используемый в качестве спальной комнаты. Не могло быть и речи о том, чтобы еврейки спали на одном этаже со своими охранницами. Заключенная-немка Мария Мауль была назначена блоковой.

В спальнях, загроможденных трехэтажными кроватями, было так тесно, что передвигаться по ним мог только один человек. Но еврейки довольствовались и этим малым. Каждой секретарше предоставили кровать с тонким соломенным тюфяком и одеялом.

Взволнованные женщины дрожат, осознавая, что им больше не придется возвращаться в ад. Лучше жить в подвале, чем в отвратительных условиях лагеря. Но их радость омрачена мыслью о тысячах узниц, оставшихся в Биркенау: у них нет ничего, им не принадлежит даже собственная жизнь. В ту ночь, спрятав лица в ладонях, секретарши плакали от горя и одиночества. «Я не могла радоваться. Моя семья оставалась в Биркенау вместе с тысячами женщин, обреченных на смерть», – шепчет Дженни Шпритцер. В течение месяца, – говорит Нора Мейер, – я посылала маме бутылки с водой через еврейских прачек и гладильщиц, которые днем приходили на работу в Stabsgebäude».

У секретарш нет других привилегий. Их рацион составляет суп из брюквы и кусок черного хлеба с опилками, и едят они стоя, на улице, вне зависимости от того, идет ли дождь, ветрено или жарко, потому что так распорядилась Aufseherin Венигер.

Связь с Биркенау была прервана. Подруги и родственницы посчитали, что в эту ночь секретарши были казнены эсэсовцами. «Наша жизнь была лучше, чем у наших подруг, но душевные терзания были невыносимы <…> Мы, секретари, знали точное число мужчин и женщин, убитых в тот или иной день», – вспоминает Рене Веселы.

Кроме того, Aufseherinnen, жившие на верхних этажах Stabsgebäude, ежевечерне развлекались с солдатами СС. Они смеялись, пили и весело танцевали на одном из этажей, который превращался в кабаре[137]. Издаваемый ими шум продолжался всю ночь. Гесс запретил эти ночные вечеринки в 1943 году.

Женская больница

Немецкая коммунистка Герда Шнайдер, 40 лет, была назначена Lagerälteste больницы, организованной в корпусах № 23 и 24. Верная нацистскому мировоззрению, Oberaufseherin ввела сегрегацию пациенток: блок № 23 был отдан немкам, 24-й предназначен для полек. Евреек впредь госпитализировать не разрешалось; они могли посещать только лазарет. Мы мало знаем о прошлом Герды Шнайдер, кроме того, что она прошла через лагеря Лихтенбург, Равенсбрюк и Освенцим. Однако Герда написала сценарий к первому фильму, снятому в Биркенау, «Последний этап»[138], вдохновленному судьбой подруг – Анни Блюмауэр и Штеффи Кунке.

Фон Бодмана заменили на доктора Мейера. Маргита Швальбова поясняет: «Мейер[139] – молодой парень, высокий блондин, который редко проявлял мягкость нрава». Он оставался в лагере до октября, когда его сменил врач СС Гельмут Феттер.

В двух больничных корпусах врачами и медсестрами разрешалось работать только еврейкам и немкам. Польские женщины-врачи приходили лечить больных, но эсэсовцы назначали их в команду уборки. Стефания Костюшко (11987), 49 лет, врач общей практики, арестованная за участие в Сопротивлении и отправленная в Освенцим в июне 1942 года, выносит ночные горшки пациентов в блоке № 24. Маленькая, хрупкая, седовласая, Стефания ставит ведра на пол, чтобы незаметно осмотреть пациентку или прошептать несколько добрых слов умирающей, пока ее не застает врасплох немецкая блоковая Клара, которая выгоняет ее из команды[140]. В конце концов она устраивается на работу привратницей.

Находящийся рядом с больницей блок № 28 был разделен на две части: в передней находились врачебный кабинет и секретариат СС, в задней – лазарет, за который отвечала Орли Райхерт. Чтобы пациентки получили лечение, их должен был пропустить врач СС, затем им нужно было зарегистрироваться в секретариате. Их принимают Швальбова и медсестры. «Эсэсовцы давали нам лекарства по капле, – говорит Маргита. – Нам приходилось лечить больных словами утешения».

В шкафу имеются только основные препараты, а также несколько скальпелей и пинцетов, которые медсестрам приходится стерилизовать над пламенем парафиновой лампы. Полек, получивших травмы на стройке, привозят блоковые или кто-то из Läuferinen. Ни одной из них нельзя обратиться в больницу или лазарет без разрешения главной по блоку.

Секретариатом руководит Гертруда Фринке. Под ее началом работают около двадцати женщин, разделенных на две команды. Ирка Анис (7560), 28 лет, – одна из них. На лагерной фотографии она брюнетка, с волосами средней длины. Ей не обрили голову, хотя она еврейка. Ирке Анис «посчастливилось» побывать в тюрьме, прежде чем она попала в лагерь. Она говорит: «Я работала секретарем со знанием иностранного языка в краковском банке. Затем меня нанял немецкий пивовар, который сделал мне Ausweis, чтобы я могла выходить из гетто. 27 апреля часовые СС остановили ее у ворот гетто: Ausweis был просрочен. «Меня забрали вместе с тремя сотнями молодых людей из гетто, список которых был у немцев». Все арестованные были заключены в тюрьму Монтелупих, а в июне отправлены в Освенцим. «Я начала с работы в команде по разбору завалов и через полтора месяца этого ада подруга, работавшая в секретариате больницы, сумела устроить меня в ночную смену немецкой заключенной Гертруды Фринке, сухопарой женщины в очках». Зачем так много секретарш в медпункте? Потому что Ирка и ее коллеги выписывают свидетельства о смерти на умерших женщин, а таких становится все больше и больше.

Женщинам набивают татуировки

Нацисты решили подвергнуть евреек новому испытанию. Им должны были сделать татуировки. Ни немкам из Равенсбрюка, ни полькам нееврейского происхождения, согласно приказу Грабнера, татуировок не требовалось.

Лишь немногие женщины могут вспомнить дату, когда им нанесли татуировку[141]. Но это делалось примерно на восьмой день их пребывания в Биркенау и, в любом случае, до конца первого месяца. Однажды утром после переклички трое узников в сопровождении часовых вошли в женский лагерь. Первые двое были поляками, третий – словацким евреем, хорошо знакомым девушкам из Братиславы. Он был небольшого роста, с бледно-голубыми глазами, обладал хорошо подвешенным языком и смекалкой. Людвиг Айзенберг[142] (32407), 26-летний уроженец небольшого местечка Кромпачи, где жили девятнадцать еврейских семей.

Татуировщики разложили на столе свои инструменты – банку с чернилами и доску, из которой торчали две иглы. Как только они были готовы, Aufseherinnen приказали девушкам подойти ближе.

«Нужны две иглы, чтобы наколоть точки и создать рисунок. В противном случае точки получатся слишком мелкими, и татуировка со временем исчезнет», – объясняет Людвиг Айзенберг, имитируя жест телеграфиста.

Еврейки потрясены. Татуировки – это вульгарно и низкопробно, к тому же они запрещены Талмудом, Библией[143] и родителями. Татуировки носили только головорезы и уголовники. «Мы превратились в скотину», – рыдают девушки.

Некоторые вспоминают древнееврейскую нумерологию и складывают цифры своего номера. Те, кто получает число 18, что означает Haï, «жизнь» на иврите, цепляются за надежду обрести свободу. Остальные страдают и отдаются во власть неизбежного. Женщины передают татуировщикам карточку, которую получили по прибытии, и укладывают левое предплечье на стол.

«Я умоляла его сделать мне маленькую татуировку, – рассказывает Ципи. – Я хотела, чтобы она была незаметной». А Фрэнсис Манджел Тэк признается: «Я попросила его сделать мне татуировку как можно выше, почти под мышкой». Людвиг сговорчив. Те, кого он татуировал, носят крошечные номера.

Когда 17-летняя Гизела Фурман (4562), родившаяся в словацком городке Вранов-над-Топлёу, которая «находилась под защитой Lagerälteste, потому что чистила сапоги», положила руку на стол, Людвиг поднял глаза и просиял. Это была взаимная любовь с первого взгляда. В заключении Людвиг поддерживал девушку, давал ей хлеб и подкупил эсэсовцев, чтобы Гизела могла войти в регистрационную команду.

Затем татуировщиков отправили в Освенцим – клеймить секретарш, живущих в подвалах Stabsgebäude. Лилли Зонненфельд рассказывает: «Когда нам наносили татуировки, Дженни Шпритцер горько рыдала. Я попросила ее перестать. Мы не хотели доставлять им радость видеть наши слезы. Дженни Шпритцер ответила: “Но как я смогу снова надеть вечернее платье?”»

Мужчины в женском лагере

Напряжение между Лангефельд и Гессом нарастало. Навязав ей Schutz Мюллера, Гесс решил продублировать должность Aufseherinnen тремя грозными эсэсовцами: еще один удар по престижу Лангефельд, которая не хотела эсэсовцев в «своем» лагере.

Первым был Unterscharführer Ганс Руйтерс, 34 лет, уроженец Лотарингии. Вторым – Rapportführer Антон Таубе, угрюмый уроженец Вены, страдающий язвой желудка. Высокий, худой, с руками-колотушками, он следит за женщинами, постоянно избивая их. Узницы боятся его, как дьявола. Третий – Oberscharführer Фредерик Штевиц, слесарь по профессии, злобный и жестокий офицер СС, переведенный в Освенцим в октябре 1940 года.

Регистрация заключеных оказалась в руках Oberscharführer СС Юзефа Хустека[144], 45-летнего уроженца Оттендорфе, Чехословакия. Ноги колесом, выдающаяся челюсть, плохо замаскированная рыжей бородой, бегающие глазки. Некультурный и грубый, он внушал секретаршам такую ненависть, что они прозвали его «Франкенштейн» и Chłystek – «хлыст» по-польски. Как и его отец, он работал на прядильной фабрике, в 1915 году был призван в пехоту, а в 1938-м вступил в СС. Два года спустя он стал часовым в Освенциме, где его заметил Грабнер, который в 1942 году принял Хустека в Politische Abteilung. Хустек сменил фамилию на Эрбер – более немецкую – и стал заведующим отделом регистрации заключенных в женском лагере, когда Штарк решил вернуться к учебе[145].